Ярость Му

      Баошу оказался прав в том, что долго наслаждаться миром и покоем Цяньцао им всем не позволят. Слишком уж сильно он всколыхнул заклинательское сообщество, слишком сильно отозвались на некоторых орденах события того Совета, где порезвился сечжи.              Сяосюэ и дасюэ прошли, и целители клана Вэй успели лишь приготовиться к скромному празднованию зимнего солнцестояния, когда в Цзычани появился отряд всадников в серо-зеленом. После «Памяти» в Вэньюй, да и того недосуда в Ланьлине, к Не Баошу относился с большим недоверием и опаской. Даже несмотря на некую видимость поддержки от Не-младшего. Он просто не знал, чего можно ждать от людей, чье настроение чрезвычайно сильно зависело от их оружия, а у сабель-дао этого клана был весьма переменчивый и вздорный характер.              Но что бы он там себе ни думал, а спустя несколько часов на дороге к Цяньцао появились два всадника. Того, что выглядел похлипче, Баошу узнал сразу, выйдя к воротам. Второй был ему совсем незнаком, держался на полкорпуса позади и был явно очень недоволен тем, что остальные цинхийцы остались в городе. Этот здоровяк то и дело хватался за рукоять своей дао, Баошу уже от самого подъема на холм слышал, как она поет с прирыкиванием, и решил, что в резиденцию этого громилу не пустит. Не хватало ему еще разбираться с чужими сердечными демонами в полной безоружных людей, в том числе и пациентов, Цяньцао. И потому заступил путь обоим, вытянул руку — белоснежный рукав, украшенный лишь одним алым листом боярышника, словно растекшимся пятнышком свежей крови, заполоскался на ледяном ветру.              — В Цяньцао никто вооруженным не входит, глава Не.              Да, слухи достигли даже их тихой обители — их приносили пациенты. Не Минцзюэ добровольно сложил с себя обязанности главы, оставшись рядом с братом на правах советника. Богатый золотой гуань в волосах юного главы доказывал — слухи не лгали. Тогда и те, что говорили о тяжелой болезни старшего Не тоже могли быть правдивы. Но Баошу крепко недоумевал, что за болезнь могла свалить с ног такого быка, каким был Не Минцзюэ. Это не могла быть рана от рога сечжи — даже во много раз более опасная рана А-Лу уже зажила и не тревожила. Тем более это не могло быть наследственное искажение ци, потому что сечжи повредил золотое ядро бывшего главы Не и, насколько смог разобраться Баошу по оговоркам и намекам, не видя пациента лично, разорвал его духовную связь с саблей. Если золотое ядро не рассеялось, оно восстановится. Вернется ли связь с дао — большой вопрос, мало изученный за неимением примеров. Возможно, золотое ядро Не Минцзюэ все же рассеялось? Тогда было два варианта происходящего с бывшим заклинателем: либо он приспосабливался жить без него, либо... нет. И в первом, и во втором случае тоже существовали варианты развития событий.              Приспособившийся к потере мог как опуститься на уровень обычного человека, так и заставить себя вернуться к упорным тренировкам. И лет за десять-пятнадцать смог бы развить новое — да, слабее, да, стать заклинателем уровня в разы пониже, чем был. Но все равно стать. Если бы задался целью.              Тот же, кто приспособиться не сумел, терял волю к жизни. Мог опуститься до скотского состояния, отравляя более не защищаемое золотым ядром тело вином и дурманящими травами, мог жалеть себя и впасть в уныние, дойдя, наконец, до мыслей о самоубийстве. Если хватало решимости — этим все и заканчивалось.              Но слухи говорили именно о тяжелой болезни. Могло ли быть так, что золотое ядро Не Минцзюэ сдерживало ее развитие ранее? Несмотря на всю неприязнь, испытываемую Баошу к этому человеку, целитель почему-то не мог представить его страдающим от дурной болезни, как покойный Цзинь Гуаншань. Слышал он как-то выражение «Бася ему жена» — а Бася, насколько он понял, звалась дао Не Минцзюэ. В этом был смысл — легко было представить этого цинхийца напрочь забывшим о весне, упиваясь жатвой.              Сам Баошу отчасти его понимал: дела клана заставляли бы и его забывать о собственной цветущей весне, если бы А-Цин не было рядом. Но один только взгляд в нефритовые омуты горячил кровь и рождал в сердце золотой ветер.              Юный глава вскинул руку, останавливая зарычавшего что-то невразумительное телохранителя, отстегнул от пояса ножны с саблей и буквально впихнул ему в руки.              — Не Шэн, ступай. Я говорил, что нет нужды меня сопровождать.              Его голос звучал резко и жестко, никакого сравнения с тем неуверенным блеяньем, что было на совете. Попытавшегося возразить здоровяка он пригвоздил и заткнул одним взглядом и жестом, указавшим вниз, на оставшихся у небольшого домика-сторожки у подножия холма лошадей. Власть ли его изменила, или болезнь брата? Баошу стало любопытно. А в своем любопытстве он оправдывал данное дедушкой Лю прозвище и немедленно начинал «принюхиваться». Хотя, сказать честно, младший из братьев Не заинтересовал его еще на суде, да, даже под техникой подавления всех чувств. Память-то она не подавляла, а юноша вел себя очень нарочито робко. Как этой нарочитости не замечали другие? Должно быть, давно привыкли к подобному поведению.              Но у Не Хуайсана были очень умные, цепкие, пронзительные глаза, а веер, прикрывавший половину лица, прятал пока еще не отточенное до идеала выражение глуповатой робкой улыбки. Сейчас его и не было, как не было и веера. Глава Не пришел к Баошу с открытым лицом и принял условие безоружности. Баошу отшагнул в сторону и улыбнулся ему:              — Этот скромный приветствует главу Не в обители клана Вэй. Прошу, следуйте за мной.              Почти развернувшемуся, ему в спину прилетело исполненное горечи:              — Ты в самом деле не помнишь, Вэй-сюн...              Баошу, обернувшись к нему, пожал плечами:              — Прошлое в любом случае не возвращается, как бы мы того ни хотели, оно растворяется в Великой Реке времени и уносится прочь. Но ведь можно смотреть в будущее и строить его в настоящем. Мое имя Вэй Баошу, и я буду рад познакомиться с собратом на тропе самосовершенствования.              — Не Хуайсан, и я был бы рад, если бы ты называл меня Не-сюн, ведь мы когда-то были соучениками в Облачных Глубинах.              — Согласен, Не-сюн, — Баошу вгляделся в смягчившуюся линию губ, которые тронула едва заметная, все-таки исполненная робкой радости улыбка. — Прошу, следуй за мной. Выпьем чаю и поговорим в тишине. Не ошибусь ли я, предположив, что в Цяньцао тебя привела нужда в лекарском искусстве?              — Ох, Вэй-сюн... Ты не ошибаешься. И я не откажусь от чаю.              Не отказался Не Хуайсан и от свежих баоцзы, хотя не столько ел и пил ароматный травяной напиток, сколько рассказывал, что за беда постигла его клан и старшего брата. Между прочим поинтересовался он и тем, отчего на том совете-суде Вэй-сюн смотрел на Не Минцзюэ с таким холодом еще до того, как лишил себя возможности чувствовать.              — Рассказывать это... недолго, но не передаст и доли моих ощущений. Если ты согласишься, я сыграл бы тебе свою память.              Глаза у главы Не загорелись любопытством:              — Ты и в юности придумывал нечто незаурядное, Вэй-сюн, и сейчас, как вижу, не оставил этой привычки. Конечно же, я желаю!              — Это не будет красивым или легким зрелищем, — предупредил Баошу.              — Вэй-сюн, поверь, я как никто иной знаю нрав цинхийцев в общем и воинов Не в частности. Я готов, — отрезал Хуайсан.              Баошу склонил голову, признавая его правоту, вынул из рукава флейту и вышел в центр просторного кабинета, отданного ему, как главе клана. Чанфэн взлетела к губам, тонким плачущим звуком прорезая воздух и начиная ткать полотно «Памяти». Взятые из разума Вэй Баошу, картины его давнего сопереживания призракам деревушки Вэньюй были четче и резче, чем то, что он видел тогда сам — разум достраивал мелочи, которые видел после, по общим деталям — крови, следам ударов духовного оружия, беспорядку в домах. Снова выволакивали на площадь перепуганных до смерти детей и подростков, снова взлетали в смертоносном вихре лезвия дао, катились по утоптанной земле головы в алых фонтанах крови и падали тела, лошадиные копыта наступали на чью-то грудь, безмолвно разевали рты умирающие женщины, мужчины, старики и дети...              С шумом рухнул на колени юный глава Не, судорожно зажимая рот ладонями.              Баошу отнял флейту от губ, убрал ее в рукав и сложил успокаивающую печать.              — Такова цена ярости Му.              — Мой брат умирает от нее, — справившись с тошнотой, юный глава Не резко вытер щеки, не замечая, что оцарапался жесткой вышивкой края рукава. — Луну назад его разбил удар, парализовав правую сторону тела.              Баошу кивнул: такое вполне было возможно. Слишком много дурной крови, слишком много ярости в теле, что внезапно лишилось мощного источника энергии.              — Его золотое ядро?              — Разбито. Наши целители говорят, что оно все еще не рассеялось, но это может произойти в любой момент.              — Отошли своих людей в обитель клана. Мы отправимся другим способом, если ты позволишь мне увидеть Буцзинши твоими глазами.              Техника — опять! — была рискованной, видоизмененная «Память» позволяла применившему ее увидеть что-то, что помнил живой человек. Но опасность ее применения зависела от того, насколько владелец памяти сможет сосредоточиться на картинке или событии. Стоило немного отвлечься, потерять концентрацию — и считывающего могло затянуть в чужой разум, откуда самостоятельно не выбраться. Итогом становились два безумца.              Баошу был уверен в себе, но даже не представлял, откуда в нем взялась уверенность в том, что ради старшего брата молодой глава Не сделает все, даже то, что грозит ему бесславной гибелью в случае неудачи, и сделает так, чтобы неудачи этой не допустить.              — Я готов, Вэй-сюн.              — Еще нет. В любом случае, потеряно уже слишком много времени и еще один день уже ничего не изменит. Передай приказ отряду и возвращайся. Я подготовлю все.              А-Цин, конечно, будет на него громко и гневно кричать, А-Лу — шипеть разозленной гадюкой, А-Юань расплачется, как всегда, когда ему приходилось отпускать папу не на пару сяоши, а Нин посмотрит понимающе, вздохнет и пообещает за всеми присмотреть.              Баошу знал, что все получится.              Ему ведь было ради кого рисковать и возвращаться.