Три Добродетели

      Когда Баошу покинул палату, запечатав ее своей ци — рисковать не хотел и не мог, — Лань Сичэнь нашелся на выходе из павильона, спокойно сидел в крохотной беседке и пил поданный кем-то из учеников чай. Изображать что-либо на лице он не счел нужным.              — Что вы ему сказали, глава Лань? — Баошу не любил лгать, но сейчас лгал, спрятав желание убивать под маску неудовольствия целителя от того, что кто-то посторонний едва не загубил плоды его многодневных трудов. Только бы эта маска выдержала, она казалась ему мешочком цянькунь, в который запихнули чересчур много всего: и пламя, и Небо, и все горы и реки.              — О чем вы, глава Вэй?              — Вы что-то сказали, что расстроило моего пациента. А ему в таком состоянии требуется исключительно спокойствие и умиротворение.              Да-да. Не Минцзюэ иногда требовался полигон со сложным рельефом, куда бы его можно было выгнать пинками и гонять жалящими талисманами. А иногда жестокая словесная схватка, хотя со стороны Баошу это было настоящим избиением: у Не Минцзюэ никогда не было такого наставника, как дедушка Лю. И уж точно спокойствие и умиротворение ему было показано в четко отведенные для этого часы.              — Но я не сказал ничего особенного... — Лань Сичэнь развел руками изящным жестом, нацепив на лицо печальную улыбку. — Разве что мой дорогой старший брат не знал о гибели Цзинь Гуанъяо?              — Знал и пережил это известие с полагающимся достоинством. В любом случае, больше я вас к нему не пущу, — коротко уведомил его Баошу. — И еще одно. Я просил бы Цзэу-цзюня поговорить с его младшим братом и донести до него мысль о том, что этот скромный глава не нуждается в заботах целителей клана Лань и не является тем, кем молодому господину-наследнику Лань хотелось бы его видеть. Вэй Усянь погиб три с половиной года назад, и ему не суждено вернуться.              Улыбка стекла с губ Лань Сичэня, как выплеснутое в лицо вино.              — А вы жестоки, глава Вэй.              — Я честен. Не думаю, что даже тот Вэй Усянь когда-нибудь рассматривал вашего брата, как возможного партнера на пути самосовершенствования, разве что только как друга. Я не «обрезанный рукав», никогда не был и не буду. У меня есть невеста и скоро свадьба. Мне не хотелось бы, чтобы он питал какие-либо надежды. Я знаю о том, что называется «проклятьем одной любви» клана Лань. В конце концов, во времена Лань И об этом знали все, как и о том, что от навязанной им «любви» можно отказаться, если проявить достаточную дисциплину ума, что и сделала глава Лань в свое время.              В ореховых глазах метались злые тени, а лицо Лань Сичэня заледенело, как маска. История Лань И, кажется, была не самой любимой для него? Дедушка Лю подкинул Баошу этот занятный кусочек прошлого, рассказывая о Бессмертной Баошань в те дни, когда Баошу был у него перед Гуаньли А-Лу. Оказывается, уйти на гору и стать отшельницей заклинательницу-саньжэнь Сяо Баошань побудил именно отказ стать спутниками на тропе совершенствования, полученный от молодой, но очень амбициозной главы клана. А Лань И в самом деле обладала большими амбициями, которые, впрочем, вполне смогла реализовать, но в собственном клане ее достижения в итоге назвали слишком близко подошедшими к грани и ведущими к искажению Дао Меча.              — А если не поможет уход в очищающую медитацию, есть «Три Добродетели» Лань И, и «Песнь забвения» в них, — медленно, словно вспоминая, проговорил Баошу и был вознагражден настоящим всполохом чистой, беспримесной ненависти. — Правда, ее заклинатель должен исполнять сам себе, а значит — принять решение в трезвом уме и иметь волю довести дело до конца.              Тот, кого помнили сейчас как Цинхэн-цзюня, как сказал Не-сюн, был полновластным главой клана. И он не мог не знать о Трех Добродетелях Лань И: «Песни забвения», «Очищающем потоке» и «Солнечных струнах». Дедушка Лю так искренне хохотал, рассказывая о них. Впрочем, его порой странноватый юмор значения не имел. А что имело — это то, что глава клана оказался слабаком, который решил потворствовать страстям и даже в этом не дошел до конца. Вместо того, чтобы своей волей очистить имя женщины, взятой им в жены ради спасения ее жизни, он прогнулся под старейшин клана, заточил ее и сам ушел в затвор. Однако же при том не преминул как минимум дважды навестить жену. Результаты его визитов Баошу имел неудовольствие лицезреть в Цяньцао. Не имело смысла думать о том, как могло бы все быть, прими Цинхэн-цзюнь в свое время иное решение.              — Откуда вам известны тайные техники клана Лань?! — голос Лань Сичэня сорвался на злобное шипение.              Если бы у Цзэу-цзюня был под рукой его знаменитый клинок, он наверняка сейчас подрагивал бы у горла Баошу — если бы тот позволил. Но клинка не было, и глава Лань только и мог, что шипеть.              — Тайные? Ну, может быть, сейчас они и тайные, но вы постоянно забываете о том, чьим учеником я был. Лю-шэнсянь был достаточно близко знаком с Лань И, чтобы однажды помочь ей в разработке одной из частей «Добродетелей». А я, глава Лань, очень любил слушать истории, которые он мне рассказывал в то время, когда мой разум взрослел после потери памяти. Я, можно сказать, вырос на исторических хрониках, пересказанных очевидцем. В то время Лю-шэнсянь еще не засиживался в своем отшельничьем ските, а активно путешествовал по Поднебесной и цзянху. Я плохо знаком с современным положением дел, хотя в последнее время и стараюсь наверстать упущение, но историю я знаю, кажется, получше наследников основателей Великих орденов.              — Ваше самомнение накрывает тенью У Юэ! — гнев смешался с негодованием, Баошу тайком, под прикрытием рукава, сложил печать отрицания, не хватало еще отравиться чужими эмоциями, а на нем сегодня снова не было персикового ожерелья.              — Я всего лишь констатирую факт. Вы называете тайной технику, которая как раз была разработана вашей выдающейся главой для исцеления «проклятья одной любви»...              — Что могла понимать в этом женщина!              Баошу опешил, моргнул и с трудом подавил желание поковырять в ушах, чтобы увериться, что ему не послышалось.              — Простите? А... Кто решил, что созданное женщиной хуже созданного мужчинами?              — Вы ничего не понимаете в этом, глава Вэй, — обрушив на Баошу одной только интонацией тысячу даней презрения, Лань Сичэнь поднялся, отрывисто кивнул, даже не удостоив его поклоном равного равному, и удалился, заложив руки за спину.              Баошу пару фэнь сидел, пытаясь осмыслить, что это сейчас было и как это понимать. Не был ли глава Лань почитателем южного ветра и потому ярым женоненавистником? Или его ненависть распространялась лишь на выдающихся женщин его клана?              — Калечные души, — вздохнув, он решил не заострять на этом внимание и вынул из рукава Чанфэн.              Песня флейты пролилась над Цяньцао, как очищающий светлый дождь, смывая с душ усталость и чересчур сильные переживания, растворяя темный след, пролегший за взбешенным заклинателем, подобно тому, как настоящий дождь прибивает к земле и растворяет клубы дыма от костра. Он играл с закрытыми глазами, но это не помешало ему услышать и ощутить знакомые колебания ци, несущие успокоение и вызывающие в памяти горьковатый смолистый аромат сосновых почек и первой зелени, прорывающейся из-под прелой прошлогодней листвы... И тонкую сладкую, детскую нотку: молоко, танхулу и свежий, наверняка выдернутый без спросу с грядки в большой теплице недозревший редис — еще совсем не горький, водянистый и почти безвкусный.              — Шу-гэгэ грустит?              — А-де гусьтит? — тут же повторил сын.              А-Нин усадил себе на колени А-Юаня и придвинулся к своему главе так близко, чтобы не мешать ему играть, но все же чувствовать его тепло. Он не требовал ответа, просто обозначил, что он здесь и ему интересно, что сподвигло Баошу на такую мелодию.       Баошу доиграл и опустил флейту, открывая глаза и улыбаясь:              — Нет, не грущу. Все хорошо, мои редиски. А-Нин, как дела в лекарских палатах?              — Все в порядке, гэгэ, все раненые получили помощь и уход. Тяжело раненых всего трое, двое из Ланьлин Цзинь и Ханьгуан-цзюнь. Остальные могут завтра покинуть Цяньцао.              — И ты думаешь, покинут?              Вэй Нин пожал плечами и кротко улыбнулся:              — У нас совсем-совсем плохо с питанием. Так плохо, что даже для адептов Лань наша похлебка покажется горькой и несъедобной.              Баошу зафыркал и перетащил сына к себе на колени, обнимая и утыкаясь носом в мягкие волосики, собранные в хвостики по бокам головы.              — Доверяю тебе, А-Нин. Троих мы как-нибудь прокормим до выздоровления, а вот два десятка уж точно нет.              — Глава Цзинь, между прочим, за своих заплатил, а глава Лань сделал вид, что не заметил этого, — наябедничал наследник Вэй.              Баошу только закатил глаза и хмыкнул.       Он был уверен: попади кто-то из его клана в Юньшэн раненым, с него сперва стрясли бы оплату, а после взялись бы лечить. Ну, или очень жирно намекнули бы на желательность такого порядка событий. Высокомерие адептов Великих орденов иногда казалось ему... как там выразился Лань Сичэнь? Затмевающим У Юэ? Это выражение подходило.              — Ничего, А-Нин, я не думаю, что глава Великого ордена будет так скуп, чтобы не отблагодарить скромный клан целителей за своевременную помощь.              А еще он не сомневался, что Цзэу-цзюнь обладает отличным слухом.