Имя для меча

      — А-Лу, — поймав брата на выходе из юланьши, Баошу строго остановил его и заставил повернуться к свету, осмотрел сперва широко и слегка испуганно распахнувшиеся, а после виновато опустившиеся к полу глаза.              — Дагэ...              — Ты не спал уже две ночи и намерен продолжать. Для того ли я выхаживал тебя?              — Дагэ, прости.              — Верни свитки в юланьши и следуй за мной.              Юноша тотчас повиновался, догнав Баошу и пристроившись чуть за его плечом, но все равно время от времени вытягивал шею, словно порываясь заглянуть в лицо. Наконец, Баошу хмыкнул:              — Не стану я тебя наказывать. И даже ругаться не буду. Понимание совершенной глупости уже есть часть наказания, а иногда — и все оно.              На нежных щеках тотчас заиграли ямочки от улыбки, А-Лу поймал его руку и прижался плечом, шагая теперь вровень; хоть он и был ниже почти на пять цуней, его, кажется, это вовсе не смущало. А к Баошу он лип теперь точь-в-точь как Юань, похоже, беря именно с того пример. Целитель не возражал — объятия семьи были для него одним из невинных удовольствий, что никогда не надоедали и не приедались, зато приносили в душу умиротворение, не сравнимое ни с чем иным. Тем более он знал, что и для А-Лу они были не простым действием: каждое объятие излечивало его душу еще немного, каждый раз, когда ему это не просто позволялось, но и всячески поощрялось, становился целительнее самых чудодейственных пилюль.       Баошу, со своим умением смотреть в души, лучше прочих понимал, каков его младший брат. Неправы были те, кто называл его змеей. Нельзя было сравнивать его с каким-то там животным или явлением, как это делалось обычно. Уж обычным А-Лу не был ни в коем разе. Его величайшим талантом была не изумительная память и не превосходящая все мыслимые рамки работоспособность, а приспособляемость. Попадая в новые для себя условия, он очень быстро привыкал, мимикрировал, пытаясь слиться с окружением, однако, в способностях хамелеона этого журавля все же нельзя было обвинить — он выделялся, даже стараясь слиться с толпой. Так, насколько сумел разобраться в чужой жизни Баошу, было в Буцзинши, где Мэн Яо начал служение на пороге шестнадцати лет, за считанные месяцы взлетев с позиции рядового адепта до личного помощника главы. Так было в Цишани, где сам Владыка выделил его и то ли отдал под начало Огненный дворец, то ли все же сделал одним из его глав. Так могло бы случиться и в Ланьлине, если бы все продолжило идти своим чередом. Другое дело, что грани этой драгоценности сверкали ярче на фоне тьмы, и добиваться признания и высокого места Мэн Яо приходилось, все сильнее мараясь в грязи. Баошу же был намерен не допустить этого ни в коей мере.       Здесь, в Цяньцао, никто не относился к юноше, как к убийце и клятвопреступнику: кому как не целителям было знать, что такое обеты, а тем паче посмертная воля матери, и что такое кровное принятие — тоже. Для них — ну, пусть и не сразу после ритуала, нельзя сбрасывать со счетов некоторую инертность мышления людского! — юноша, получивший имя Вэй Лу, был незнакомцем, и относились к нему с толикой настороженности и любопытства. А уже сейчас тетушки трепали по голове и подсовывали булочки — они знали, что такое голод, и видели в его теле отголоски некогда пережитых лишений. А дядюшки в меру строго спрашивали дневной урок заданных дел, так же как Баошу, одергивая, если увлекался и пытался сделать больше, прыгнуть выше головы.       Потихоньку А-Лу пропитается духом клана, врастет в него, примет себя-нового. И больше не будет золотого пионового змея, ни в его душе, ни в теле, ни в разуме. Баошу намеревался ему в этом помочь всем, что только было в его силах.              И первым — не по сделанному, а по значимости после обряда принятия, — о чем он задумался, было личное оружие А-Лу. Его гибкий клинок, снятый с его руки после попадания в Вэньюй, хранился в опечатанной шкатулке. Это было весьма своевольное и опасное духовное оружие. Оставлять его просто так, даже без ножен, было невозможно. Тогда, придя в себя после отката от лэншань, Баошу со всем почтением, но непреклонно усмирил клинок, дав ему понять: хозяин не вернется таким как был. Хэньшэн понял его — по лезвию пробежали переливы света, стирая с металла вытравленные на нем иероглифы имени, а затем оно словно подернулось патиной и угасло. Безымянный клинок засыпал, чтобы проснуться, когда его в тот момент такой же безымянный хозяин получит новое имя и возьмет его в руки, чтобы наречь снова и дать новую судьбу.       Именно об этом Баошу намеревался сейчас говорить с братом.              Прежде чем вести серьезные разговоры, он по привычке выслушал пульс А-Лу и проверил его меридианы и ауру. А после — усадил пить чай, мягко отстранив и собственными руками разлив благоухающий травами напиток по пиалам.              — Что же, после Чуньцзе наступит время твоей Гуаньли.              А-Лу тотчас встрепенулся, весь словно бы вытянулся, как журавлиный слеток.              — Уже?!              — Разве ты не хочешь? Твоя душа почти восстановилась, дух окреп, а волосы — взгляни! — отросли едва не длиннее моих. Будет самое время.              Вэй Лу нервно перебрал пальцами по краю рукава, провел ладонью по высоко затянутому алой лентой хвосту, из которого так и норовили выбиться непослушные прядки, спадающие на лицо и красиво обрамляющие его. Все, кто видел их вместе, отмечали невероятное сходство, на что Баошу лишь посмеивался. Как не быть сходству, если они, возможно, в самом деле кровные родичи, и далеко не только по обряду?              Озаботившись узнать историю погибшего под илинской горой Вэй Усяня, Баошу узнал занятное: матушка его была воспитанницей Бессмертной Баошань, не знала своих родителей. Баошу попросил дедушку Лю разузнать, если у того есть возможность, хоть что-то о ее происхождении. Он был уверен, что Бессмертный непременно сможет отыскать и поймет другого Бессмертного. Так и вышло. Хотя тон послания Лю-шэнсянь был исполнен насмешливого недоумения относительно Баошань, судя по паре намеков, оная Бессмертная дедушке Лю совершенно не понравилась. Но главным было не это, а информация, и она заставляла задуматься: Баошань подобрала младенца где-то на погосте у заброшенного храма на территории Ланьлина, близ границ Цишань Вэнь. Дитя было завернуто в белые одежды, с которых кто-то наспех спорол клановые знаки. Ну а белое с алым тогда носили только Вэнь. Это говорило о том, что девочка — дочь заклинательницы этого клана, а то, что оставили ее все же в Ланьлине, словно намекало, что вторым, кто участвовал в зачатии этого плода греха, был цзиньский заклинатель. Покойный Цзинь Гуаншань им быть не мог — он сам тогда был ребенком. Его родственник? Далеко не один только он среди Цзинь славился блудливой натурой. О его отце, деде Цзысюаня, тоже ходили слушки, но прятал он свои похождения не в пример лучше.       И даже если все это — лишь домыслы, заклинательские кланы за четыре сотни лет существования успели смешать кровь множество раз, копни как следует — обнаружишь у Цзян кого-то из Не и даже Вэнь, а уж Цзинь щедро окропили своим семенем пашни во всех орденах и кланах, в брачных обетах и без оных.       Баошу подумывал о том, чтобы создать заклинание, исследующее кровь и устанавливающее кровные связи. Но пока лишь подумывал — слишком много было дел, чтобы выкроить довольно времени и сесть за работу. Пациенты, и самый зловредный и бесячий из них, дела клана, переписка с Цзинь и Не — все это занимало его день так, что такие мгновения покоя, как сейчас, стали для него редкостью, а уделять время самосовершенствованию тела и духа удавалось лишь на рассвете и глубокой ночью, когда все еще или уже спали.              Когда А-Лу пройдет обряд, он сможет переложить на его плечи чуть больше обязанностей, с которыми пока что с трудом справляется сам с помощью А-Нина. Цин практически полностью устранилась от дел клана, с головой погрузившись в целительство, и он не смел ей запрещать, помня рассказанное о ее жизни с момента становления главой и до конца войны. Управлять кланом — обязанность мужчины, он это принимал, хотя и не считал единственно верным выбором, как многие в цзянху. Дедушка Лю, в конце концов, рассказывал о собственной кровной и боевых сестрах, да и здесь было много примеров, когда уверенная и твердая рука женщины вела клан к процветанию. Цин же не хотела этой роли и тяготилась ею изначально, и Баошу был лишь счастлив обеспечить ей то, что на самом деле радовало ее сердце.              Мысли все время ускользали куда-то на иные тропы, и ко второй пиале чая Баошу успел на себя рассердиться. Это тотчас было замечено А-Лу. Отставив пиалу, он придвинулся ближе, приластился, обнимая старшего брата, словно теперь сам хотел спрятать его за широкими рукавами в боярышниковом узоре.              — Шу-гэгэ? Ты совсем себя не бережешь. Я чувствую, как ты устал.              Баошу тихо фыркнул и склонил голову ему на плечо.              — Может быть, немного. Но я позвал тебя для разговора, а сам витаю в облачных глубинах.              Вэй Лу рассмеялся:              — Дагэ, тебе бы там не понравилось. Слишком много правил и запретов. И черствые сухари в качестве наставников.              Баошу не сразу понял, что «Облачные Глубины» — это название обители клана Лань. Посмеялся тоже:              — Кажется, в прошлой жизни именно оттуда меня и изгнали во время обучения. Какое счастье, что я ничего об этом не помню! Но довольно о пустом. Я ведь в самом деле хотел поговорить с тобой о важном. После церемонии я должен буду вручить тебе меч.              Вэй Лу снова встрепенулся и со смешанными чувствами уставился ему в глаза, сжав пальцами плечи:              — Меч? Но... Но...              — Тс-с-с. Не торопи меня. Я думал, что было бы намного безопаснее и лучше выковать для тебя новый клинок. И я даже медитировал, чтобы увидеть его, каким он должен быть. Но все было тщетно — ни одно духовное оружие не подойдет тебе так полно и так хорошо, как тот меч, что был с тобой прежде. Расскажи мне его историю.              Вэй Лу сосредоточенно нахмурился, ему все еще было непросто говорить о своем прошлом, как о прошлом другого, почившего человека. Но он очень старался.              — Хэньшэн — старый клинок. Откуда он взялся в сокровищнице Цишань Вэнь, неизвестно, но однажды Владыка Вэнь взял Мэн Яо с собой и предложил выбрать меч по руке, и Хэньшэн откликнулся ему. Тогда он не носил никакого имени, Мэн Яо же получил его из рук Владыки с уже вытравленными на лезвии иероглифами.              Баошу сердито хмыкнул:              — У Владыки было отвратительное чувство юмора, если это он дал мечу такое имя. Или же это было желание поиздеваться, скрытая насмешка?              — Сейчас я сказал бы, что второе. Открыто Вэнь Жохань никогда не выражал Мэн Яо презрения за происхождение и, казалось, даже ценил его. Но что на самом деле было у него на уме — кто знает? Как бы там ни было, Мэн Яо с благодарностью принял клинок и относился к нему, как к единственному верному и безоговорочно преданному другу. Хэньшэн, как ему иногда казалось потом, сам повел его руку, срубая голову Владыке. Словно мстил за данное имя.              — Могло быть и так. В любом случае, сейчас он вновь — безымянный. И я хотел бы, чтобы ты крепко подумал над именем, что дашь ему, — сказал Баошу.              На некоторое время в покоях повисла тишина, уютная и оттененная лишь потрескиванием углей в жаровне. Баошу, не меняя позы, прислушивался к биению сердца юноши, отмечая, как оно то ускоряет ход, то успокаивается, а то и словно замирает на мяо, чтобы снова забиться в ускоренном темпе. И когда его биение стало таким быстрым, что А-Лу пришлось учащенно дышать, решил прервать его размышления, но тот успел первым:              — Дагэ, я хочу, чтобы имя моему мечу дал тоже ты.              Обдумывая предстоящий разговор, Баошу имел в виду и это, как один из возможных вариантов, а потому не удивился.              Сам он получил Чэнъань из рук дедушки Лю уже названным. Он знал, что этот великолепный древний меч некогда носил иное имя, совпадающее с нынешним лишь первым иероглифом. Знал и то, что уснув на долгие двести лет, имя меч утратил, вернее, по обоюдному согласию между ним и хозяином, отказался от него, запечатав себя, пока не появится достойный претендент, что даст благородному клинку новую жизнь, полную Ночных охот и возможности очищать мир от скверны. Новое имя для него Лю-шэнсянь выбирал так же тщательно, как и имя для самого Баошу.       Вэй Баошу, ученик Бессмертного, тоже подошел к выбору имени со всей серьезностью. Долгие медитации для очищения сознания, полное тщательное омовение, прежде чем он садился над открытой шкатулкой со свернувшимся, как стальная лента, мечом и пытался установить с ним контакт, понять суть и природу артефакта, характер заключенного в металл духа.       Разговор об имени меча он начал, лишь сделав свой выбор.              — Тефа. Его имя будет — Тефа.              Вэй Лу прерывисто вздохнул и сжал объятия еще крепче, до боли, без слов принимая имя и благодаря за него.