Имя для безымянного

      А-Нин сказал, что безымянный уже вне опасности, его рана хорошо заживает, а залатанная Баошу сердечная жила и вовсе не чувствуется раненой. Сам Баошу пришел к своему пациенту только на третий день, когда полностью восстановил силы. Тот, казалось, дремал, но на шорох открывшейся двери распахнул глаза, узнал вошедшего и слабо улыбнулся:              — Жэнь Чжэньли...              — Здравствуй. Рад видеть, что тебе уже лучше, — Баошу устроился на подушке рядом с постелью, взялся за изящное, но жилистое запястье, исследуя пульс и биение ци в духовных венах.              После — всмотрелся в рисунок ауры, нахмурился: если два из трех обетов уже истаяли, то третий — точнее, тот, самый жуткий, связанный с посмертной волей, все еще цеплялся за шан-даньтянь, призрачными тяжами проникая в точку байхуэй, словно присосавшийся к разуму паразит.              — Что-то не так? — нарушил молчание безымянный.              — Не так. Ты все еще цепляешься за то, кем ты был. Не можешь отпустить чужую волю и чужое желание.              Глаза феникса подернулись пленкой слез, а губы задрожали в попытке сложиться в улыбку. Баошу успокаивающе сжал в ладони чужие пальцы.              — Я знаю, что это очень трудно. Отпустить прошлое, помня о нем — почти невозможно, но «почти» не равно «абсолютно». Есть ритуал, и я предполагал, что он понадобится. Но, как и любой иной, связанный со столь глубоким вмешательством в духовную структуру тела, он требует осознанного согласия от тебя. И осознанной же, согласной работы вместе со мной, серьезных усилий.              — Расскажи, — потребовал безымянный, вцепляясь в его ладонь. — Я должен знать...              Баошу обхватил его кисть двумя ладонями, согревая, заговорил, объясняя последовательность ритуала и значение каждого действия. По дрожи пальцев в ладонях понимал, что пугает — и объяснял снова, еще раз, проще, понятнее: зачем, почему именно так, а не иначе. Пока не услышал тихое, едва-едва различимое:              — Я согласен.       

***

      В деревеньке был свой собственный храм — крохотный, но ухоженный. Когда клан Вэй появился здесь, с храмом и женщинам, и мужчинам пришлось повозиться больше всего, отмывая следы жестокой резни: пытаясь спастись от вторгшихся воинов Не, жители деревушки бежали туда, в надежде, что перед ликом богини милосердия захватчики не станут убивать... Напрасно: статуя Гуаньинь была в запекшейся крови от лепестков лотоса до края головного украшения, стены — в зарубках от сабельных ударов, алтарь расколот. Но сейчас храм был отмыт и подновлен, даже столбы и опоры крыши были подкрашены найденной в деревушке киноварью, а крыша перекрыта свежей самодельной черепицей.              По просьбе Баошу храм украсили поздними цветами, за благовониями он «сходил» в Ланьлин, ради скрытности сменив свой отшельничий наряд на скромное серое ханьфу, пожертвованное одним из дядюшек. Заодно и по рынку пробежался, закупив кое-каких продуктов, забив до отказа аж четыре цянькуня. И, конечно же, наслушался сплетен на год вперед: Ланьлин гудел, словно потревоженное гнездо диких пчел, обсуждая то, что случилось в Цзиньлин Тай. И явление Зверя сечжи, и смерть главы Цзинь, и ранения прочих глав — и число пострадавших варьировалось от сорока до тысячи, хотя в пиршественном павильоне было не больше ста, а если считать со слугами — то полутора сотен человек. Баошу прислушивался, пытаясь вычленить из преувеличений крупицы истины. Удивительно, что не нагромоздили еще с десяток смертей на ту одну, но здесь слухи оставались необычайно правдивыми: убит небесным Зверем только неправедный глава Цзинь. Хотя того же Цзян Ваньиня людская молва успела лишить обеих ног и рук, а главе Не приписали и вспоротый живот, и лишение языка, и вырванное, съеденное и выплюнутое сечжи сердце. Баошу только головой покачал, изумляясь человеческой фантазии. Все, что угодно, кроме правды.       О пропавшем третьем молодом господине Цзинь тоже говорили. И тоже самое разное: от вознесения (сказавшего подняли на смех всей толпой) до правдивой версии, согласно которой приведенный в Цзиньлин Тай Жэнь Чжэньли забрал его, тяжело раненого, с собой. Целителя обсуждали тоже, Баошу фыркал, кусал губы, посмеивался, возмущался, но молча. Кем только его не честили! Разве что демоном не назвали, а вот аватарой кого-то из богов — да, было. Он предвкушал, как расскажет все это дедушке Лю, и с трудом давил в себе хохот.              В Вэньюй он вернулся к вечеру, отдал покупки А-Нину и А-Цин, переговорил со старейшинами, уверился, что к рассвету все будет готово и ушел в лес. Ему нужно было помедитировать, очистить душу и настроить потоки ци на предстоящий ритуал.       От него потребуется много сил.       Куда больше, чем в том ритуале, где он принимал А-Юаня своим сыном. Принять маленького ребенка гораздо проще, тем более что Юань и без того привязался к нему, не отпуская от себя все те дни, что Баошу провел тогда в Вэньюй. И до ритуала с губ крохи легко срывалось вперемешку то «Шу-гэ», то «а-де», и сейчас, когда он вернулся, сын узнал его мгновенно и тут же полез на руки, одновременно и дуясь, что его не было так долго, и радуясь, что папа вернулся. Из Ланьлина Баошу принес ему соломенных бабочек, резного сандалового кролика и маленький деревянный меч. И целый вечер таскал на бедре не желающего отлипать малыша, пока не уложил спать.       Уходя в глубокую медитацию, Баошу улыбался.       

***

      В отведенную безымянному комнатку он вошел перед самым рассветом, не зажигая фонаря или свечи. Навстречу ему горячечно блеснули чайные глаза, потянулась дрожащая рука, и он помог сесть. Распустил слабо заплетенные в косу волосы, даже в предрассветной темноте имевшие золотистый отблеск. После ритуала... После ритуала они будут отрастать совсем другими — полуночно-черными, непослушными, неукротимыми без масел и жесткой щетки из конского волоса.              — Готов?              Безымянный кивнул и откинул голову назад. Баошу вынул из рукава узкий, чуть изогнутый нож — обычно он срезал им травы, но сейчас острое лезвие осторожно коснулось лба над кромкой волос и легко срезало первые волоски.       Пряди падали на пол с едва слышным шорохом, дыхание безымянного становилось частым и поверхностным, но он держался, одними губами повторяя сутру очищения сердца. Когда упала последняя прядь, сердечный ритм и дыхание выровнялись, стали спокойными и глубокими.       Без волос он казался совсем ребенком, смешно и трогательно топырились аккуратные розовые уши, казалась тоньше и беззащитнее шея с остро выпирающим кадыком. Баошу знал: этот юноша был младше него, младше даже А-Нина. Не знал, когда именно был его прошлый день рождения, но теперь им будет этот — восьмой день шуанцзян.       Укутав безымянного в одеяло, он поднял его на руки, не потревожив и не прервав его транса, вышел в сумерки, как раз к этому моменту окрасившиеся нежным светом зари. Для тренированного тела ноша была не слишком тяжела, да и выглядел юноша слегка истощенным, словно работа на благо его бывшего ордена не давала ему ни отдыха, ни сна. А-Нин, осматривавший его, со злостью отметил несколько травм, полученных, судя по всему, незадолго до того, как его отправили за Баошу, что означало, что в ордене безымянного не просто не любили, а еще и позволяли себе издеваться физически. Баошу больше не испытывал ни малейшей неуверенности в правильности своего решения.              Остановившись в центре площади, Баошу осторожно развернул свою ношу, отбросил одеяло подальше и поставил юношу на ноги, придерживая, прислонив спиной к груди. Нанес на ладони себе и ему по тонкой царапине — ровно такой, чтоб выступила кровь, крепко стиснул обе ладони. И окутался пламенем, что не трогало его, но мгновенно слизнуло с безымянного нижние одежды, незамеченные Баошу волоски, ресницы и брови, редкие мягкие кудряшки в паху, обнажая, делая еще более похожим на новорожденного этой полной телесной чистотой и лишенностью взрослых черт. Пламя угасло, словно впитавшись в его тело, и в храм Баошу внес его на руках, опустил в бадью, наполненную водой, сохраненной теплой с помощью талисмана. От вылитой из ладоней на него воды юноша очнулся, ахнул, подтянул к себе колени.              — Перед богами, перед Небом и Землей, перед духами предков я, Вэй Баошу, говорю — это мой брат, моя кровь.              Под следующую горсть воды юноша запрокинул лицо, словно в надежде, что Баошу не заметит смешавшихся с ней слез.              — Правом старшего в роду я, Вэй Баошу, нарекаю моему брату первое имя — Лу. Отныне он — Вэй Лу.              Теперь, когда он видел, что последние следы проклятья посмертной воли из духовного тела юноши стерлись очистительным огнем, он мог сделать это — оставить ему немного прошлого. Сейчас оно уже не сможет навредить.       Он поднялся, взял с алтаря приготовленное полотно, развернул и помог выбравшемуся из бадьи Лу закутаться. Снова поднял его на руки и вынес из храма, на площади подобрал одеяло и укутал еще и в него с головой, чтоб не застудить — рассветный воздух был колко-ледяным, на траве и деревьях сверкал в первых лучах солнца иней.              — С днем рожденья, брат.              Из одеяльного кокона донесся тихий всхлип.              — Когда твои волосы немного отрастут, проведем гуаньли, и я дам тебе взрослое имя. Это, наверное, будет весной. После ритуала все отрастает быстро, не переживай.              — Я вовсе не из-за волос, — тихо пробормотал ему в плечо новонареченный Вэй Лу. — Просто... Мы теперь взаправду братья?              — Взаправду, — усмехнулся Баошу. — По крови, по клятве. А еще у тебя есть племянник, когда придешь в себя, я тебя с ним познакомлю.              Вэй Лу вскинул голову, выпутываясь из одеяльного кокона, заглянул ему в лицо широко распахнутыми глазами — они больше не были цвета крепко заваренного улуна, в радужке, видимой так близко, мешались тонкие лучики серого, голубого, зеленого, даже янтарного цвета, отчего она казалась выточенной из переливчатого фэнбао.              — Племянник? Твой сын?              — Да. Его зовут Юань, Вэй Юань.              Острый холодный нос снова уткнулся ему в плечо, и надо было обладать воистину звериным слухом, чтобы уловить прерывистый шепот:              — У меня есть старший брат и племянник... У меня есть семья...