Выбор пути

      Потом, уже много позже, Баошу приходило в голову, что он ведь мог позвать дедушку Лю, тот бы не отказал хотя бы постоять рядом, подстраховать от ошибок. Но когда он взялся за лечение Не Минцзюэ, эта светлая мысль затерялась где-то между страхом все испортить и юношеской бравадой «Да там мозгов и нет, что портить-то?». Каким чудом, чьими молитвами все вышло так, как вышло? Наверное, Хуайсан дозвался до кого-то из небожителей, не иначе.       Баошу справился.       Уже четыре дня спустя, накладывая диагностические печати и просматривая состояние мозга своего самого трудного, самого мерзопакостного, буйного, зловредного пациента, мечущегося от уныния и желания наложить на себя руки до желания порвать на клочки всех и каждого, кто попадется на глаза, Баошу готов был прыгать и потрясать руками от радости: у него все получилось. Хотя внешне Не Минцзюэ особо не изменился, разве что чуть меньше косило уголок губ и веко, чуть разборчивее стали изрыгаемые ругательства.       Вот последнее, несмотря на то, что пациент говорил и это было хорошо, Баошу бесило. Нет, он особо и не ждал от северянина изысканности в речах. Но уши же вяли! И в трубочки скручивались! А у него дети, А-Юань мог случайно услышать, да и кроме него в Цяньцао были дети и подростки, в том числе и пациенты.       Разозлившись окончательно, он развел в миске мыльный корень и щедрой рукой плеснул туда самого крепкого настоя полыни, что у него был под рукой. А после, обездвижив Не Минцзюэ иглой, тщательно вымыл ему рот этой смесью, наставительно повторяя слова дедушки Лю о недопустимости брани для того, кто желает совершенствовать свой дух.       Отплевавшись от пены и горечи, Не Минцзюэ яростно оскалился — выглядело очень страшно, стоило признать, — и прохрипел:              — Какой, к гуям, дух, если я больше не заклинатель!              Звучало так же, половину звуков приходилось угадывать. Но он говорил, и это была маленькая победа Баошу.              — У меня еще много полыни и мыльного корня, — он ухмыльнулся, глядя в бешеные соколиные глаза. — И если ты думаешь, что я не повторю процедуру, ты ошибаешься. А если ты думаешь, что разбитое ядро следует оставить в покое и просто дождаться, пока оно рассеется — ты непроходимый дурак. Сломанную ногу необходимо поместить в лубок и дать ей срастись, но и ее в конце концов придется разрабатывать и расхаживать. Ядру нет нужды оставаться недвижимым — без его движения ток ци в духовных венах остановится, и энергия отравит тело и выжжет свои сосуды. Раненое сердце так же нельзя остановить, но возможно озаботиться аккуратной нагрузкой, не позволяя ему чересчур ускорять биение. Золотое ядро для ци — то же что сердце для крови. Так с чего ты взял, что легкие практики и медитации, коими следовало заняться немедленно после выздоровления от раны, — не для тебя? А ведь ты так решил. И в итоге получил закономерный результат: застой ци, что привел к спазму сосудов кровотока и кровоизлиянию, стоило лишь немного задействовать ци. Твое тело привыкло делать это, прогоняя массив энергии по меридианам во время боя, уберегая себя от разрыва духовных вен, если вся она устремится в одну сторону. И в тот раз поступило так же, но застой уже образовался, и усилие золотого ядра вышибло его, словно пробку из кувшина, в сторону наименьшего сопротивления. Разорвалось там, где были самые менее тренированные сосуды. В своей жизни ты, Не Минцзюэ, не слишком-то развивал шан-даньтянь.              — Хочешь сказать, я был тупым?              Неспособность проговорить все звуки бесила этого человека больше откровенных провокаций Баошу, и он бросил все силы, чтобы заплетающийся язык и перекошенные губы не стали помехой. Целитель внутренне улыбался, осторожно контролируя движение ци и крови пациента. Укрепить сосуды мозга было труднее, чем залечить разрыв основной сердечной жилы, однако он не зря простоял над Не Минцзюэ больше шести шичэней, вычерпав едва ли не пять шестых своей ци. Дедушка бы не одобрил, но тогда Баошу не думал о его одобрении, лишь о результате.              — Чересчур прямолинейным и ленивым до умственного труда, который не касался дел клана. На самом деле я понимаю, что у тебя в свое время не было особого выбора, принять власть в восемнадцать лет — тяжело. Но ты, словно впряженный в водяное колесо осел, протоптал себе глубокую колею и отказался признавать, что за ней есть что-то хорошее. И брата в такую же колею спихивал. Скажешь, нет? Отказывался признавать, что он имеет право на что-то иное.              — Откуда тебе знать? Что ты вообще можешь знать о нас?!              Баошу пожал плечами:              — Имея уши и глаза, нетрудно услышать и увидеть. Если я чему-то и научился у Лю-шэнсянь, то это слушать и смотреть. Мне, конечно, не сравниться с Бессмертным, что более полутысячи лет совершенствовал свои разум и дух, я не совершенномудрый, но он научил меня видеть хотя бы самые яркие движения душ. И если я что-то могу сделать, чтобы закрыть перед чужой душой врата в Диюй, я сделаю это, потому что твоя, Не Минцзюэ, гибель откроет их и перед душой твоего брата. Я встречал на своем пути мало настолько глубоких привязанностей, хотя и путь мой еще лишь начат. Чувства, что связывают Не Хуайсана с тобой, способны обернуться потоками ветра, что поддержат крылья двух цинхийских соколов. А могут стать и цепями, что утащат вас обоих на дно. И сейчас то, чем они станут, зависит от тебя.              Баошу вынул из его шеи иглу, без труда увернулся от левой руки старшего Не, попытавшейся сгрести его белоснежное одеяние в кулак.              — Я дам тебе время подумать над всем, что было сказано сегодня, Не Минцзюэ. А потом приду, и от твоего ответа будет зависеть, пойдем ли мы по пути к твоему выздоровлению плечом к плечу, или этому скромному целителю придется тащить тебя взнузданным, словно упрямого осла.