Два разговора о покойниках

      Непрошенные гости — все, кто мог держаться в седле — убрались из Цяньцао уже через два дня. Баошу вздохнул бы спокойнее, но в его обители оставался человек, который казался ему острым камешком в сапоге. Упрямый, как тысяча мулов, хуже Цзюэ-сюна, Лань Ванцзи будил в Баошу темные желания: крепко настучать по дурной голове, утыкать острыми иглами — целительскими и словесными, сбить ледяную корку и заставить увидеть, наконец, не придуманный и тщательно взлелеянный виной и мнимой любовью образ, а реальность.              Тропа легла под ноги сама собой, и Баошу, чутко слушавший мир, не стал противиться. Этот разговор должен был состояться, каким бы неприятным он ни казался ему. Отдаленный маленький павильон был отдан этому адепту Лань целиком, за Лань Ванцзи хорошо ухаживали целители, сам Баошу не навещал его после того первого раза. Это не могло продолжаться вечно — или до выздоровления раненого.       Чуть скрипнули, зашуршали раздвижные двери, Баошу бесшумно переступил порог, но заклинатель, неподвижно сидящий на циновке посреди комнаты спиной к нему, явно услышал шорох бамбуковых створок. На мгновение его тело напряглось и окаменело, чтобы после снова расслабиться.              — Вэй Ин.              Боги и демоны, как же он бесил!       До белых глаз, до тонкой дрожи в кончиках пальцев. До желания ударить. Баошу медленно выдохнул гнев. Проговорил тихо и как мог спокойно:              — Прошу вас, наследник Лань, оставьте сокровище моего детского имени, единственное, что осталось мне от родителей, неприкосновенным.              Возможно, лучше бы он ударил. Но это — его минцзы, — было тем, что он хранил в сердце, и Баошу категорически не желал, чтобы кто-то еще смел произносить это имя. Почему все вокруг это понимали и были готовы принять, кроме этого человека? Неужели он так много просил?              — Ты называл меня Лань Чжань.              — Нет. Не я. Так вас называл Вэй Усянь, а его больше нет.              — Это неправда!              Баошу обошел его, сел так, чтобы видеть осунувшееся, бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза цвета блеклого чацзина.              — Не Хуайсан рассказал, что Вэй Усянь творил в Юньшэне. Печальная оказалась история, наследник Лань. И такая глупая, но я не могу винить того мальчишку, каким он был. У Вэй Усяня не было друзей. Удивительно, правда? Приятелей без числа, товарищей и даже завистников — считай, все, кто его знал хотя бы по имени, шиди его. А друзей не было. И не могло быть — Цзян Ваньинь считал его едва ли не своей собственностью и практически никого близко не подпускал. Хуайсан не в счет, он выглядел и вел себя совершенно безобидно и ревности в наследнике Цзян не пробуждал... чрезмерно. За то и был допущен в маленький ближний круг. Вэй Усянь сносил ревность своего шиди — а вам лучше моего должно быть известно, каков из себя Цзян Ваньинь, — решив во что бы то ни стало подружиться с вами. И что же он получал? Тычки и злость с одной стороны, неприятие и холодность, наказания — с другой. Отчего вас так удивляет то, что забыв все, что было в прошлой жизни, я не стремлюсь это вернуть? Разве есть что-то там, в прошлом, что стоило бы возвращать?              — Но я не хотел дружить! — вклинился в паузу в его словах голос гусуланьца.              Баошу кивнул:              — Теперь я знаю. Вы хотели бы видеть меня своим спутником на тропе совершенствования... Даже не так, вы хотели бы видеть меня в своей собственности, как некогда Цзян Ваньинь, присвоить себе. Это не то, что вы, возможно, обозначили для себя как любовь. Это нездоровая одержимость. Вы ведь на самом деле даже не знали толком ни Вэй Усяня, не стремитесь узнать и меня. Вы, наследник Лань, нарисовали для себя картинку, приятную глазу и сердцу, ее и возжелали, отказываясь теперь видеть, что картинка-то действительности не соответствует. Вы даже слушать меня не желаете. Даже сейчас, когда я трачу свое время, которое мог бы отдать людям, нуждающимся в моей помощи, на то, чтобы достучаться до вас. Что же, пусть будет так, я более не стану пытаться.              — Вэй... — Лань Ванцзи потребовалось немалое сознательное усилие, чтобы вытолкнуть из горла «чужое» для него имя: — Баошу...              Баошу покачал головой:              — Я прошу вас отступиться и не влезать в мою жизнь. Так будет лучше для вас. Некоторое время в уединенной медитации, «Очищающий поток» и «Забвение» — и вы сможете начать новую жизнь, постепенно забыв о вашей одержимости. О названных мной мелодиях, думаю, вы сможете узнать у старейшин вашего клана или в библиотеке. Это мой вам совет, как целителя.              Он поднялся и уже почти вышел, когда за спиной послышался шорох и неуверенные шаги, а на плечо легла чужая ладонь.              — Вэй... Баошу, у тебя вправду скоро свадьба?              — Да.              Рука с плеча исчезла, отдернулась, словно Лань Ванцзи обжегся. Баошу помедлил еще пару мяо, но так больше ничего и не дождался. Задвигая дверь, он видел гусуланьца, снова сидящего лицом к стене. Оставалось лишь предоставить того самому себе и более не вмешиваться с непрошенной и нежелательной помощью.       

***

      За младшим Нефритом Лань присматривали Вэнь Нин и другие целители, Баошу его больше не навещал и о том, что Лань Ванцзи покинул Цяньцао, узнал только от А-Нина. Пожав плечами, он выкинул гусуланьца из головы: было слишком много дел, чтобы думать о ком-то малоприятном. Стремительно приближался тот самый благоприятный день для свадьбы, и поместье целителей потихоньку менялось, настраиваясь на торжество, каких здесь не было уже слишком давно.       Вернулся домой Вэй Сяоцин, и Баошу с великой радостью отметил, что почти две луны в горной обители несомненно пошли ему на пользу, но еще и то, что брат стал словно бы еще более похожим на него в юности. Энергичный, брызжущий задором юноша носился по вымощенным камнем дорожкам Цяньцао, заражая своей кипучей энергией всех, от слуг до старейшин, с головой нырнул в подготовку к празднествам, со смехом обещая устроить для любимого дагэ самую лучшую свадьбу, которой тот достоин.              Знакомство Сяоцина с Не Минцзюэ все-таки состоялось, но произошло это совсем не так, как планировал и представлял Баошу. Он и узнал-то о нем только потому, что был свидетелем, правда, тайным, и эти двое о том не узнали.       Баошу, сложив печать неприметности, пробирался кустами к дальнему полигону, где надеялся спрятаться от уже утомившей настойчивости лю-юэшуфу, чьей задачей было приобретение вина на свадьбу. Что этому странному человеку было нужно от того, кто не пил вина и не имел ни малейшего понятия о том, какое лучше — «Золотая слива» из Тайюаня или «Улыбка императора» из Гусу? Лично он, Баошу, намерен был выпить ровно столько и того, что будет налито в связанные алой лентой пиалы в храме предков, и ни глотком больше!       По правде говоря, прятался Баошу и от Сяоцина, который вознамерился лично проверить, насколько красиво сидит на нем свадебное ханьфу из ярко-алого шелка, расшитого хоть и скромно, но все же золотом. Ханьфу сидело отлично, Баошу был уверен, ведь его шили прекрасные мастерицы его клана, и тратить время на очередную бесполезную примерку он не хотел. Лучше медитация и три-четыре сяоши упражнений с мечом и талисманами!       Он почти миновал затененную густыми кустами динсян беседку, в которой чувствовал присутствие Не Минцзюэ, выбравшегося, кажется, помедитировать на воздухе, когда мимо промчался бело-алый вихрь, хлестнув по воздуху растрепанным хвостом и алой лентой.              — Дагэ! Дагэ, да чтоб тебя, куда его снова унесло?! Дагэ, я все равно тебя найду!              А-Лу одним прыжком перескочил ступени и ворвался в беседку, но замер у входа:              — Ой, простите, не хотел вам помешать!              С десяток мяо висело напряженное молчание, потом Не Минцзюэ медленно поднялся, опираясь на бамбуковую трость.              — Ты не помешал, Мэ... То есть, Вэй Сяоцин.              Снова молчание. Баошу встревожился и подобрался ближе. Через изящные решетчатые панели беседки он хорошо видел обоих, они замерли в одном бу друг от друга, и впрямь напоминая журавля, вытянувшегося в готовности взмахнуть крыльями и улететь, и быка, пока еще даже не намеренного нападать, только с интересом и любопытством изучающего предмет этого интереса.       Сяоцин несколько раз открывал рот, но так и не произносил ничего, пока не совладал с собой и не поклонился, коротко, но вежливо, как полагалось младшему перед старшим:              — Не-цяньбэй.              — Как ты?              Баошу видел и чувствовал, насколько странно брату сейчас, так странно видеть этого человека и понимать, что прошлого больше нет. Нет уз, ничто не сковывает, кроме обычных правил вежливости.              — Я счастлив, Не-цяньбэй, — он улыбнулся — искренне, ярко, такой ранее совсем не присущей ему улыбкой.              Не Минцзюэ тоже это заметил.              — Ты стал очень похож на своего старшего.              А-Лу энергично кивнул, чуть всплеснул руками: этот жест был все-таки из прошлого.              — Да! Да! Я так рад, что похож на дагэ!              Не Минцзюэ отвел взгляд, опустил голову, помолчал. Весь их разговор состоял из таких вот пауз, словно каждая реплика требовала от обоих недюжинной силы, собранности, воли — вытолкнуть из груди снизанные в ожерелье слова, будто они — плоды змеиного дерева, цепляющиеся всеми своими шипами за горло.              — Я... рад... Я рад, что ты жив.              А-Лу прижал к груди кулаки, посмотрел исподлобья:              — Так ли это, Не-цяньбэй? Я, в отличие от дагэ, после смерти памяти не потерял и помню, кто и что говорил на том совете-суде! Впрочем, — он выпрямился и опустил руки, усмехнулся, тряхнул челкой, непокорно вьющейся кольцами у нежных щек с ямочками, — Цзинь Гуанъяо был осужден, приговорен и казнен. Что мне до него! Я — Вэй, Вэй Сяоцин. И я прошу прощения у Не-цяньбэя, что потревожил его уединение. Мне нужно срочно найти дагэ. Простите.              Он поклонился и развернулся на пятках, бросился прочь из беседки, снова выкрикивая призывы к Баошу и угрозы найти и уволочь на примерку за пояс, если старший брат не пойдет миром.       Не Минцзюэ опустил протянутую вслед руку и тяжело сел обратно на подушку, положив трость поперек колен.              — Я рад, что Цзинь Гуанъяо мертв... Я рад, что ты жив, Вэй Сяоцин...              Баошу бесшумно убрался оттуда, выдыхая с облегчением, смешанным с толикой злости. Злился он за то, что для Не Минцзюэ его бывший побратим так и остался предателем и хитрой пионовой гадюкой. Радовался же тому, что цинхиец, кажется, научился разделять Цзинь Гуанъяо и Вэй Сяоцина, и отношение к первому не будет перенесено на второго. А-Лу заслуживал доброты, внимания и ласки, как и любой человек.       Но только не теперь, когда он был полон желания снова засунуть своего дагэ в плотный тяжелый шелк! Так что Вэй Баошу влил в печать побольше сил и отправился кружными тропами в облюбованное убежище.