Золото и яшма*

      Отряд господина Шапочки неторопливо, с каким-то даже высокомерием двигался по широкой, вымощенной толстыми досками улице, запруженной народом. Баошу, придерживая своего жеребца рядом с Цзинь Гуанъяо, опасался, что тот пошлет кого-то из подчиненных разгонять толпу кнутом, но перед конниками люди расступались сами, прижимаясь к стенам, кланялись — а за спинами отряда набирала силу волна пересудов. Ну еще бы: отсутствовавший почти луну третий молодой господин Цзинь вернулся. Баошу слышал и вопросы о том, а кто это в белом с ним рядом, но делал вид, что не слышит, рассматривая столицу земель Цзинь.       С «парадного входа» Ланьлин был красив и богат, как и следовало ожидать. Дома в два, а то и три этажа, крашеные алой киноварью колонны галерей и резные украшения стен и крыш, пурпурные ворота богатых домов чиновников и знати, ослепительно бликующая синяя черепица двух храмов по сторонам огромной площади перед величественной стеной резиденции ордена и зелено-золотая — за нею. Стена закрывала почти все постройки, видимые с земли, но, должно быть, с меча Цзиньлин Тай — Башня золотого Цилиня — выглядел ослепительно красивым. Баошу было интересно, что бы он смог увидеть, взлети он над Ланьлином на мече. Рассмотрел бы он с высоты бедняцкие кварталы, серо-бурые от грязи и времени? Ветхие разваливающиеся сараи и серые короба припортовых складов, крепкие стены строительных доков? Смог бы взгляд прочертить линию внешних и внутренних стен, разделяющих людей на бедноту и богатеев?       Врата резиденции были распахнуты, но проем перегораживала решетка из прошитых бронзой кедровых брусьев, которая начала медленно сдвигаться, лишь когда отряд вступил на площадь, и освободила путь как раз к тому моменту, как копыто белоснежного жеребчика третьего молодого господина Цзинь коснулось каменной отмостки под надвратной башней. Баошу бросил взгляд вперед и изумленно выдохнул, рассматривая гигантскую лестницу, украшенную барельефами и клумбами с благоухающими пионами, золоченой резьбой и парчовыми коврами. Вряд ли это было в его честь, так что следовало признать: величина желания ланьлинского клана пустить золотую пыль в глаза больше священных вершин У Юэ.       У подножия лестницы отряд спешился и разделился: четверо заклинателей со знаками отличия старших адептов остались с ними, остальные, ведя лошадей в поводу, отправились куда-то вдоль стены, должно быть, в казармы, или что там предназначалось для отдыха рядовых адептов в этом ордене. Цзинь Гуанъяо перед лестницей слегка помедлил, если бы не наблюдательность, Баошу бы и не заметил этой заминки и потемневшего взгляда, на волос сдвинувшихся бровей. Должно быть, дворцовая лестница у Шапочки вызывала какие-то не самые светлые воспоминания, но мгновение прошло, и он, приглашающе поведя рукавом, принялся подниматься. Баошу последовал за ним, отставая на пару ступеней.       Он не считал ступени, но их было явно не меньше сотни — три огромных пролета возносились прямиком к небу, на фоне которого сверкал золочеными коньками крыш гигантский павильон. Над резными дверями красовалось название «Зал Сияющей Безмятежности». Пришлось прикусить губу, чтоб не засмеяться — сколько выспренности! Опустил взгляд на сияющий, словно натертое зеркало, алебастр платформы, служившей основанием павильона, на девять священных ступеней, покрытых золотым шелковым ковром с вытканным узором пионового цветка в центре. Хорошо, что в последние дни их пути погода стояла тихая, солнечная, и единственным, что пятнало сапоги Вэй Баошу, был легкий налет пыли. Не хотелось пачкать такое великолепие, дедушка Лю говорил, что гость, ведущий себя как свинья, заслуживает быть заколотым, как оная же. Иногда в нем, неизменно спокойном и мирном, словно просыпался кто-то неистовый и жестокий, но случалось это нечасто. Однако Баошу мотал на ус и изрекаемые этим кем-то откровения: могли пригодиться.       Дошедший до дверей третий молодой господин Цзинь оглянулся, цепко осматривая целителя на предмет впечатлений, и Баошу не стал его разочаровывать — изобразил восхищение, округлил глаза и даже чуть приоткрыл рот. И внутренне захохотал, как яогуай, когда Шапочка едва заметно поморщился.       «Переигрываете, Жэнь Чжэньли», — безмолвно сказали ему фениксовые глаза цвета крепко заваренного улуна.       «Все для вашего удовольствия, Ляньфан-цзунь», — рассмеялись в ответ те, что таили в туманной глубине отсвет стали.       Слуги, стоящие у дверей, толкнули резные позолоченные створы, и на заклинателей словно выплеснулась тяжелая волна множества голосов, перезвона струн цитры и пипы, переливы сяо и сюня, запахов пищи, вина, благовоний, притираний, пота и почему-то грозы. Баошу кашлянул в рукав и под его прикрытием начертал знак барьера — не хотелось маяться тяжелой головой от духоты, тут даже ци не спасет.       Он взглянул вперед, за полупрозрачные занавеси и киноварно-золотые резные колонны, разграничивающие огромный зал. Там, у южной стены, перед драгоценной шелковой ширмой с рисунками распустивших хвосты павлинов, на возвышении расположился трон, искусно изображающий все тот же пион. Человек, восседавший на нем, был молод лицом, весьма изысканно одет, его лоб украшала киноварная метка, как и у Шапочки, лисьи глаза точно такого же оттенка, что у Цзинь Гуанъяо, казалось, приветливо улыбаются, но нижняя часть лица была прикрыта богатым веером, и почему-то Баошу казалось, что за ним прячется вовсе не улыбка.       По сторонам от широкого прохода, украшенного драгоценными яшмовыми вазами с вездесущими пионами, в котором сейчас замерли в прерванном танце девы, непозволительно легко одетые — Баошу сказал бы, скорее, раздетые, — на чуть более низких возвышениях-террасах стояли ряды низких столиков, за которыми восседали, по всей видимости, главы кланов и орденов. За их спинами, уже на уровень ниже, располагались их свиты. Слуги в горчично-персиковых одеждах почтительно склонялись в проходах, готовые наполнить гостю чашу или поднести новое блюдо. Людей было никак не меньше сотни, и все глаза очень скоро обратились в сторону нежданных гостей.       Цзинь Гуанъяо прошел на середину зала, стайка танцовщиц порхнула прочь от одного только короткого жеста хозяина пира, уступая ему и следующему на два шага позади Баошу дорогу. Молодой господин Цзинь почтительно поклонился, Баошу не отстал от него ни на мяо.       — Сын. Вижу, ты исполнил порученное, — прозвучал звучный, красивый, но до неестественности приторный голос.       — Досточтимый отец, этот недостойный сын отыскал и привез того, кто именуется Жэнь Чжэньли. Этого почтенного целителя зовут Вэй Баошу.       Баошу разогнулся из поклона как раз вовремя, чтобы заметить яркую россыпь лиловых искр и резкое движение вскочившего на ноги молодого мужчины в пурпурных одеяниях, и услышать хруст раздавленной в ладони нефритовой пиалы, прозвучавшей оттуда, где траурно-белым пятном выделялась группа из трех заклинателей.       — Что же, добро пожаловать в Цзиньлин Тай, господин Вэй, — веер сложился, являя холодную, безуспешно прикидывающуюся радушной, усмешку на чувственных губах главы Цзинь.       — Этот Вэй польщен приглашением.       — Вэй Усянь!       — Вэй Ин! — слились воедино два голоса. Баошу не повел и бровью. Это были не его имена. Больше не его.