Я его забираю!

      Баошу был спокойным и уравновешенным человеком — он так считал до сегодняшнего дня.       В конце концов, ему ведь удалось усмирить и убрать из разума Хуайсана тревогу, для того, чтобы максимально обезопасить применение техники чуан чжи и, а тревоги за брата в юном главе Не было просто целое море. Однако же он справился, и риска в том, что он заглянул в память Не-сюна, чтобы увидеть «своими глазами» Буцзинши, не было.       И собственные опасения, возникшие после рассказа Не-сюна о том, что сделали для его брата лекари Буцзинши, он убрать смог. Если уж Не Минцзюэ дожил до этого дня их заботами, ничего непоправимого не случилось. Или случилось, но поправимо все, кроме смерти.       Так что Баошу с полным правом мог считать себя спокойным и уравновешенным. До этого момента. До того, как увидел вместо крепкого, мощного даже молодого мужчины, пусть и подкошенного болезнью, то, что увидел.       Нет, это все еще был крепкий молодой мужчина. За месяц с ним не успело произойти ничего слишком истощающего, хотя распиравшие одежды мускулы несколько опали, а лицо похудело, делая черты еще более резкими, лишившись даже тех крох привлекательности, что в нем были, и это не считая присущей его болезни перекошенности, оттого, что вся правая сторона тела была парализована. Но его глаза были мертвы, а дух угасал, и на брата он посмотрел так, словно не узнал.              Так что Баошу с кэ просто орал, впрочем, все же не позволив себе ни единого бранного слова, выплескивая на местных коновалов все красноречие, привитое ему дедушкой, сплетая метафоры и строки из стихов, чэнъюи и сравнения. Лекари багровели — все сплошь здоровяки, среди них Баошу не видел ни одной женщины, — и сжимали кулаки.              — Не-сюн, — выдохнув первый слепящий гнев, Баошу резко развернулся к Хуайсану. — Я забираю твоего брата. Здесь его убьют просто потому, что вожак сломал ногу и потерял рога и больше не может вести стадо. Ты же понимаешь.              — Понимаю, — медленно, тяжело произнес юноша.              — Есть ли у тебя тот, кто способен встать за спиной?              Пауза после вопроса повисла еще более тяжелая и тягучая. Баошу боялся, что в конце ее прервет лишь отрицание, и обрадовался, когда потемневшие до черноты глаза юноши посветлели и тот кивнул.              — Хорошо.              Порывшись в рукаве, Баошу нашел тонкую стопочку талисманов: он пытался приспособить собственную печать перемещения под нужды не-заклинателя, и в итоге вышел, скорее, не талисман, а артефакт — необходимая для перемещения энергия была влита в печать, вышитую серебряными нитями на очень плотном, почти негнущемся шелке. Гравировать на нефрите и заливать линии серебром было бы намного надежнее, но в десятки раз дороже, а Баошу хотел сделать нечто, доступное даже саньжэнь. Именно для того, чтобы раненый и потому неспособный передвигаться самостоятельно заклинатель смог все-таки до помощи добраться. Первые варианты были с жесткой привязкой к Цяньцао, но Баошу уже изложил свою идею в письме к Цзинь-сюну, с которым у них завязалась тесная переписка. Глава Цзинь отыскал в бумагах «покойного» Цзинь Гуанъяо проект Сторожевых башен и с упорством фэнси намеревался продавить его на ближайшем собрании Совета, упирая на то, что после войны на тех землях, что остались без покровительства заклинателей или под контролем слабых кланов, без числа плодится нечисть, а Башни станут отличным способом вовремя реагировать на опасность и приходить на помощь. И если у Цзинь-сюна все получится, можно будет делать привязку к каждой такой башне, можно будет даже разработать систему обмена артефактов, чтобы бродячий заклинатель мог купить себе такой в Цзянье, к примеру, и, оказавшись на землях Цзян, смог поменять на другой, привязанный к любой ближайшей башне.       Но все это было пока только мечтами и планами, глава Цзинь был молод и не имел авторитета, а его орден запятнан неприглядными поступками предыдущего главы. Изо всех четырех Великих кланов хоть какой-то авторитет оставался только у Гусу Лань, и было бы очень даже неплохо Цзинь-сюну, объединившись с Не-сюном и Баошу, обратиться к Лань за поддержкой. Но интуиция Баошу говорила, что ему стоит повременить с тем, чтобы связываться с этим орденом. Не отказываться вовсе, да и не выйдет, а вот подождать — да.       Под большим вопросом оставались и Юньмэн Цзян. Если глава Цзян будет так упорствовать в своем неприятии Баошу, это принесет много проблем. А как разрешить сложившуюся ситуацию, не дал совета даже дедушка Лю. Не принимать же всерьез его смешливое «Подерись с ним, да и дело с концом!»? Хотя и о таком варианте Баошу уже думал.              Тряхнув головой, чтоб выкинуть из нее все лишнее, Баошу протянул Не Хуайсану один из талисманов-артефактов:              — Это для быстрого перемещения в Цяньцао. Вернусь домой и сделаю для тебя обратный. Брата навестишь через месяц, раньше не имеет смысла. И дай мне почтовую птицу, если есть — с нею пришлю тебе «нефритового сокола» — это артефакт для быстрой связи.              Хуайсан пару мяо смотрел на него широко распахнутыми глазами, потом так же встряхнулся, еще более походя на разозленного сокола, кивнул и умчался раздавать приказания. Баошу же смерил ледяным взглядом страшно недовольных его самоуправством лекарей Не, не посмевших подойти и воспрепятствовать, пока он готовил своего уже пациента к перемещению, закутывая в одеяло и перевязывая то вынутой из рукава тканевой лентой. Не Минцзюэ на все его манипуляции отвечал только бессмысленными взглядами, даже не пытаясь сопротивляться. Это было совсем, совсем плохо. Неужели даже то, что какой-то вэньский прихвостень намерен забрать его куда-то в свое логово и делать там невесть что, не смогло пробудить в этом непримиримом человеке хоть искорку жизни?       Баошу сжал зубы и посмотрел ему прямо в глаза, ловя безразличный взгляд.              — Нет уж, уйти к мосту Найхэ я тебе не позволю! — и почти обрадовался, когда перекошенные губы шевельнулись в искаженном, но все же понятном:              — А жаль...              — Ты гляди, жаль ему! А брата тебе не жаль? Вот самовлюбленный и самолюбивый гад! Ничего-ничего, это тоже лечится.              Не Минцзюэ закрыл глаза, но Баошу мог поклясться — под пеплом все же мелькнула крохотная искра гнева. А значит, бороться было за что.              Вернулся Не Хуайсан, принеся на руке, одетой в толстую длинную перчатку, небольшого сокола. Баошу улыбнулся впервые за этот день:              — Птица по тебе, Не-сюн. Как его имя?              — Цзянь, как «стрела».              — Должно быть, он столь же стремителен, как выпущенная Хоу И стрела, — Баошу аккуратно коснулся спинки птицы, вливая в него каплю своей ци. Он знал, как нужно приручать птиц, чтобы можно было после позвать. Сокол встрепенулся, поднял закрытую колпачком голову, клекотнул.              — Лучшая птица из моей соколятни, — не без гордости ответил Хуайсан. — Обустрой ей достойное место, Вэй-сюн. Пусть приживется у тебя.              Это был очень дорогой подарок, но Баошу принял его без лишних слов, как и надетую ему на руку перчатку. Хуайсан сам поднял неповоротливое, тяжелое, как мешок риса в два даня, тело брата, чтобы целитель смог обхватить его и вычертить печать.              — Через месяц, — напомнил ему Баошу и сделал шаг.       

***

      Первые два дня Баошу лишь медитировал, распределив всех своих прочих пациентов среди остальных целителей Вэй. Он готовился к достаточно сложной манипуляции, неизвестной целителям этого мира, и несколько раз слал дедушке Лю вестников, уточняя нужное, да и просто потому, что еще никогда не практиковал этого на человеке. Животных, если те не переживали операции, все-таки не было жаль — подопытными Баошу становились в основном кролики, и если они дохли, то шли в суп и жаркое. Пару раз он нервно похихикал, представив Не Минцзюэ огромным кролем. Хотя тот был, скорее, молодым, но чересчур жилистым бычком. Нет, на жаркое такого не пустишь.       Смех помог успокоиться, а перед началом операции он еще и «зерно ясности» разжует, чтоб наверняка ни на что не отвлечься и ничего не испортить. Потому что тут «испортить» равно «убить», а на это он пойти был не готов.              Узнав, что Баошу приволок из Буцзинши Не Минцзюэ, А-Лу испугался. Очень откровенно и жалко испугался. И в этом страхе была явственно заметна двойственность: Вэй Лу одновременно боялся и Не Минцзюэ, и за него. Даже решился спросить, сможет ли старший брат вылечить бывшего главу Не, не зная при том, какой ответ его бы больше порадовал.              — Что у Цзинь Гуанъяо с ним произошло? Они же были побратимами?              Баошу говорил с А-Лу о его прошлой жизни так специально, подавая пример того, что следует дистанцироваться от прошлого и прекращать ассоциировать и Мэн Яо, и Цзинь Гуанъяо с Вэй Лу.              — М-мы... — А-Лу глянул на Баошу и исправился: — Они в самом деле были побратимами. Но этот союз был заключен, скорее, с подачи главы Лань, который то ли чувствовал, что должен отплатить Мэн Яо за спасение жизни, то ли пожалел того, кто стал Цзинь Гуанъяо, но при том так и не был принят в семью. Побратимство с двумя главами Великих орденов придало бы шлюхину сыну, безродному бастарду и бывшему шпиону толику веса в змеином гнезде Цзиньлин Тай. А вот какими соображениями руководствовался тогда еще глава Не — знают лишь боги. Я поставил бы на два желания: первое — угодить Лань Сичэню. Не Минцзюэ никогда не мог ему всерьез в чем-то отказать; второе — держать Мэн Яо поближе, на глазах, как отравленный клинок в руках соперника. После того как... Мэн Яо на его глазах убил одного из командиров Цзинь, готовясь уйти в Цишань, а потом еще и ранил его самого... Да и после того, как Не Минцзюэ попал в плен, и Мэн Яо же на его глазах убил двух его воинов... Что бы он понимал, болван прямолинейный! Я не мог вытащить из плена всех троих, и не мог оставить этих двоих в темницах Огненного Дворца, их бы запытали до смерти, хуже — до раскола души!              — А-Лу, — Баошу обнял брата, напоминая: «не ты».              — Прости. Все еще больно, — Вэй Лу привычно уже спрятал нос в складки ханьфу на его плече, согреваясь. — Просто Не Минцзюэ никогда не хотел понимать, что кроме прямого пути, который надо проложить, пробив лбом все стены, свалив деревья и сровняв с землей горы, есть еще множество других. Обходных, да, извилистых, долгих, но... Ему и не надо было — кто же остановит разогнавшегося разъяренного быка, чьи глаза закрыла алая тряпка?              Баошу кивнул. У него уже сложилось определенное мнение и постепенно брезжило понимание, как и что следует делать.              — Но ты все равно не желаешь ему смерти, А-Лу.              — Нет, не желаю. Он был тем, кто заткнул рты своим воинам, когда те полоскали в грязи Мэн Яо. Он приблизил его и сделал своей правой рукой. Доверял... пока этот идиот... Мэн Яо сам был виноват во всем, что с ним произошло. Нельзя же винить кузнечный молот, который упал тебе на ногу, если сам его уронил.              — А-Лу, все в прошлом. Но все же пока я советую тебе не приходить к Не Минцзюэ.              — Пока? — встрепенулся юноша.              — Пока. Потом, когда придет время, я сам тебя приведу. Не хочу, чтобы прошлое отравляло сразу две души. Ты поможешь ему восстановиться, а он должен понять, что ты — Вэй Лу, и никак иначе. Сложно, некоторые, вот, все еще думают, что я Вэй Усянь, и как из них эти мысли вышибить...              А-Лу хмыкнул:              — Дедушка Лю же советовал именно что вышибить. В моем случае, правда, это не сработает — я против Не Минцзюэ, когда он встанет, буду все равно что журавль против быка.              — У журавля есть преимущество, — фыркнул Баошу. — Он летать умеет.              Посмотрел в округлившиеся глаза и рассмеялся. Похоже, о наличии крыльев его «журавлик» даже не подумал. А зря.              Как бы там ни было, пока что А-Лу обходил комнату, в которой лежал Не Минцзюэ, десятой дорогой, а сам Баошу старательно готовился к первой операции на живом человеческом мозге. Конечно, он не собирался вскрывать чужой череп и ковыряться в его содержимом руками или чем-то еще. Его инструментами станет духовная энергия, а целью было убрать следы кровоизлияния, из-за которого часть мозга была поражена, укрепить сосуды. Дедушка Лю, как он знал, сделал все это походя, буквально на коленке, когда отыскал под илинской горой самого Баошу. Но у него, кроме кровоизлияния, вызванного травмой, было еще и серьезное ранение, буквально уничтожившее участок мозга, отвечавший за память. Мозг Не Минцзюэ тоже кое-что «забыл», но это, как говорил дедушка Лю, возможно восстановить, заставляя его снова делать простые вещи: садиться, вставать, двигать руками, писать и говорить.       Баошу не был Бессмертным мастером-целителем, способным провести такой сложности вмешательство в полевых условиях, и потому в его распоряжении была просторная и светлая операционная, А-Цин и А-Нин на подхвате, которые будут следить за тем, как все идет, чтобы вовремя подпитать Баошу ци, если это понадобится. А еще — удобный стол с крепкими ремнями, чтобы зафиксировать пациента, потому что Баошу не мог гарантировать его неподвижность без усыпления, а как раз этого ему было не нужно.              Когда все было готово, он наклонился над своим безучастным пациентом и тихо прошептал:              — А ведь ты в полной моей власти, Не Минцзюэ. Не боишься, что вэньский прихвостень с тобой сотворит что-то непотребное?              В соколиных глазах вспыхнули искры, Баошу улыбнулся самой противной своей улыбочкой, разжигая эти искры чуть сильнее, и опустил руки на жестко зафиксированную деревянными валиками и ремешками голову пациента, погружаясь в духовное зрение.