Глава 4.

Саундтрек к главе: SHEVA – ГРЯНЕТ ГРОМ.

***

Утром Вера с трудом разлепила глаза, по кусочкам собирая желание встать и начать день. В комнате царил тусклый полумрак. Раскладушка под ней жалобно скрипнула, когда она опустила босые ноги на холодный пол и медленно выпрямилась. Пока племянница была в душе, Вера оделась, приготовила завтрак и, не задерживаясь, оставила на холодильнике короткую записку: «Ушла, буду к вечеру. Обязательно поешь!» Город просыпался медленно, по-осеннему неспешно. Густой утренний туман окутал улицы, приглушая звуки и размывая очертания домов. Лишь изредка мелькали фары проезжающих машин. Над головой сплетались голые ветви деревьев, отбрасывая на мостовую резкие, дрожащие тени. В эти безлюдные часы всеобщее одиночество, ставшее бременем ныне живущих, ощущалось особенно остро. Пройдя через сквер и обойдя дворами пешеходную часть улицы, Вера вышла к величественному зданию с табличкой: «Нижегородский государственный академический театр драмы имени М. Горького». Издалека театр казался монументальным, способным перенести любые удары времени и эпохи, но подходя ближе становилась очевидна плачевность положения: многовековые стены с облупленной штукатуркой, потемневшие колонны и выцветший герб над входом. Ступени износились и дождь, стекая по фасаду, местами просачивался в щели. Вера толкнула массивную дубовую дверь и та со скрипом поддалась. Внутри чувствовалась прохлада, пахло древесиной, ламповым маслом и сладковатой примесью духов. Пройдя по широкому, тускло освещенному коридору, она заметила мигающий желтоватый свет в одном из зрительных залов:

«...Голос рвался на дне гортани,

Захотелось дневного света.

Ветер щепкой швырял по крыше

Два разорванных силуэта...»

Посреди огромной полукруглой сцены, в окружении пыльных декораций к пьесе Горького «На дне», стояла женщина: немногим за пятьдесят, низенькая, пухленькая, но не потерявшая своего шарма и очарования.

«...Только боги и только дети

Восходили в такие выси,

Выше крыши клубилось небо,

Выше неба была любовь:

Недоступная, неземная,

Уходящая в звездный холод,

Леденила чужие души,

Согревала уснувший город…»

Вера тихо вошла и села в третьем ряду. Монолог лился, подобно исповеди, слова проносились по пустому залу, и эхо, подхватывая их, создавало иллюзию всеохваченности. Казалось, что в этот момент ей удалось стать свидетелем чего-то сокровенного, невысказанного, рвущегося из глубин.

«...Вот и все, я тебя не вижу.

Этот омут такой бездонный!

Остаешься под звездным небом,

Не любимый и не влюбленный.

Ухожу по ночной дороге

Из весеннего сумасбродства,

С каждой улицей нестерпимей

Ощущаю свое сиротство!»

На последней строке монолог надрывно оборвался. Артистка прижала ладонь к груди и, словно зал был полон зрителей, низко поклонилась. Удивительная вещь — искусство! Оно продолжает жить даже в отсутствии свидетелей его рождения. А может быть, особенно тогда… С каждой улицей нестерпимей Ощущаю свое сиротство… — Браво! — воскликнула Вера, поднимаясь со своего места. — Ирина Львовна, вы, как всегда, восхитительны! Женщина, не ожидавшая появления посторонних, сначала напряглась и всмотрелась в темноту зала. Но стоило Вере подойти ближе, где на нее падал свет лампы, расплылась в улыбке. — Веруся! — Ирина Львовна стремительно спустилась по ступеням и обняла внезапную гостью. — Деточка моя! Ты давно приехала? Ой, радость-то какая! — На днях. Вы сами как тут, Ирина Львовна? Та поправила миниатюрную шляпку-котелок, из-под которой выбился седой завиток, и, окинув взглядом необъятный пустой зал, тяжко вздохнула: — Идем в гримерку, выпьем чаю. За бархатными алыми кулисами начинался узкий коридорчик, знакомый Вере с самого раннего детства: закройте ей глаза, она все равно пройдет по нему с точностью до миллиметра. Правда, сейчас эту задачу могли осложнить горы декораций, реквизита и тряпья, сваленных в самых неожиданных местах. — Совсем плохо с финансированием? — спросила Вера, входя в небольшое, но уютное помещение гримерной комнаты. Ирина Львовна зажгла торшер и несколько круглых лампочек вокруг трельяжа, после чего мягко уселась в широкое кожаное кресло. Вера присела рядом. — Да какое уж тут финансирование, — вздохнула артистка. — В девяностые, сама знаешь: каждый зарабатывал как мог. Некоторые даже театральный реквизит на барахолку таскали. А ведь и в те голодные годы мы получали награды…Помню, в девяносто третьем… — мечтательно протянула женщина, но тут же опомнилась. — Ну да ладно. Зато теперь у нас худрук новый, толковый…да…К фестивалю готовимся, будем воскрешать былое величие! — И костюмы пошили? — А как же! Швею нашли, молоденькая, правда, но старается, а нам только и в радость, что работа кипит, — склонив голову набок и прищурив левый глаз, женщина по-доброму усмехнулась. — Ну, с твоей мамой не сравнится, конечно. Таких костюмеров, как она, днем с огнем не сыщешь. Перед Верой, точно призрак из прошлого, всплыл образ матери, сутками сидевшей за швейной машинкой, чтобы отшить очередной костюм для спектакля. В такие дни маленькой Верусе, как звали ее мамины коллеги по цеху, нравилось сидеть на деревянном ящике посреди реквизитной кладовой, перебирая разноцветные пуговки, старые отрезы ткани и всевозможные расписные маски. Но больше всего девочка любила наблюдать за театральным художник – Иосифом Палычем. Когда он доставал краски и кисти, Веруся замирала, затаив дыхание, и завороженно следила за каждым движением старческой руки, за каждым завитком, оставленным беличьей кистью на будущих декорациях. Тогда она верила, что видит волшебство. Годы шли, волшебство закончилось. Театр оказался на грани закрытия, хотя артисты и продолжали выступать. Мама заболела, но уже не смогла работать. — Скажи-ка мне, девонька, вот что, — вдруг произнесла Ирина Львовна. — Картины свои не забросила? Пишешь? Вера молчала. Знала бы ее детская копия, что однажды именно любовь к искусству спасет ей жизнь… — Нет, — ответила Вера, стараясь говорить ровно. — Пару лет назад перестала. Ирина Львовна вскинула руки, пожалуй, слишком уж драматично, и вскрикнула: — Зря! С твоими данными – это преступление! Значит так, — голос ее сделался строгим. — У нас, только подумать, нет достойного рестовратора! — Ирина Ль… — Не обсуждается! – перебила та. – Завтра же начинаешь работать. Я поговорю с директором, – и не давая Вере возразить, жалостливо добавила. — Неужели тебе самой не жаль наш театр? В главном фойе помнишь какая чудесная была фреска? Ты маленькая так любила ее разглядывать…А что теперь? Надо возрождать наш дом искусства! Противостоять женщине с таким непревзойденным даром убеждения было выше Вериных сил и она сдалась. К тому же, никаких планов и важных дел у нее, по большому счету, не было.

***

Покинув театр, Вера направилась к Митрюшину. Шли уже третьи сутки после исчезновения сестры, но та так и не объявилась. Как часто Зоя уходила в такие запои, можно было лишь гадать, но, по словам Даши, она никогда не пропадала так надолго. – Можно? – А, Сазонова, — Митрюшин откинулся на спинку стула и неожиданно приветливо улыбнулся, будто ждал именно ее. — Проходи-проходи, я как раз хотел тебя пригласить. — Зоя нашлась? — Нет, — ответил он, не отводя взгляд. — Да ты садись, разговор есть. Митрюшин медленно, будто специально растягивая момент, достал из ящика стола помятую пачку «Беломора», вынул одну сигарету и, так же не спеша, закурил. Дым повис в воздухе, смешавшись с запахом старой бумаги, дешевого одеколона и потертой кожи. — Мне тут птичка из прокуратуры донесла, — начал он, глядя сквозь дым. — Что ты у нас, Сазонова, дамочка не простая. Вера напряглась. Пальцы, которые она сжала за спиной, побелели. — Предупредить хочу. — Митрюшин скинул пепел в жестяную банку из-под кофе. — Что родной милиции помогла — это ты молодец. Всю сеть Антоновских притонов по твоей наводке прикрыли. Почти всю. Вот только Гарик, которого ты знаешь по кличке Болт, умудрился сбежать. Смекаешь? — Думаете, будет меня искать? — Вера наконец опустилась на стул, но не расслабилась. — А зачем? Не лучше ли ему на дно залечь, а не по стране за мной колесить? Митрюшин понимающе кивнул. — Да черт его знает, что ему лучше. Но такие, как он… — он сделал паузу, затянулся еще раз. — …стукачей не прощают. — Такие, как он, — тихо повторила Вера. — Никого не прощают. — В общем, я тебя предупредил, а там поступай как знаешь. — Спасибо, — все же сказала Вера. — А что там с Зоей? Участковый тяжко вздохнул. — По базе данных не проходила, в морги и участок не поступала. Вместо хороших новостей Вера получила лишь очередную порцию тревожных мыслей. Если Митрюшин прав и Болт ищет ее, то под угрозой оказалась не только ее собственная жизнь, но и безопасность Даши. Цена обретенной свободы теперь казалась непомерно высокой. Что, если Зоя не сама ушла? Вдруг ее используют как приманку? — Тогда с тобой бы уже связались и выставили условия, — решила для себя Вера. Мимо пронеслась знакомая черная BMW и, резко дав по тормозам, остановилась возле подъезда. Через минуту дверь открылась. Даша в компании, разумеется, Бойко, казалась слишком уж довольной. В памяти Веры мгновенно всплыл подслушанный разговор: «Ну, смотри, дашь по тапкам – приду к той малой и с нее спрошу по полной...» — Даша, — окликнула ее Вера. — Домой иди. — Вер… — Домой. Бойко, облокотившись на дверь машины, усмехнулся. — Какие мы строгие. А че ты с ней, как с ребенком? — Потому что она и есть ребенок, — бросила Вера, собираясь уйти. — Ну не скажи, — протянул он с ленивой самоуверенностью. — По мне – самый раз. — Благослови Господь, чтобы я не убила его прямо здесь, — пронеслось в голове у Веры. Она проследила за племянницей, и когда дверь подъезда за ней закрылась, приблизилась к Петру. Несколько сантиметров, отделявших их сейчас, казались жалкой иллюзией безопасности. — Бойко, — прошипела Вера. — Если ты еще раз появишься рядом с ней, у меня даже рука не дрогнет отстрелить тебе хозяйство. Ты меня услышал? Он не шевельнулся. Лишь впился в нее холодными серыми глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушия и пустоты. — А че? Своим примером не научила, что спать с чужими дядями — нехорошо? — Что?! — Вера не сдержалась и ударила его по лицу. — За языком своим следи, я тебе не Жанка, терпеть не буду. На лице Бойко заходили желваки, он стиснул своими крепкими руками запястья Веры, но та, не смотря на боль, не издала ни звука. — Никогда, — процедил он сквозь зубы, выделяя каждое слово, — Не смей так больше делать. Если не хочешь, чтобы племяшка узнала, как ты в борделе на мужиках скакала. Или, может быть, расскажешь ей, как туда попала? От каждого выплюнутого слова ее будто выворачивало изнутри. Давно уснувшая боль вдруг проснулась, ядовитой змеей оплетая сердце. — А это ты у папаши своего спроси, — невпопад, сквозь слезы, улыбнулась Вера. — Или что, хочешь сказать не знал чем твой дражайший папенька промышляет? — Ты че несешь?? — Бойко одернул ее руки. Вера словно обмякла. Стены, которые она возводила годами, дали трещину. Защита рухнула. Ничего не осталось. Смотреть на Бойко ей не хотелось. Да и что она там увидит: ненависть, презрение, недоверие? — Я прошу в последний раз, — собрав остатки смелости, прохрипела Вера. — Оставь Дашу в покое. Если в тебе есть еще хоть что-то человеческое, не ломай ее. И она ушла, ставив позади обломки, некогда бывшие ее гордостью.