Жэнь Чжэньли

      Дедушка Лю говорил, что нынче заклинатели летают на мечах, научил печати, но Вэй Баошу не хотелось лететь. В первые кэ пути хотелось насмотреться на незнакомый ему мир, ведь он, по сути, совсем ничего о нем не знал. Вся его жизнь укладывалась в три года, хотя дедушка Лю сказал, что ему явно уже двадцать. Баошу не знал, было ли в его жизни что-то, о чем стоило сожалеть, не знал, встретит ли тех, кто знал его-прошлого. Но для себя он решил: все долги того Вэй Ина были уплачены его золотым ядром. Дедушка Лю ничего от него не скрывал, не скрыл и этот факт. Только головой качал — мол, как же надо ненавидеть и желать унизить, чтобы взять — и вот так поступить. Баошу тренировался и учился, постигая искусство бессмертного мастера, как проклятый, еще и затем, чтобы больше никто не смог повторить с ним это. Кроме меча он был вооружен теперь еще и знаниями о том, как правильно и быстро отступить, если исход битвы явно не в твою пользу, как помочь себе и тем, кто будет нуждаться. В его цянькуне лежало множество лекарств, трав и всего того, что может потребоваться целителю, а сердце пело от предвкушения...       Первые кэ пути. А после тревожно екнуло и заколотилось в ребра, стоило выйти к деревеньке рядом с горой. Вырезанной деревеньке, что больше напоминала разоренный погост: никто не убрал тела, и дикие звери растаскивали кости, неупокоенные духи стенали даже в свете дня, взывая об отмщении. Баошу снял дасюшен и шеньи, закатал рукава оставшейся одежды и принялся за работу.       Он стаскивал в одно место все останки, стараясь уложить их так, чтоб хотя бы комплектность рук-ног-головы сохранялась. Деревенька была крохотной, и управился он до заката, после чего вымылся у колодца, радуясь уже тому, что вода в нем чистая, оделся и взялся за дицзы. Ему нужно было узнать, что здесь произошло, ведь, сколь бы отдаленным ни было поселение, не могло такого быть, чтоб за пару лет — судя по состоянию останков — в него никто не забрел. Это значило, что либо в мире не все ладно, либо... да больше вариантов и не было. Людей убивали — об этом говорили следы на телах. То есть, это был не мор, а война или межклановая усобица. Но кого и с кем — он совершенно не знал, а это могло быть важно для того, чтобы выжить.       Чанфэн выводила мелодию «Памяти», словно ткала полотно, и вскоре Баошу смог увидеть то, что происходило здесь пока еще неизвестное количество времени назад. Увидел, как перепуганные крестьяне прячут детей по домам и прячутся сами, когда в деревню врывается отряд всадников. Судя по одежде, это был отряд клановых воинов, но не все из них были заклинателями. Эти люди были одеты в серое и зеленое, носили сабли-дао, а не мечи-цзянь. Они что-то требовали, а после того, как из нескольких домов, куда воины в серо-зеленом ворвались силой, вытолкали на площадь пятерых подростков в бело-алых, украшенных вышивкой в виде языков пламени и солнца, одеждах, словно взбесились: сабли взлетели и упали, снося головы всем подряд, и подросткам в бело-алом, и тем, кто за них попытался заступиться. Вскоре деревня опустела, убийцы собрали скот и пищу, нагрузили телеги и покинули ее, оставляя за спиной побоище, словно так было и надо.       Увы, заклятье «Памяти» не позволяло ему услышать людей, а читать по губам он не умел. Но клановые цвета и нападавших, и жертв запомнил накрепко. Баошу не мог обещать душам погибших отмщения, но в мелодию «Покоя» вложил все свои силы, умиротворяя их, разрывая связи с телами и отправляя на перерождение. А после сложил очищающую огненную печать — и тела охватил огонь, сжигая в легкий чистый пепел, который вскоре развеял поднявшийся ветер.       Баошу пришлось заночевать в разоренной деревушке, но неупокоенных душ в ней не осталось, а снов он после своей травмы не видел никаких, так что выспался отлично. Поднявшись на рассвете, он набрал воды, позавтракал тем, что дал в дорогу дедушка Лю, и двинулся дальше, идя на север — туда, куда по словам бессмертного отшельника, однажды отправился его воспитанник Вэнь Маоми.       По пути он думал: откуда ему знаком этот знак — стилизованное солнце с кругами внутри, как у стрелковой мишени? Пока не вспомнил, что точно такой же в виде ожога красуется у него на груди. Дедушка Лю еще ругался, что ожог этот оставило какое-то духовное оружие навроде тавра, и ему пришлось изрядно повозиться, выправляя покореженные в этом месте меридианы ученика. Увязать одно с другим было сложно. Баошу знал, что кто-то лишил его ядра, а после выбросил прочь, при том зашив и перевязав рану. От нее остался едва заметный шрамик над даньтянем. Было ли это связано с солнечным клеймом? Дедушка Лю говорил, что ожог выглядел вполне зажившим, в отличие от других его ран. Ох, как же много таилось в той, пропавшей части его памяти! Решив, что разбираться будет по мере накопления информации, Баошу зашагал бодрее.       Он шел и шел, и везде встречал следы едва закончившейся кровопролитной войны. Где-то в разоренные деревни возвращались уцелевшие жители, боящиеся каждого шороха и даже даочжана-саньжень сперва старающиеся прогнать, не желая даже разговаривать с ним — их пугал его меч, завернутый в белое полотно и привязанный за спиной. Но Баошу не был бы собой, если бы не пытался помочь, разговорить, потихоньку собирая из разрозненных кусочков мозаику.       Итак, три года длилась война четырех Великих орденов против пятого. Этот пятый, увы, оказался тем самым, что когда-то начался с клана, основанного Вэнь Маоми, точнее, Вэнь Мао. Времена ли, людская ли алчность исказили некогда достойный Путь воспитанника бессмертного Лю, но Цишань Вэнь сперва вознамерился подмять под себя всю Цзянху, а после был разгромлен и уничтожен. Стараясь смотреть непредвзято, как и полагается целителю, Баошу понимал, что и Вэнь, и четыре других ордена стоили друг друга, агрессией ответив на агрессию. Но сердце его не принимало звериной жестокости обеих сторон. Три года дедушка Лю учил его ценить жизнь, утверждая, что сострадание боги уже вложили в сердце Баошу с избытком, главное, не сжечь самого себя, горя для других, а значит, в первую очередь ценить собственную жизнь.       «Если ты погибнешь — какой в том прок? Ведь твоя смерть будет значить смерти всех тех, кому ты мог бы в будущем помочь — но не поможешь. Учись отделять важное от второстепенного. Учись быть немного жестоким, но не ожесточай свое сердце до камня. Целитель обязан четко ставить задачи перед собой: сперва помочь тем, кто выживет гарантированно, а после тем, кто дождался помощи. Твой взгляд должен быть трезв и остер, чтобы определить первых и вторых. Если у тебя один больной — отдай ему треть своих сил. Если два — отдай им треть своих сил. Если больше — сделай лишь необходимое, чтоб запустить исцеление, но всегда оставляй себе хотя бы треть сил, чтобы не надорваться, и стремись их восполнить в любой свободный фэнь сном, пищей и медитацией. Помни — ты ценен в первую очередь, пока жив. Ценен именно ты, как несущий помощь людям».       Баошу собирался следовать его наставлениям, ценя себя.       Но Баошу не мог не сострадать и не мог не помогать другим. И он шел от деревни к деревне, а слава о молодом, но талантливом целителе летела впереди него. И уже какой-то месяц спустя от даочжана в белом монашеском облачении не шарахались, напротив — к нему выходили, с поклонами предлагали кров и пищу, даже если самим нечего было есть. Уважая чужое гостеприимство, но и соблюдая заветы наставника, он не отказывался: порой исцеление требовало от него больших затрат сил и ци. Не всегда, конечно, получалось соблюдать в этом умеренность, особенно, когда больны или ранены были дети. Детям он отдавал все силы. Но если помочь не мог — говорил прямо, не давая людям ложных надежд. Может, оттого его стали называть Жэнь Чжэньли. Хао, полученное от простых людей, сперва заставляло его смущаться, но вскоре он принял его с достоинством, как следовало принимать признание заслуг.       Хотя Вэй Баошу уже знал, что на севере больше нет клана, который он желал посетить после рассказов дедушки Лю, он все еще шел в том направлении, но теперь не придерживался его строго, делая крюк, если получал просьбу о помощи из селения в стороне от своего пути. Довелось ему поработать изрядно и мечом, уничтожая порождений темной ци, злобы, ненависти и грязной смерти. Очищая могильники, подобные той первой деревушке, он отпускал души на покой, хоронил в огне тела, если они оставались непогребенными. Чем ближе к уничтоженной Цишани был Баошу, тем хуже были картины разрушений и смерти. Победители словно бы вовсе не заботились о том, чтобы зачистить за собой следы. Целые города, сожженные и разграбленные, полные разлагающихся трупов, заставляли сердце Баошу болеть. Порой ему приходилось и самому просить помощи у выживших, чтобы очистить все. Видя, как он устраивает огненное погребение, люди впадали в ступор от страха, и только позже он дознался, что клан Вэнь славился именно этим — властью над пламенем. Приходилось успокаивать людей, рассказывая, что огненной печати очищения его научил бессмертный Лю-шэнсянь, а вовсе не вэньские заклинатели. О том, что основателя Вэнь именно дедушка Лю и учил, Баошу мудро не распространялся.       Среди всеобщей разрухи впрочем попадались и почти нетронутые войной уголки. Но даже там люди были напуганы: заслышав стук копыт по дороге, дрожали от страха, а в небо поглядывали и вовсе с ужасом, словно каждый раз ожидая увидеть клин летящих на мечах заклинателей. Отчасти и поэтому Баошу не вставал на лезвие Чэнъаня: не хотел пугать людей, ведь с земли не разглядишь, монашеские ли на летящем заклинателе одежды, или белое ханьфу клана Лань.       Баошу не знал, к какому ордену он принадлежал ранее, если, конечно, принадлежал, а не был бродячим заклинателем-саньжэнь. Но, наслушавшись описаний, уже не хотел обнаруживать никакой принадлежности. Не было среди заклинательской братии ни единого клана или ордена, что повел бы себя достойно на этой войне. Казалось бы, воюют меж собой именно заклинатели, так при чем тут простой люд? Но нет, объединившиеся против Цишань Вэнь ордена не щадили никого. Впрочем, так же, как не щадили и вэньские солдаты, приходившие на чужие земли и резавшие тех, кто воспротивился власти тогдашнего Верховного заклинателя, Владыки Вэнь Жоханя. Вот чего Баошу не понимал совершенно, ведь процветание земель всегда, от века, зависело от крестьян и ремесленников, от того, будут ли безопасны дороги, по которым поедут торговцы и сборщики налогов. Так в чем был смысл резать простых людей? Выглядело все так, словно безумие одного распространилось на всех, словно зараза, растекающаяся от одного больного. Оставалось лишь надеяться, что война выжгла болезнь.       Но, как показало время, надежда на это была напрасна.