Алые одежды, золотые нити

      А-Цин Баошу не видел весь последний месяц: она, как и полагалось добродетельной невесте, провела его взаперти на чердаке своего дома. Только то, что Баошу лично удостоверился, что там есть все нужное для удобства, нигде не дует и не шуршат по углам мыши и прочая живность, успокаивало. Он знал, что все это время возлюбленная невеста делила меж двумя занятиями — вышивкой свадебного одеяния и научным трудом о природе золотого ядра. В конце концов, он приносил для нее некоторые свитки, написанные по памяти — из тех, что читал на Сокрытой горе, и собственные записи с результатами лечения Не Минцзюэ. Он намеревался гордиться тем, что его будущая жена — не просто один из лучших целителей цзянху, но еще и ученый. Ее труд будет переписан, переплетен и отправлен в Цинхэ Не и Ланьлин Цзинь, по меньшей мере. Возможно, им заинтересуются и в других орденах. Но тут уже они поторгуются за него.              Цин ведь в самом деле знали в цзянху, и знали намного шире, нежели какого-то Жэнь Чжэньли, ее имя было на слуху уже в те времена, когда глупый мальчик Вэй Усянь откалывал свои глупые детские шуточки на учебе в Гусу. Он охотился на гулей в Пристани Лотоса, а она стояла хрупкой преградой меж безумием Владыки и жизнями своего клана. Меньшее, чем Баошу мог вознаградить ее за все лишения ее юности — это покой и возможность прикладывать свои золотые руки и золотой разум к тому, что было ей действительно интересно.       О, они снова поругались перед началом ее предсвадебного уединения. Громко, со звоном разлетевшихся мелким крошевом чайных пиал, с бессильными ударами ее маленьких, но острых кулачков по его груди, с ее яростными слезами и не менее яростными поцелуями.              — Ты! Ты снова пытаешься платить по чужим счетам! Какая тебе разница, как я жила до того?! Почему ты намерен это делать?!              И он прижимал ее тонкие запястья к своей груди, не выпуская, и улыбался, сцеловывал злые слезы с ее ресниц и щек.              — Почему же я не могу? Я знаю, что ничего не должен, но почему я не могу хотеть это сделать не из долга, а чтобы было хорошо тебе? Потому что люблю тебя и действительно хочу радовать. Каждый день — просто радовать тебя. Почему я не могу?              — А-Шу...              — Я хочу тебя радовать. Хочу заботиться о тебе, о своей семье, о своем клане. Ты позволишь мне, А-Цин?              — А-Шу... Всемилостивая Гуаньинь... Конечно, я тебе позволю. Все, что захочешь, — она сдалась, прильнула к нему теснее, позволяя укутать себя прохладным шелком белоснежного ханьфу.              Вспоминая, вечерами Баошу забирался на крышу ее дома, брал Чанфэн и играл для нее, зная, что не спит, что все еще пишет своим мелким острым, как птичьи следы, почерком... И любил ее, любил сильнее с каждым прожитым сяоши, с каждым биением своего сердца. Ту, что завороженно сказала однажды, услышав его мелодию: «Какое красивое озеро ты сыграл, А-Шу». Ту, что разрешила А-Юаню называть себя «а-нян» и заплетала ему смешные хвостики и крендельки на голове, повязывая тонкие алые ленточки. Ту, что так сладко и яростно отвечала на его поцелуи, а после алела щеками и прятала лицо в его плече: «Нельзя, пока еще нельзя, А-Шу» — и он смирял рвущегося в небеса дракона и старался дышать ровнее. Ту, что касалась его груди ладонью и пообещала простить себя за это, как давно уже простил он.       Эта любовь дарила ему силы и спокойствие, и он знал: когда алая лента свяжет их запястья перед алтарем в Храме предков, они станут как би-и-няо: одна душа на двоих, два крыла на двоих, одна жизнь на двоих.       

***

      Поколебавшись, он все же прислал приглашения в Ланьлин и Цинхэ и получил весть, что главы Не и Цзинь прибудут с малыми свитами — это значило, что они будут практически без сопровождения, лишь с двумя-тремя доверенными людьми. Он был благодарен за проявленную тактичность: Цяньцао не смог бы принять слишком много гостей. Но он так же не мог не пригласить тех, кто поддерживал его маленький клан. То, что они согласились разделить с ним радость этого празднества, было не в последнюю очередь важным политическим шагом. Клан Вэй делал шаг из тени на ярко освещенную арену политических игр, и, не будь этой поддержки, Баошу чувствовал бы себя бродячим даочжаном, которого из милости пригласили участвовать в орденской Ночной охоте. Но не теперь. Не после того, как цзянху узнает, что главы двух Великих орденов почтили вниманием скромную свадьбу Вэй Баошу и Вэнь Цин.       Как бы ему ни претило делать из их с Цин праздника часть политической игры, это было неизбежно. Это они с невестой тоже обсуждали перед ее маленьким заточением.              — Но я-то все равно буду знать, что для тебя важнее, — вплетая тонкие пальцы в его седые прядки, говорила Цин.              И как он мог не любить ее?       

***

      Этот день начался рано.       Нежное тепло сячжи еще не сменилось на яростное солнце сяошу, но над выставленными на помосты из древних кедровых досок столами на бамбуковых арках были натянуты полупрозрачные полотняные тенты, украшенные алыми лентами и вырезанными из дерева и позолоченными иероглифами шуанси, шелковыми — выглядевшими, словно живые — орхидеями, а столы — совершенно настоящими пионами и лилиями, которые прислали к этому дню, словно сговорившись, Не Хуайсан и Цзинь Цзысюань. Хотя, может, и сговорились. Ради праздника слуги поверх привычных серых одежд накинули белые каньцзяни с узорами из алых листьев боярышника по краям воротов и подолов, а нижние одежды членов клана были черными и красными.              Баошу к церемонии готовил Вэй Сяоцин, и в какой-то момент не выдержал, разревелся от радости за старшего брата, так что пришлось Баошу самому его утешать и умывать, смеясь и слегка поддразнивая дорогого диди столь чувствительным сердцем. Но Сяоцин взял себя в руки и старательно надраил его в семи водах, вымыл до скрипа непослушную гриву и привел ее к состоянию струящегося шелка маслами и кедровым гребнем.              — Не будет никого красивее тебя и Вэнь Цин сегодня!              Закусив губу, брат облачал Баошу в почти прозрачные нижние одежды, расшитые тонкими серебристыми нитями — белоснежные, казавшиеся туманом, обнимающим тело: в более плотные — цвета морозного утра — поверх них; в белый, с алой каймой, чжишэнь; в алый, с золотой каймой, шань и чан, заложенный множеством складок, расшитый тонким золотым узором. И наконец поверх всего лег плотный, затканный золотыми драконами и фениксами, шелк свадебного чаошена, затянулся на талии широкий дай, зазвенели, спускаясь с него, золоченые и нефритовые подвески шиву.       Сяоцин не смог сдержать слез снова, но только яростно потряс головой и взялся за прическу, в которой только в этот день должен был сверкать не привычный уже серебряный гуань главы, а свадебный подарок Лю-шэнсяня: роскошная золотая корона в виде сплетенных ветвей шаньчжа с алыми лаковыми листьями и ягодами из драгоценного красного нефрита и красно-зеленой яшмы. Ее удерживали две шпильки, увенчанные белыми, золотыми и алыми лентами, но и скромная простенькая шпилька из персикового дерева с навершием из яшмовой бусины спряталась в тяжелом сложном узле волос.              — Нет! Нет никого красивее тебя! — почти с ожесточением заявил Вэй Сяоцин, глядя на брата.              — Неужели и Лю-шэнсяня ты теперь считаешь не на первом месте? — подколол его Баошу и полюбовался на бурно заливающий щеки А-Лу румянец.              — Да! Гэ! — юноша застонал и спрятал лицо в ладони.              — Ну, ладно, не буду об этом, — смилостивился Баошу.              Он намеревался подумать об этой интересной реакции после, а сейчас все его мысли занимало только одно. Только одна. Он очень хотел увидеть А-Цин. Пройти рядом с нею до алтаря и преклонить колени, принося клятвы.              — Пора, — отдышавшись от смущения, Сяоцин поправил и свою прическу, одернул и плотнее запахнул праздничное ханьфу и крепко взял брата за руку. — Идем.       

***

      Не стало мира вокруг — только золотой свет и она. Только ее черты, смутно угадывающиеся под полупрозрачным покровом, кончики ее пальцев, выглядывающие из-под широкого рукава, затканного золотыми листьями шаньчжа, только легкий травяной аромат ее волос, что он всегда чувствовал за чжаны.       Не стало мира — и вся церемония прошла для него как в тумане, прорывающемся только солнечными вспышками в те моменты, когда он касался ее пальцев, омывая их чистой водой в чаше, киноварного следа ее губ на вырезанной из тыквы-горлянки пиале, ее ладони, легшей в его ладонь, когда алая лента крепко-накрепко связала их запястья.       Не было ничего — хотя он видел и слышал и здравицы, и поднимающиеся за них чары с вином, — только ее губы, бравшие с его палочек кусочки карпа...       Не было ничего иного в песне его Чанфэн, когда от него потребовали сыграть, показав свое искусство, — только она и его безграничная любовь.              Как-то незаметно после этого пролетело остальное время, и вот уже их провожали в синьфан, убранный алым и золотым, с горящими на столе свечами Дракона и Феникса, с рассыпанными по расшитому покрывалу зернами граната, семенами лотоса и ююбой, с медовыми сотами и фруктами, с кувшинами холодного чая у постели, чтобы они могли подкрепиться, если устанут играть с дождем и облаками.       Затворились двери, легли поверх резных панелей талисманы, отгораживая их от всего мира, и Баошу бережно снял с нее вуаль, в который раз пропадая, умирая и возрождаясь от того, как же прекрасна была его А-Цин.       И все же, прежде чем упали с них свадебные одежды, он вынул из рукава маленький сосуд на два глотка, показал ей и выпил, не колеблясь ни мгновения.              О, он хотел бы от нее детей, очень хотел. Но лишь тогда, когда этого захочет она. И ему наградой стало ее тихое «Спасибо» и «Люблю тебя», сказанные уже в губы, перед тем, как жаркое пламя обоюдной страсти накрыло их алым пологом.