Ветер гасит волны

      — Похоже, Жэнь Чжэньли не оправдывает свое имя, — усмешечка на губах главы Цзинь стала невыразимо гадкой, но Баошу только улыбнулся:       — Уважаемые главы, вероятно, с кем-то спутали этого скромного целителя. Или знали прежде, до того, как этот Баошу потерял память.       Он развернулся сперва к мужчине, на руке которого рассыпал пурпурные искры и молнии перстень с крупным лиловым камнем, поклонился со сдержанным почтением, потом поклонился тому, что был в белом и с налобной лентой, очевидно, из Лань:       — Этот просит прощения, но не сможет ничем помочь уважаемым главам — этот Вэй Баошу ничего не помнит о своей прежней жизни. Сейчас этот — целитель-саньжэнь, точнее, теперь уже глава клана Вэй. Ученик бессмертного Лю с Сокрытой горы.       Тот, что был из Лань, с прозрачными глазами, похожими на чацзин, почти зримо пригас, отступил и поклонился, молча сел на место. Второй, судя по лотосовым узорам и цветам ханьфу — Цзян, наверное, тот самый Цзян Ваньинь, в котором сейчас билось старое золотое ядро Баошу, только скривил губы, сжал в ниточку. Баошу мысленно пожал плечами — он не умел слышать чужие мысли и не знал, что там себе надумал его бывший... шиди, кажется? И понятия не имел, отчего от этого человека едва во все стороны не хлестало злостью и ци. Баошу ничем не был ему обязан, скорей уж наоборот, но заявлять об этом во всеуслышание, тем более сразу после того, как всеми силами пытался дистанцироваться? Глупо.       — Глава клана Вэй? — уловил главное хозяин пира.       — Так вышло, что я взял под свою руку Цзычаньскую ветвь погибшего клана Вэнь... — начал Баошу и вынужденно умолк.       В зале словно очутились не благородные заклинатели, а базарные торговцы, так шумно стало — заговорили, закричали даже, разом все. Баошу недоуменно повел взглядом по лицам. И это главы кланов, предводители орденов? Что за нелепость...       Баошу стоял спокойно, выпрямив спину и развернув плечи, слушал, но не позволял чужой брани запятнать себя, как не позволял грязи испачкать свои белые одежды. Не улыбался — чему уж тут улыбаться? Сложил руки, спрятал в рукава, и молчал. Ждал, пока накричатся.       Ждать пришлось долго — отчего хозяин Цзиньлин Тай не останавливал гостей, было неясно. Может, думал, что этот ор выведет Баошу из себя? Кого другого, наверное, это в самом деле могло задеть, раскачать спокойствие. Баошу предполагал нечто подобное, готовился загодя, перед тем, как въехали в город, потихоньку разжевал «зерно ясности» — их с дедушкой Лю творение. Не успокоительное, голову не туманило и не давало зайтись сердцу, наоборот, даровало кристальную чистоту мыслям и способность четко запомнить все происходящее, чтобы после, в медитации, пересмотреть воспоминания и вычленить все важное. Так что он стоял, слушал, смотрел, уделяя особое внимание главам Великих орденов.       Он смог понять, что тот Лань, с глазами, как из чацзина, главой не был. И то, что третий из праведников — еще молодой, но очень старательно кутающийся в личину умудренного опытом старца, с ничуть не красящей его утонченное лицо куцей бородкой — тоже не глава. Хах, до белоснежной бороды дедушки Лю, тоже скрывающей вечно молодое, но все же взрослое, полное мужественной красоты лицо, его черному мочалу было далеко, топорщащиеся волоски казались неумело прилепленными на идеально гладкую, юношески свежую кожу — этот заклинатель, кажется, едва-едва перешагнул порог в полвека, а то и не дошел до него еще. Немудрено, что так старался казаться старше, чем есть. Но зачем? Он же сильный совершенствующийся, ему все равно не поможет. Если не вляпается в темную пакость, светить ему юным лицом, — если верить дедушке Лю, а не верить не было предпосылок, — еще столько же, пока не оформится полностью, не обретет черты зрелости.       Глава Лань же и вовсе казался еще совсем юным, хоть и выглядел постарше второго. Возраста ему добавлял взгляд — цепкий, внимательный, но при том кажущийся очень теплым. Баошу сосредоточился и понял: это от цвета глаз. Глаза у главы Лань были словно подсвеченная летним солнцем вода глубокого торфяного озера. Гули в таких озерах водились знатные!       Лань, к слову, в базарный ор не вступали, молчали, только время от времени переглядывались, будто ведя безмолвный диалог. Двое младших — старший хмурился и двумя ладонями покачивал гайвань, словно бы сдерживаясь.       Отвернувшись от них, Баошу принялся рассматривать главу Не. Мощный, высокий, на широченных плечах парадное ханьфу едва не трещало. Юное лицо не красила гримаса ненависти, да и черты были тяжелыми, словно вырубленными из камня. Северянин, этим все сказано. Сабля в украшенных бронзой ножнах лежала рядом — он чувствовал ее ярость, сплетающуюся с яростью человека. Рядом с ним сидел заклинатель то ли действительно старше, лет восьмидесяти, то ли просто слабее, отчего выглядел ровесником дедушки Лю, если бы тот сбрил свою бороду. Но черные волосы не были тронуты сединой. А чуть позади, будто прячась и стараясь быть понезаметнее, расположился юноша, наверное, возраста Баошу, если не младше — понять было тяжело, смешение черт порождало очень своеобразную красоту, диковатую, словно цветок шиповника, едва раскрывшийся и усыпанный капельками росы. Юноша этот смотрел на Баошу так пристально, что прожег бы дыру в его одеждах, не будь они расшиты защитными сутрами. Боль и радость, толика надежды... Они были друзьями в той, потерянной жизни? Юноша прижимал к груди веер, сжимая его так крепко, что побелели пальцы. Баошу позволил себе улыбнуться ему, едва-едва заметно, и посмотрел на сидящего напротив главу Цзян.       Цзян Ваньинь. А-Нин рассказал ему то, что знал или слышал от других об отношениях того, умершего под илинской горой Вэй Усяня и его шиди. Баошу допускал, что мог быть очень привязан к этому человеку, раз уж отдал ему свое золотое ядро, вытерпев пытку в день и две ночи. Допускал также и то, что привязанность эта строилась скорее на чувстве долга, нежели на братской любви. Слухами полнилась цзянху, а А-Нин, как оказалось, был внимательным и достаточно незаметным и обманчиво безобидным, чтобы при нем не принижали голоса, пересказывая сплетни. Но он честно предупредил Баошу, что все им слышанное могло быть исключительно мерзким злословием. А того, что он видел своими глазами — как именно обращались друг с другом наследник Цзян, тогда, вернее, уже никем не признанный глава погибшего ордена, и его единственный адепт, — было на самом деле немного. Цюнлинь говорил, что воли к жизни у Цзян Ваньиня после потери золотого ядра не осталось вовсе. Не помогли никакие уговоры и даже угрозы, не помогло упоминание того, что в Мейшани ждет брата напуганная и такая же осиротевшая сестра, что если очень сильно постараться, можно развить новое золотое ядро. Он словно бы лежал и ждал, когда ему на подносе подадут и ядро, и силу. Еще А-Нин рассказал, что в лапы Сжигающего Ядра Цзян Ваньинь попал не просто так, а якобы бросившись на выручку тому Вэй Усяню, чтоб отвести от него вэньский патруль. Баошу едва не разбил себе лоб ладонью, а язык аж свербел отвести душу и хорошенько выругаться, но он не позволил себе. Глупый, исключительно глупый поступок. Мог быть продиктован в самом деле братской любовью, вот только в итоге искалечил разом две жизни. А впрочем, не случись всего этого — разве встретил бы Баошу своего дедушку Лю? Разве научился бы всему, что знал и умел теперь? Нет, все, что произошло — к лучшему.       Не давала покоя Баошу только какая-то мелкая заноза, словно загнал ее чужой злой взгляд и даже не под кожу, а в самую мышцу, до кости загнал. Но в чем дело, сходу было не разобраться. Он, конечно, почти отрешился от шума, погружаясь в поверхностную медитацию, не закрывая глаз, но отсекая мельтешение на краю зрения, не затыкая ушей, но не слыша все еще чересчур громких голосов глав. Однако «заноза» все равно чувствовалась.              За время пути в Ланьлин он много чего передумал, и так, и эдак раскладывая возможные поступки и последствия. Что важнее: безопасность клана или его принципы? Может ли целитель ненавидеть тех, кого лечит? Ненависть отравляет, искажает ци в целительных плетениях, превращая ее в медленный яд. Травить кого-либо и себя в первую очередь Баошу не собирался. Пусть мертвые упокоятся с миром, а живым нужно жить. И если его клану для выживания потребуется, чтобы его глава смирил свою ненависть к убийцам, он так и сделает.       В конце концов, в том, что эта война вообще началась, виновен был только один человек, а бросать в него камни было плохо, непочтительно к предкам, да и вообще бесполезно, потому как он уже мертв. Дедушка Лю велел отпускать обиды и злость, не копить их в себе. Судя по тому, что Баошу видел вокруг, все эти люди только то и делали, что собирали, словно скупцы жемчуг, свои реальные и мнимые обиды, а после упивались ими, часами перебирая и докапываясь от новых до старых, которым уже не один год, а то и десяток лет. При том не умея даже разграничить, где истинный обидчик, а где просто желание уничтожить всех, кто носит похожее родовое имя.       Успела бы, наверное, сгореть целая палочка благовоний, пока Баошу слушал этот базарный галдеж. Потом ему надоело, и он достал из рукава Чанфэн, вскинул ее к губам и заиграл «Безмятежность», вкладывая в мелодию не особенно много ци. В него тотчас впились три взгляда... четыре... потом он перестал считать. Но первыми были, конечно же, Лань. Мысленно он фыркнул: могли бы и сами успокоить разоравшихся не на шутку глав. Уж наверняка в ордене, славящемся своими музыкальными техниками, нашлось бы что-то, аналогичное его «Безмятежности». Баошу придумал эту мелодию, когда пришлось успокаивать паникующих жителей небольшой деревушки. Помогло тогда, помогло и теперь. Шум унялся, и флейту от губ Баошу отнял только тогда, когда в зале повисла блаженная тишина.       — С позволения достопочтенных глав, этот продолжит?