Мир и покой Тысячи Трав

      Мудрая бабуля Нюйлин сказала, что один переезд равен десяти стихийным бедствиям. И, хотя клан Вэй еще не успел толком обжиться в Вэньюй, оказалось, что на самом деле уже все-таки и обжились, и как-то не очень хочется бросать деревеньку снова, и огороды ведь, готовые к весне, и кузница, и храм...       В итоге было решено, что два десятка людей останутся в Вэньюй, чтобы присматривать за землей и по весне заняться заготовкой илинских трав, выращиванием кое-каких лекарственных растений, которым больше подошли бы здешние почвы и добычей особой смолы диких яблонь и местных сосен. В общем, за время, прожитое в Вэньюй, да еще и после проведенного Баошу ритуала, связавшего землю с кланом, бросить деревушку было просто невозможно.       Остальные, собрав все, что успели запасти, помня о полном отсутствии в Цяньцао пищи, группками по пять-семь человек в сопровождении главы уходили обратно. Никто не требовал от Баошу снова явить чудеса силы и выносливости и одной печатью перекинуть сразу всех. Так что исход растянулся на неделю: А-Цин, осматривавшая жениха после каждого использования печати, шипела и не давала ему делать больше двух перемещений за раз — туда и обратно. Он же, хоть и знал, что ее опека чрезмерна, все равно подчинялся — не хотелось тревожить. Хотя один раз не выдержал и увлек подальше от чужих глаз, поговорить серьезно. Все-таки он не был юным дурачком, каким она его видела в прошлой жизни, и сам был целителем с недюжинной силой, хоть и несколько иной направленностью дара.       Разговор получился нелегким, одинаково для обоих. Вэй Цин — это было очень заметно — с трудом смирилась с тем, что он в самом деле не подросток уже, не взбалмошный и упрямый юнец, и признала за ним право на здравый рассудок.              — А-Цин, тебе тоже стоит забыть о том прошлом Вэй Ине. Он умер под илинской горой.              — В том-то и беда, — тяжело вздохнула целительница. — Я понимаю это, и понимание ложится тяжестью на душу: он умер из-за меня.              Баошу вытаращился на нее в немом изумлении и негодовании.              — Да, из-за меня. Если бы я не поддалась на провокацию, не пошла у него на поводу!              — То очень многое пошло бы совсем не так. В первую очередь — ход войны. Ты уверена, что тирания Владыки была бы предпочтительнее? А ведь без Цзян Ваньиня, вернувшегося в заклинательский мир с моим золотым ядром, сумевшего зажечь и повести за собой множество людей, не видать бы коалиции Низвержения Солнца победы, как своих ушей без зеркала. А за мной не пошли бы — я, кажется, был всего лишь сыном слуги, судя по тому, что слышал? Не наследником и уж точно не главой.              А-Цин вздохнула и зябко передернула плечами, и Баошу тотчас стянул с себя япао, набросил на нее, укутывая.              — Давай сотрем с песка прошлые иероглифы, как вода стирает следы птиц. Вэй Ин, Вэй Усянь — умер, но Вэй Баошу жив и достаточно хорошо учился у дедушки Лю, чтобы знать меру своих сил и слабостей. Я рассказал тебе о том, что мне не следует делать, не затем, чтоб меня жалеть и вертеться, как вокруг А-Юаня. Хорошо?              А-Цин прикусила губу, глянула искоса и пообещала, что больше не станет.       Это была их первая маленькая размолвка, и Баошу знал, чувствовал: далеко не последняя. Хорошо двум одинаково сильным лошадям в одной упряжке. Но люди — не лошади, да и на лошадей надевают шоры, чтоб не видели друг друга. Будут еще споры и ссоры, но он знал, как их избежать после — когда А-Цин станет госпожой Вэй. Он все еще не горел искренним желанием остепеняться и оседать на одном месте. Будет оставлять Цзучишоу, словно драгоценную жемчужину в сердцевине цветка, в Цяньцао, а сам — путешествовать. Должен же кто-то привозить целителям клана новые травы, знания и все прочее, чего, врастя корнями в землю, не найти.       

***

      В Цяньцао уходили и сам Баошу, и его пока еще маленькая семья из А-Лу и А-Юаня. Несмотря на то, что в Цяньцао могли явиться те, кто знал А-Лу до его «смерти», и опасность для него быть узнанным, чего он не желал совершенно искренне, оставаться слишком далеко от старшего брата и племянника, к которому сильно привязался за прошедшее время, Вэй Лу не хотел категорически. Он даже пообещал, что будет сидеть в комнате, которую ему отведут, и не высовываться, когда в поместье будут чужаки, но сам быстро сообразил, что в поместье целителей чужаки будут всегда — и пациенты, и их слуги и сопровождающие, а прячущийся человек всегда вызывает гораздо больше интереса, чем тот, кто не прячется.       Они много, долго, подробно обсуждали и договор с Ланьлин Цзинь, и возможные договоры с Цинхэ Не, Юньмэн Цзян и Гусу Лань, и с другими кланами. А-Лу хотел работы, и Баошу нагружал его той, что позволяла его разуму восстанавливать себя после ритуала. Восхищался памятью младшего, но осторожно придерживал, уговаривая не набрасываться сходу на библиотеку клана.              О, эта библиотека! Оказывается, далеко не все сокровища клана были растащены победителями. Самое, пожалуй, важное было сохранено, спрятано в сундуках, закопанных в огороде с лекарскими травами. Вернувшись, их выкопали и вернули на полки в тушугуань. Баошу хотелось разорваться на три части: одну оставить в этом хранилище мудрости, второй отправиться в путь, неся исцеление людям и земле, а третью пожертвовать под тяжкую ношу гуаня главы клана. Увы, рваться приходилось пока что только надвое, в юланьши бывая лишь набегами и урывая пару сяоши ото сна, чтобы посидеть над заинтересовавшими свитками. Остальное время Баошу делил между обязанностями главы и целителя, вернувшись к пациентам из Цзычани и принимая тех, кто приходил в город, прослышав, что Жэнь Чжэньли вернулся туда.              Впрочем, и в Цяньцао потянулись люди, а вместе с ними потек в опустошенные закрома поместья тощий ручеек продуктов и серебра. Клан врастал обратно в свою землю, как возвращенная на родной берег ива, стремительно и радостно. Казалось, даже поджухшие и прибитые заморозками травы на огородах воспрянули и зазеленели последней зеленью. Баошу усадил дев клана вышивать полотно для цянькуней, расчертив для них измененную схему печати: перевозить в таких лекарственные травы и пилюли можно было без малейшего урона. Белые шелковые мешочки алели горловинами, только не огненными языками, а зубчатыми листьями боярышника.       С клановых одеяний спарывали узоры и нашивали новые. Над стенами, на знаменных перекладинах, на прочей клановой атрибутике вместо солнечного круга был теперь боярышниковый — и гроздь ягод в центре; выходило, конечно, все равно похоже на солнце, но Баошу не хотел ничего слишком резко менять. Его люди были когда-то крови Вэнь Мао, того самого Маоми, которого учил дедушка Лю, и это его память Баошу чтил, оставив намек на солнечный круг в символике клана. Людская память быстро изглаживает события, и рано или поздно забудется жестокое Солнце, едва не сжегшее цзянху до угольев, сменится памятью о целителях, носящих на белизне одежд, словно на чистоте снега, алые гроздья боярышника — растения, как ты ни крути, полезнейшего и целебнейшего.              К началу зимы, к сяосюэ из Ланьлина пришел первый обоз с продовольствием, а ушел с драгоценными сундучками, числом всего четыре, наполненными готовыми лекарствами. Благо, именно лекарские ингредиенты в Цяньцао остались нетронуты, неразграблены — так же как и книги, они были спрятаны. Не специально, но так уж вышло, что несколько хранилищ — просторные подземные залы-купола, заложенные еще основателем цзычаньской ветви, с выложенными бронзой и нефритом печатями, сохраняющими в этих помещениях идеальные условия для хранения лекарственного сырья, — захватчики не нашли. А-Цин и А-Нин успели замкнуть выход в эти хранилища на кровь, так что чужаки попросту не видели толстых дубовых створ подземного прохода, даже ступая прямиком по ним. Баошу тоже их не увидел бы, если б не гуань главы.       Гуань был его ключом ко многим клановым тайнам. А тайн этих оказалось немало, скромные и на первый взгляд совсем простые целители хранили и исследовали многие техники, узнай о которых тот же Гуаншань, и все могло бы повернуться куда как хуже, кровавее и страшнее. От Владыки Вэнь эти знания и техники тоже хранили, как зеницу ока, родители А-Цин предпочли умереть под пытками, откусив себе языки, но не выдать ни слова. А обеты, так искусно вплетенные в самые обычные «мирные», что даже Баошу не смог разглядеть их сразу, врастали в души и не позволяли вызвать их на допрос после смерти.       А-Нин не приносил обетов просто потому, что не успел. И ввиду этого не обучался многому, впрочем, не жалея: Баошу взялся учить его мечному бою, а стрельба из лука и без того была для юноши любимым способом и охоты, и развлечения, хотя он отчего-то сильно стеснялся стрелять при ком-то. К изумлению же всех вокруг и своему собственному, с Баошу и — внезапно — А-Лу его совсем не донимало смущение и становилось легко и спокойно, даже весело.       А-Лу, совершенно оправившись телесно, все еще не был душевно здоров, иногда выдавая реакции не взрослого, а едва взявшего в руки духовный меч подростка. Может быть, оттого А-Нину и было с ним проще, нежели с кем-то другим. Ну а Баошу просто был Баошу — Шу-гэгэ, дагэ, человеком, который обожал сгрести в объятия и укутать в широкие рукава своего белоснежного дасюшена, как в одеяло. Эту маленькую слабость ему прощали, потому что в объятиях ученика бессмертного было уютнее, чем в материнских. Вечерами, сидя у очага, над которым на цепи покачивался чайничек, в руки Баошу забивались все трое, и он хихикал, что скоро отрастит себе длинные-предлинные руки, чтобы хватало обнять всех желающих.              Жизнь казалась настолько мирной и спокойной, что Баошу подспудно ждал неприятностей, буквально чувствуя себя так, словно под седалищем у него был вок, а под ним уже разгоралось из маленьких искорок в рисовой соломе жаркое пламя.