Простые и сложные дела главы Вэй

      После ритуала Вэй Лу поправлялся стремительно, меняясь просто на глазах. Словно вместе с именем сбросил с себя старую кожу. Хотя никто из Вэй не обольщался — это все еще та же змея, просто узоры на ней новые. Но Баошу был уверен: даже змею можно приручить, приучить к теплу рук, к тому, что нет нужды жалить эти руки.       Он говорил с Лу, много, часто, не давая ему ощутить себя брошенным и одиноким, познакомил с А-Юанем и доверил заниматься с мальчиком тем, что такой маленький ребенок мог воспринять — простые развивающие игры вроде распутывания нитей с нанизанными бусинками, лепка чего-нибудь из глины, игры в воде — после этой лепки... Баошу видел, как начинали светиться глаза Лу, стоило ему понять, что старший брат в самом деле доверяет ему сына. Да — не родного, да — принятого по тому же обряду, но за Юаня Баошу был готов убить, если потребуется. И Лу это очень хорошо понимал.       Но игр с ребенком Лу не хватало. Он привык быть занятым по самый верх своей ушамао, и даже еще не до конца отпустившая слабость после ранения не казалась ему достойной причиной отлеживать бока.              — Лу, ты не веришь мне или А-Цин? — в конце концов возмутился Баошу.              Юноша виновато опустил голову.              — Верю... Но я мог бы помочь...              — Мог бы. И обязательно будешь, когда я пойму, что не потеряю тебя потому, что пошел на поводу и виновен в том, что ты перенапрягся и разбередил рану.              — Но она ведь уже...              Баошу положил ладонь ему на грудь, поверх повязки. Прислушался к ци, исследуя сердечную жилу.              — А-Лу. Тебя ранил сечжи, ранил опасно близко к сердцу, его рог разорвал сосуд основного кровотока. Ты чудом остался жив, понимаешь?              На его ладонь легли две прохладные, подрагивающие, прижимая крепче.              — Да. И это чудо — мой старший брат и его невеста.              Баошу залился краской и закусил губу. Он в самом деле признался А-Цин в том, что даже под техникой подавления эмоций умудрился в нее влюбиться. Да, он сделал это красиво — уведя ее в лес, на найденную неподалеку полянку с лиловато-розовым морозником, из-за заморозков его цветы стали похожими на полупрозрачное стекло или розовый хрусталь. Они все еще были ядовиты, но уже не опасны. А-Цин после хихикала, что только Баошу мог привести ее на свидание на поляну с ядовитыми цветами и признаваться в любви среди них. История мгновенно стала известна всему клану.       Теперь А-Цин считалась его невестой, хотя и попросила время подумать. Баошу знал, что у нее был серьезный разговор с бабулей Нюйлин и старейшинами, но не лез. И не намерен был торопить ее в принятии решения, пока не разберется окончательно с правами на Цяньцао и возвращением туда. Деревушка Вэньюй, конечно, была защищенным и безопасным местом, но дом его клана был в Цзычани, и он собирался вернуть его.              — Раз ты это понимаешь, А-Лу, значит, не станешь сводить все наши усилия на нет. И будешь беречь себя.              Яркие фениксовые глаза заблестели влагой, Вэй Лу отвернулся, пытаясь спрятать это проявление чувств. Словно все еще боялся или стыдился, глупый.              — Да, дагэ. Я буду.              — Если тебе совсем невмоготу сидеть без дела, я попрошу кого-то из старших найти то, что будет тебе сейчас по силам, — пообещал Баошу и поднялся.              Может, он и ушел бы, но у самой двери остановился, услышав почти отчаянное:              — Почему?! Почему вы так добры ко мне?!              Пришлось вернуться, снова сесть рядом и крепко обнять, укутывая в одеяло вздрагивающие плечи. Он ждал этого. Ждал срыва, ждал, когда прорвется этот, возможно, последний гнойник в исцеляющейся душе.              — Почему мы не должны, А-Лу?              — Но я... предатель, убийца! Я был палачом!              — Не ты. Был Мэн Яо, Цзинь Гуанъяо. Но ты — Вэй Лу. Посмотри, — порывшись в рукаве, Баошу отыскал маленькое бронзовое зеркальце, поднес его к лицу А-Лу. — Взгляни, кого ты видишь? Разве этот человек похож на тех, кого я назвал?              Возможно, черты лица Вэй Лу и оставались прежними, но короткие, непослушные, завивающиеся во все стороны черные локоны, успевшие отрасти на пару цуней, делали его очень похожим на Вэй Баошу, как и глаза, от волнения светлевшие до серо-голубого цвета.              — Кого ты видишь, А-Лу?              Юноша хлопал глазами, вглядываясь в свое отражение. Ресницы и брови у него тоже отросли — и гуще прежних, и линия бровей, как казалось Баошу, слегка изменилась, опять же делая их похожими.              — Я... Как?              — Мы же братья, А-Лу.              — Правда... Правда? Правда? Это правда я? Это я? Я — твой брат? Я?              Всемилостивая Гуаньинь, сколько же было в этой проклятой, битой, ломаной, расколотой душе неверия в возможность счастья для себя, сколько боли! Баошу укачивал содрогающееся в рыданиях тело, гладил по волосам, отвечая на каждый вопрос простым коротким «Да». Нет, не змея. И он даст А-Лу возможность доказать это, только пусть поправится, пусть снова вернет себе способность трезво, четко мыслить, пусть потечет по его меридианам ровным золотым потоком ци, а душа обретет цельность, залечит трещины и раны.              — Да, А-Лу. Хочешь, скажу, какое имя я для тебя выбрал?              — Хочу, — хрипло, сбитым шепотом в плечо.              — Вэй Сяоцин. Иероглиф моего родового имени пишется как «гора», иероглифы твоего имени — как «рассвет» и «чистый».              Новый приступ рыданий он ждал и спокойно продолжил гладить взмокшие от пота вихры над нежным виском, где под тонкой кожей билась жилка. То, что золоченая пионовая гадюка после ритуала превратилась в немного неуравновешенного нервного ребенка... ну, подростка, скорее, было как раз нормально, ожидаемо — именно это и делал этот вариант ритуала, отнимал у человека «взрослость», Баошу еще и усилил его, не просто так же он сбрил безымянному волосы, приближая его к виду младенца. Все, чтобы максимально вернуть его духовное состояние к тому моменту, когда было наложено проклятье посмертной воли. Это выправится как раз к весне: разум придет в гармонию с телом, и именно тогда церемония гуаньли закрепит результат.              Вэй Лу уснул в его руках, еще тихо всхлипывая, и Баошу дождался, пока и всхлипы эти прекратятся, пока брат начнет дышать глубоко и спокойно. Уложил, укутал в одеяло, подкинул в жаровню немного дров и вышел. Дел, на самом деле, было полно, просто не тех, с которыми А-Лу сейчас, в таком состоянии, мог бы справиться. Зато с ними обязан был справляться глава клана, и Баошу не собирался отлынивать.              Стоило покинуть дом, как его сходу огорошили: А-Цин дала согласие на брак. Следовательно, он должен был поторопиться с возвращением в собственность клана Цяньцао, потому что сочетаться браком они должны были в храме предков, а не где-то еще. В конце концов, это была его обязанность, как главы — заботиться о благе клана, о том, чтобы он процветал, а не ютился в илинской чащобе, чтобы на их свадебной церемонии на столе была не просяная каша с дичью, а все положенные блюда, иначе какой же он, в противном случае, добродетельный супруг?              — Хорошо, — он кивнул старейшине Вэй Шули. — Пусть Цюнлинь присмотрит за А-Лу и А-Юанем. Я отправляюсь в Ланьлин.              Похороны бывшего главы уже должны были состояться, наречение нового главы — тоже. Вэй Лу достаточно много рассказал ему о Цзинь Цзысюане, который был наследником и должен был стать следующим главой, так что Баошу уже обдумал, как ему следует вести себя, о чем говорить и на что опираться. И то, что он отправлялся в Ланьлин сейчас, днем, как раз будет на руку: сперва снова побродит по городу, послушает людей, составит приблизительную картину настроений заклинателей. Возможно, и не один день, а пару-тройку. Это ведь не совет, на который его везли, специально подгадывая к началу, и время прибытия от него не зависело.       Торопиться было нельзя — на том совете Цзинь Цзысюаня не было, и испортить первое впечатление от личной встречи он не хотел. А-Лу характеризовал бывшего кровного брата как человека честного, неловкого в личном общении, высокомерного из-за воспитания, но достаточно умного и прямого. Все усложняло то, что Цзинь Цзысюань мог обвинить Баошу в смерти отца, но А-Лу уверял, что первый молодой господин Цзинь скорее послушает мать, а госпожа клана мужа терпеть не могла и, вполне возможно, была Жэнь Чжэньли даже благодарна за призыв сечжи и избавление от неверного мужа. Хотя, по сути, в гибели Цзинь Гуаншаня Баошу виновен не был. Вот только понимают ли это другие? Узнать это он мог лишь в Цзиньлин Тай.              Собирался он, словно на поле битвы. Рукава полнились талисманами, меч занял свое место за плечом, белые одежды до поры были спрятаны в цянькунь, как и гуань главы клана. Уже готовясь сложить печать переноса, Баошу замер, развернулся, встречаясь взглядом с тревожными глазами цвета травянисто-зеленого нефрита.              — Обещай вернуться.              Если б можно было влюбиться еще раз — он бы сделал это прямо сейчас — за то, что она понимала его, как никто другой. Все-таки дедушка Лю был прав. Впрочем, он всегда был прав.       Баошу улыбнулся, поймал в ладони ее узкие холодные ладошки, поднес к губам, подышал, согревая.              — Обещаю. Не мерзни, А-Цин. Иди в дом. Я буду присылать тебе вестников каждый вечер.              Шагая в Ланьлин, он знал, что непременно сдержит обещание.