Бывшие братья, бывшие сестры

      В Ланьлине Баошу провел не один и даже не три дня, как намеревался изначально, а целую неделю. Чайные, таверны, гостиницы, порт, рынки — он бродил по городу, нанимался на несложные для крепкого молодого мужчины подработки: нарубить дров, наносить воды, перетаскать из торговой джонки тюки с юньмэнским шелком и лотосовыми корнями, вымести внутренний двор чьего-то сыхэюаня, который готовили к возвращению хозяина. Заработанное — медяки, изредка серебро, — прятал в кошель, тратить не было нужды: ночевать он уходил из города в ближайший лесок, крутился и там среди нищих, сменив даже простое серое ханьфу на выкупленное за десяток медяков у попрошайки рванье.              Баошу проводил разведку по всем правилам дедушки Лю. Слал короткие доклады ему же, уходя подальше в лес, чтоб никто не увидел золотого сияния вестников. После — внимательно выслушивал соображения, которые бессмертный пересылал ему со своими птичками. А уже совсем вечером, когда в небе восходила яркая Волчья звезда, создавал птицу для А-Цин, говорил для нее тихим, ласковым голосом, как провел день и как соскучился по праву согреть ее руки и посмотреть в спокойную зелень глаз. Просил поцеловать А-Юаня на сон грядущий и передать А-Лу, что с ним все хорошо.              В Ланьлине обсуждали, как жестко метет новая метла: молодой глава крепко взялся за орден, да и за клан тоже, летели головы проворовавшихся старейшин, теряли привилегии и положение обленившиеся и мздоимствующие наставники, тасовался и менялся состав адептов. Говорили: молодой глава собирается представить на ближайшем совете проект Дозорных башен; провинившихся адептов отсылает очищать бывшие земли Цишань Вэнь. Звучало настолько хорошо, что Баошу не верил. Хотя и хотелось, ах как хотелось верить, что среди гнилья и порока затесался золотой персик, засиял, выуженный из-под грязи, омытый и вознесенный на приличествующие ему высоты. «Не суди поспешно», — осаживал дедушка Лю. — «Ты не знаешь этого человека, не торопись ни верить, ни отвергать. Пошли ему письмо с просьбой о встрече и наблюдай».       Баошу купил хорошей бумаги и палочку дорогой шелковой туши. Раздобыл приличествующий подобному письму футляр — из черного кедра под сияющим золотистым лаком, с белой шелковой кистью и алой нефритовой бусиной. На приватность зачаровывал сам, взяв за образец рисунок ци покойного Гуаншаня — уж в его-то родном, законном отпрыске ее половина точно. Заплатил посыльному при почтовой конторе и тотчас ускользнул, чтоб переменить платье на обноски и проследить. Под талисманом отвода глаз — простеньким, лишь бы не прогоняли побирушку от храма — устроился на ступенях и принялся наблюдать.              Первый отряд из ворот Цзиньлин Тай выскочил аж бегом: шестеро крепких адептов в клановом золоте. Не возвращались долго, видно, прочесывали улицы вокруг почтовой конторы, а после кругами — дальше и дальше в город, в пределах стен. Вернулись едва не к ночи, злые и уставшие. На воротах города прибавилось стражи, усиленной адептами, и пришлось замкнуть ци, уничтожить талисман и надеяться на то, что никто не обратит внимания на нищего бродягу. Хах! Не то чтобы не обратили — вытолкали взашей и едва не вытянули поперек спины кнутом за то что шел медленно!       Ко времени восхода Волка он едва не опоздал, но все же успел — не простил бы себе задержки и волнения А-Цин и остальных.       Что же до письма — в нем было четко обозначено время, когда Вэй Баошу прибудет к вратам резиденции ордена, и испытывать на себе гостеприимство или же «гостеприимство» Цзинь лишний день ему совсем не хотелось. Все еще существовала вероятность того, что молодой глава Цзинь прикажет схватить его сразу, едва он успеет ступить за ворота Цзиньлин Тай. На этот счет он намеревался обезопасить себя максимально: в рукавах ждали своего часа несколько талисманов, загодя написанных и маловероятно, что знакомых здешним заклинателям, потому что были они придуманы ими с дедушкой Лю и никогда ранее не использовались, но проверялись всеми возможными способами, в том числе и сетями божественного плетения, и обездвиживающими печатями. В сфере действия такого талисмана сеть не развернется, а печать не сработает. Хотя стрела или меч — если не будут нести дополнительно заклятий или не будут духовным оружием — достанут запросто, но на то у него был Чэнъань.              Чтобы явиться в Ланьлин как подобает, пришлось выкупаться в найденном в глубине леса источнике, и хвала дедушке Лю за то, что гонял и в лето, и в зиму на водопад, берущий начало в ледяной шапке горы, и за золотое ядро, согревающее не только тело, но и воду — иначе свои волосы после такой помывки Баошу не смог бы не то что усмирить, но и расчесать толком. От холодной воды и мыльного отвара они становились жесткими, как шерсть старой овцы, и сваливались в колтуны. Состригать же даже кончики дедушка Лю ему запретил строго-настрого, взамен составив несколько особых травяных смесей, которыми следовало волосы ополаскивать, и масел, что делали даже этот ужас послушным и шелковистым.       Приведя себя в порядок, высушившись и одевшись, Баошу вколол в волосы гуань, встал на меч и отправился к воротам. В Ланьлин он вошел в самый разгар дня, так, что у людей на улицах не было ни малейшего шанса его не заметить. Вообще сложно не заметить человека в белоснежных одеждах, сверкающем от вложенной ци украшении и при мече. Даже привычные к заклинателям, в том числе и гусуланьцам, жители Ланьлина жадно глазели на одинокого отшельника, перед которым толпа расступалась словно сама собой (снова спасибо талисманам и науке дедушки), и который неспешно шествовал, тая в уголках губ улыбку, спрятав руки в рукава, словно прогуливался по своей Сокрытой горе или собственному саду. Чем ближе к Цзиньлин Тай он подходил, тем чаще слышалось в гуле толпы «Жэнь Чжэньли» и «глава Вэй». А этого Баошу и хотел.       

***

      Как Баошу и рассчитывал, после такой прогулки по городу никто не посмел его задержать — слишком много глаз смотрело сквозь кедровую решетку врат за тем, как он поднимался по пионовой лестнице к главному павильону резиденции. Его могли схватить и там, наверху, куда взгляды любопытствующих горожан не дотягивались, но он беспрепятственно взошел по девяти священным ступеням, и перед ним распахнули двери Зала Сияющей Безмятежности.       Зал был почти пуст — не считая замерших золочеными статуями стражей у стен, на возвышении на пионовом троне восседал весьма внешне похожий на покойного Цзинь Гуаншаня юноша, разве что не скрывавший лицо веером и одетый чуть скромнее. Рядом с ним расположилась в удобном кресле женщина с породистым, красивым, но испорченным гримасой неудовольствия лицом в роскошных шелках и парче. На возвышении справа стояли два столика, за которыми Баошу с некоторым удивлением увидел главу Цзян и незнакомую ему деву в том же цзянском пурпуре. Стоило ему пройти ближе, и дева взволнованно вскочила, уронив круглый веер и протянув к нему руки:       — А-Сянь!       С пионового трона поднялся и молодой глава Цзинь, словно бы неверяще всматриваясь в его лицо:       — Вэй Усянь? Ты?!       Баошу вздохнул, поклонился, как подобало равному равным:       — Этот Вэй приветствует главу Цзинь, главу Цзян, но не имел чести быть представлен госпожам.       Дева поднесла к губам ладонь, простоватое личико скуксилось в горестной гримаске.       — Я говорил, сестра, этот неблагодарный делает вид, что не помнит нас! — прошипел глава Цзян.       — Ах, А-Сянь...       — Глава Цзян как всегда — сама любезность, — мягко улыбнулся на эту тираду Баошу.       — Вэньский прихвостень!       — Мое имя Вэй Баошу. Если присутствующим здесь еще не известно, то это имя мне дано моим наставником — Бессмертным Лю-шэнсянь с Сокрытой горы. И я в самом деле не помню своей прошлой жизни, предшествовавшей тому, как я попал к наставнику. Прошу прощения, если это кого-то задело.       — А-Сянь, ты совсем меня не помнишь? — словно не услышав его предыдущих слов, допытывалась дева Цзян.       Он терпеливо повторил:       — Я помню только родителей, себя примерно в возрасте четырех лет и пару недель после того, как они ушли на свою последнюю Ночную Охоту. Мне жаль, молодая госпожа Цзян, больше ничего.       Как ни странно, его слова внезапно успокоили главу Цзинь. Очень зримо успокоили, вплоть до того, что на его губах появился призрак улыбки, а глаза потеплели. Он чуть заметно шевельнул рукой, и на возвышение напротив Цзян тихие, словно тени, слуги немедленно поставили столик и уложили дяньтоу — высокую, в золотой парче и шелковых кистях. «Золото и яшма», — напомнил себе Баошу. Приглашенный занять свое место, он поднялся на возвышение и сел, аккуратно расправляя ханьфу. Слуги уже уставили столик пиалами и тарелочками, и он, проигнорировав изящный серебряный кувшинчик с вином, поднял в благодарном жесте гайвань с чаем. Дедушка Лю не запрещал пить вино, просто предупреждал, что Баошу стоит от него воздерживаться в ближайшие лет десять, пока окончательно не изгладятся все последствия его травмы. Баошу, в последний год на горе попробовавший это самое вино, только пожал плечами: «Что в нем находят люди?» — «Забвение», — ответил дедушка. «Мне уже хватит того, что есть», — сказал Баошу и с тех пор к вину не прикасался. Ощущение туманящегося рассудка и притупляющихся чувств ему не понравилось.       А то, что он не пьет вино, не понравилось главе Цзян.       — Ты будто у Лань эти три года прятался, совсем омонашился! — выплюнул тот с презрением, демонстративно наливая себе чарку.       — Мне трудно судить, глава Цзян, о Великих орденах я знаю больше исторические факты, нежели реальное положение дел и традиции. И этим фактам самое малое под сто лет.       Кольцо на пальце несдержанного, невежливого, откровенно злого юнца искрило. Баошу гадал, зачем его вообще позвали, да еще и так скоро. Наверняка главе Цзян было нелегко оправиться от своих травм в столь короткий срок — прошла всего половина луны с того судьбоносного суда. Должно быть, свое выздоровление он изрядно подстегнул с помощью ци, это было заметно по теням под нижними веками, по заострившимся скулам. Баошу неодобрительно сжал губы: нет, по сравнению с обычными людьми заклинатели выздоравливали намного быстрее именно благодаря ци и активной ее циркуляции по телу с помощью золотого ядра. И выздоровление можно было ускорить еще, применяя пилюли и эликсиры, примочки, добавки в пищу и прочие ухищрения алхимии. Но при этом следовало внимательно выслушать целителя и следовать его указаниям, а не бесконтрольно заталкивать в себя всякое! И уж тем более не подхлестывать и без того трудящийся на исцеление организм, направляя ци в проблемные места и отнимая тем самым энергию у здоровых органов!       Впрочем, его не спрашивали, а он не собирался тыкать не своего пациента в совершенные глупости. Если глава Цзян здесь, значит, ему достало сил и ци, чтобы долететь от Юньмэна до Ланьлина. Вряд ли такой гордец позволил бы себе встать на чужой меч. А следовательно, не помрет.              Хозяин Цзиньлин Тай благосклонно дождался, пока Баошу выкажет вежливость и отведает хотя бы по кусочку от поставленных перед ним угощений. Возможно, для него не стало секретом и то, что целитель использовал ци для проверки пищи, но он никак не показал, что уязвлен этим. Скорее, Баошу готов был поклясться, в его глазах мелькнуло удовлетворение, какое, бывало, он замечал у дедушки, если без напоминаний и запинок выполнял все необходимые действия перед тем, как войти в мастерскую. Баошу, поразмыслив, догадался: подобные проверки для человека, взращенного в ланьлинском гадюшнике, были чем-то само собой разумеющимся, даже, скорее, обязательным. Это, возможно, стало для молодого главы некой печатью достоинства, показателем серьезности целителя? А вот Баошу внезапно испытал к нему толику жалости. Это же насколько мерзостные нравы царили в Цзиньлин Тай, что даже наследник с младых ногтей приучался проверять пищу, питье, одежды, масла и благовония, притирания и все прочее на яды и вредоносные добавки? Ох, не хотел бы он подобной жизни, никогда, никому.       Баошу отложил палочки, легким поклоном поблагодарил главу Цзинь. Теперь ему следовало дождаться, когда тот заговорит о деле, и он снова взял в ладони гайвань с чаем, терпеливо снося острые взгляды со стороны Цзян и полупрезрительный, полублагодарный — от госпожи Цзинь, которая явно знала о его происхождении — о нем, кажется, знали все в цзянху, всемилостивые боги, он что, был так знаменит? Хотя... Что-то такое А-Нин говорил. Четвертое место в негласном списке самых красивых и выдающихся юношей этого поколения? Что ж, он готов был уступить эту честь, с рассекающим лоб и висок шрамом, который уже не изгладится, ведь он был получен в тот момент, когда в его теле уже не было золотого ядра, с ярко выделяющейся в волосах сединой поверх этого шрама — он явно уже не был так красив, как в юности. Пусть та юность и была всего каких-то четыре года назад. Главное, что он нравился А-Цин. Нравился со всеми его шрамами — она ведь видела его во время операции по изъятию ядра, и далеко не в пристойном виде.              — Глава Вэй всем доволен? — пару фэнь спустя осведомился глава Цзинь, дождался подобающих вежливых уверений в том, что гостеприимство его выше всяческих похвал, и продолжил: — Тогда, я думаю, перейдем к сути нашей сегодняшней встречи.       Баошу мысленно вознес молитву Всемилостивой Гуаньинь и собрался: ему предстояла битва за Цяньцао и будущее клана. И что с того, что лишь словесная? Такие порой бывает намного труднее выиграть, нежели схватку с сильнейшим демоном.       

***

      Сжимая в руке футляр с бумагой, заверяющей полное право клана Вэй на владение поместьем Цяньцао, договором, согласно которому целители клана получали разрешение практиковать в полном объеме взамен на поставку некоторых лекарств и оказание услуг по минимальной цене заклинателям Ланьлин Цзинь, Баошу казался сам себе взмокшей мышью, упавшей в бадью и с трудом оттуда выкарабкавшейся. Госпожа Цзинь оказалась женщиной с хваткой хулицзин, поймавшей и успешно соблазнившей молодого девственного монаха! Выгрызть у нее уступки и не позволить накинуть на шею клану ярмо обязательств стоило Баошу наверняка еще пары сотен седых волосков в придачу к тем, что уже были!       А уж как «помогало» зримое недовольство и почти открытая ярость главы Цзян, который за каким-то... небожителем, чтоб ему... милости Гуаньинь на маковку... снизошли! — все это время вместе со своей сестрицей рассиживался в том же зале! И не стеснялся отпускать колкие, как ему казалось, комментарии и далекие от остроумия шутки. А Цзян Яньли всплескивала рукавами и что-то причитала, благо, не в полный голос. Баошу снова мысленно благодарил дедушку и себя самого за «зерно ясности». Иначе, возможно, не вывез бы. И это было бы крахом. Но он все-таки смог, отвоевал им гарантию мирной и свободной жизни.              — Глава Вэй, — Цзинь Цзысюань спустился со своего возвышения, и Баошу ощутил укол тревоги. — Могу я поговорить с вами наедине?              Отказывать не имело смысла, тем более, не зная, о чем пойдет речь.              — Конечно, глава Цзинь.              Хозяин Цзиньлин Тай пригласил его пройти в другую дверь, не ту, что вела в зал от входа через чженфан. За ней, куда более скромной по размерам и украшениям, оказалась небольшая крытая галерея, по которой они прошли до горбатого мостика с красными перилами и фонарями по краям, спустились в один из внутренних садов резиденции, где даже в это время года все еще цвели подпитываемые заклятьями пионы. Глава Цзинь не торопился начать разговор, пока не привел Баошу в уединенную беседку посреди рукотворного прудика с жирными крупными карпами. Здесь было тихо, слишком тихо, и Баошу, прикрыв глаза, сквозь ресницы огляделся духовным зрением, замечая опорные точки и линии-полотнища печати приватности. Сквозь одно такое они вошли, и оно сомкнулось за ними, как стена незримой и неощутимой воды.              Баошу ждал, отмечая изменившиеся жесты, проявившуюся нервозность, прикушенную губу. И прямое, без уверток:              — Вэй Баошу, мой брат жив? — уже не стало таким уж сюрпризом.              — Вы говорите о Цзинь Гуанъяо? — все же уточнил он, дождался резкого кивка и покачал головой: — Сожалею. Я, несмотря на всю выучку и опыт, не Шэнь-Нун и даже не Бянь Цюэ, вернуть погибшего к жизни мне не под силу.              Неожиданным для Баошу стал судорожный вздох, который глава Цзинь попытался задавить, но безуспешно. Глаза его остались сухими, но покраснели в уголках, а на лице промелькнуло виноватое выражение, впрочем, тотчас сменившееся на старательно натянутую маску равнодушия.              — Вот как... Его тело...              — Я дал ему огненное погребение в традициях моего клана. Прошу прощения, если это не соответствует канонам вашего...              — Это не важно. Уже не важно. Он... умер...              — Он не страдал. Раны, нанесенные сечжи, обычно чисты и не причиняют чрезмерной боли. Он истек кровью: была разорвана главная сердечная жила и задето сердце.              — Отец признал его, значит, я поставлю в храме предков табличку с его именем. Благодарю главу Вэй за то, что пытались помочь.              Баошу ответил безмолвным поклоном. На этом личная беседа меж ними и завершилась, и глава Цзинь изъявил желание проводить главу Вэй к воротам.              — Или вы хотели бы остаться и побеседовать с главой Цзян и девой Цзян? — чистый лоб, отмеченный киноварной меткой, прорезала мелкая морщинка.              — Зачем? — неподдельно удивился Баошу.              — Ну, все-таки они были когда-то вам близки? — смешался молодой глава.              — Не мне, — покачал головой Баошу. — Поймите же, мое прошлое умерло вместе с памятью. Я не горю желанием окунаться в него и восстанавливать все прошлые связи, а мои долги и обязательства были с лихвой оплачены. Надеюсь, все, кто имел ко мне какое-то касательство в прошлом, тоже это поймут и примут.              — А как же ваш клан? — съехидничал Цзинь Цзысюань.              — Мой клан я выбрал, понятия не имея, кто эти люди. Им нужна была помощь — и я помог.              В молчании они вышли из сада по другой тропе и другим мостикам, обогнув пиршественный павильон сбоку и минуя парадную лестницу. И лишь у начала другой, куда более узкой и не украшенной ни коврами, ни цветами, ни барельефами, Цзысюань хмыкнул:              — Знаешь, ты, наверное, даже после смерти не изменишься, какое бы имя ни носил. Влезать в чужие дела и помогать, даже если тебя не просили — это, похоже, твой кармический долг.              — Не мне о том судить, глава Цзинь, — сохраняя ровный тон, откликнулся Баошу.              — Хм, но в чем-то ты все же очень сильно изменился.              Они остановились на середине пролета, и между ними было не более двух чи расстояния.              — Когда-то мы учились вместе. Я услышал тебя и уважаю твое желание, но... теперь мы оба — главы своих кланов. Теперь мы на равных. Я был бы не против, если бы ты называл меня Цзинь-сюн.              Баошу заглянул в глаза, что были так похожи на глаза его брата, разглядел на дне зрачков тщательно спрятанную даже от себя мольбу, и кивнул.              — Почту за честь, Цзинь-сюн. Тогда и ты зови меня так же.              Изумляться и испытывать прочие чувства по этому поводу он себе запретил. Будет время обо всем подумать, обсудить с дедушкой Лю, Цин, А-Лу и А-Нином, когда он вернется. А пока он попрощался с главой Цзинь, вышел за ворота Цзиньлин Тай, встал на меч и отправился подальше от Ланьлина, где он уже сможет вычертить печать переноса и вернуться домой.