Размышления

      Ах, как злились все эти «пионы», как смотрели на Баошу — словно живьем были готовы сожрать! Вопреки здравому смыслу его это только веселило. Перепалки — очень вежливые, до приторности, до оскомины на зубах — с молодым господином Цзинь стали даже не каждодневными — иногда они прекращались только на то время, что требуется для сна двум сильным совершенствующимся. И то, Баошу мог бы продолжать, но жалел откровенно клюющего носом противника и делал вид, что устал и хочет спать.       Помимо его личного удовольствия эти схватки на языках несли немалую пользу: Баошу узнал нынешнюю ситуацию в Цзянху, как политическую, так и социально-экономическую, а это было очень полезно, ему, в конце концов, предстояло поднять благосостояние клана потом, после, как все закончится. Цзинь Гуанъяо доволен не был — но даже он, поднаторевший в интригах в Цзиньлин Тай, не мог сопротивляться слишком долго, когда Баошу полностью отдавался дискуссии.       Дедушка Лю, обучая его этому тонкому искусству, всегда выглядел так, словно погружается в воспоминания и говорит не своими словами. Словно становится на время одержим чужим духом: менялась поза, наклон головы, тембр голоса. Из рукава появлялся веер — удивительно изысканный как для привычной в логове отшельника вещи, но совершенно явно очень старый, сохраненный лишь с помощью заклятий, наложенных на каждую отдельную бамбуковую планку, бумагу, шпенек и подвеску, и на весь веер целиком. Баошу внимательно рассматривал рисунок на пожелтевшей от времени бумаге: горные пики в туманной дымке, с крохотными павильонами среди зелени и едва намеченными контурами мостов. На обратной стороне веера были выведены знаки, несколько отличавшиеся и от цзягувэнь, и от сяочжуань, которыми он учился писать и составлял начертания талисманов. Они были похожи — но в то же время чужды. Однажды Баошу спросил, что там написано, и дедушка Лю процитировал ему строки, сложенные в чуждом каноне.       «В дымке тумана память скрывает мой дом,       Лица родные вспомнить трудней с каждым днем.       В день, когда я позабуду, как звался мой брат —       Поминальные свечи зажги, даже если я буду дышать».       Баошу не решился расспрашивать дальше: в глазах дедушки, в другое время бывших ясными и совсем не отражавшими его возраст, застыла печаль тяжестью в полтысячелетия. Отчасти именно поэтому он учился искусству риторики с таким рвением — это был его способ помочь дедушке Лю сохранить частицу памяти о дорогом ему человеке, переняв его мастерство. А он — этот неизвестный Баошу заклинатель — был воистину мастером: дедушка Лю говорил с изящной простотой, но когда начинал урок и вживался в чужой образ, становился изысканно-ядовит, жаля и кусая, отыскивая малейшие бреши в защите, в самообладании, в самооценке, раня и добивая словами без намека на брань, с нежной улыбкой, видимой лишь в глазах — остальное прикрывал веер.       Только благодаря этим урокам Баошу сейчас мог спокойно воспринимать то, кем и каким он был в прошлом, не поддаваться на провокации и не идти на поводу чужих желаний. Начиная очередной спор с Цзинь Гуанъяо, Баошу доставал из рукава веер — свой собственный, расписанный рукой дедушки Лю, с начертанными на двух сторонах шелковой бумаги рисунками: бамбук и ива, стойкость и гибкость. Хотя наставник, выписывая тонкие ветви ивы, смеялся и говорил, что скорее готов вложить в этот рисунок символ неукротимо распускающейся весны своего Котишки, ведь там, в дольнем мире, будет множество прелестных дев и юношей. Пока что о весенних играх Баошу некогда было даже задуматься, хотя госпожа Хайтан — семихвостая хулицзин, жившая на горе в собственном уединении, в милости своей дала ему несколько теоретических уроков.       Но Баошу никогда не прикрывал веером свое лицо, только играл им, то раскрывая, то складывая, постукивая по ладони, обмахиваясь, жестикулируя. Знал, что это приводит собеседника в какое-то странное пограничное состоянием между бешенством и восхищением — и пользовался им.       Постепенно складывалась картинка — и была она неприглядна.       Итак, в войне, точнее, в кампании «Низвержение Солнца» победили четыре Великих ордена. Волки разорвали тигра — и превратились в шакалов, дерущихся за остатки его добычи. После войны сплоченность рассеялась словно дым. Два из четырех орденов до начала войны пострадали от Цишань Вэнь сильнее прочих, потеряв не только глав, но и множество адептов и сожженные резиденции — это Юньмэн Цзян и Гусу Лань. Третий — Цинхэ Не — потерял только старого главу, но это случилось за пять лет до начала конфликта, и в войне участвовал уже новый глава, неистовый Чифэн-цзунь. Баошу передергивало внутри от одного только хао этого человека: результат исполнения его приказов он видел и хоронил лично.       Самым сильным остался Ланьлин Цзинь, и теперь он методично, аккуратно выдавливал жизнь из ослабленных соседей, навязывал свое мнение, свою «помощь», свои условия в торговых договорах. Ну а его глава замахнулся ни много ни мало на титул Верховного заклинателя, прежде принадлежавший Владыке Вэнь. Баошу похмыкал про себя: если никто не отмахнет чересчур длинные загребущие руки золоченой твари, так все и случится. И вместо жадного до крови и власти безумца над Цзянху будет стоять жадный до власти и денег интриган, что, пожалуй, еще хуже. Должен ли он влезать в это болото? Нет. Лишь настолько, насколько это потребуется, чтобы вызволить Вэнь Цин и вернуть своему клану земли и поместье. Сможет ли он избежать этого? Тоже нет: его клан, пусть и крошечный, пусть и будет носить другое имя, но прошлое ему не забудут еще долго. Слишком много взглядов будет направлено на них, чтобы суметь отгородиться от политики. И, учитывая судьбу малых кланов при Владыке Вэнь, учитывая стремления Цзинь Гуаншаня, молчать в рукав и подчиняться будет одной из провальных стратегий.       Выступать и выставляться, не имея должной поддержки — тоже. Обеспечить себе поддержку Великих орденов? Баошу просто с души воротило, хотя он мог. Он мог предложить тем же Не помощь с обузданием их кланового недуга, мог сыграть на прошлых привязанностях и связях Цзян, договориться с Лань об обмене опытом в целительских техниках.       Не мог.       Играя «Память», он слишком хорошо видел, что делали все они — и далеко не только с заклинателями и воинами, носившими знак алого солнца. Справедливости ради — не только они. Справедливости ради — они отвечали на удар. Но пока он не мог. Ему нужно было время для того, чтобы разобраться, нужно было увидеть этих людей лично, поговорить с ними тоже лично. И уже после — решать.       Обиднее всего было осознавать, что даже собери он вокруг себя десятки глав мелких кланов, таких же как... пусть будет Вэньюй Вэй — надо же как-то называться? — их голоса прозвучат не громче комариного писка. В Совете все решают Великие кланы. Даже у середнячков — по землям и количеству адептов — даже если они объединятся, влияния будет не так много. Да и не объединятся они против Великих — у каждого такого середнячка масса связей, торговых договоров, родственных отношений или матримониальных планов касаемо Великих орденов.       — Вы собираетесь стоять против всего мира, господин Вэй? — доведенный до белого каления Цзинь Гуанъяо отбросил маски и спрашивал прямо, пользуясь тем, что они едут под куполом заглушающего талисмана.       Баошу распахнул веер и повернул к нему той стороной, где зеленели веточки ивы, молча улыбаясь.       До Ланьлина оставалось еще три дня пути. Целых три дня.