Глава 5. Лабиринт созидания. Лед прошлого.

      Лабораторный комплекс на орбитальной станции казался ожившей геометрической фантазией. Он хорошо просматривался с высоты второго уровня из кабинета Тэхёна. Главный Архитектор проекта частенько наблюдал за работой монтажных бригад из панорамного окна кабинета. Перегородки из сверхпрочного полимера делили пространство на сектора, создавая иллюзию хрупкого лабиринта. Свет здесь преломлялся, наслаивался и ломал перспективу многократно отражаясь в прозрачных стенах. Из-за чего люди, работавшие в соседних отсеках, казались либо бесконечно далекими, либо очень близкими. В этом улье, пропитанном запахом дезинфекции, не было места безделью.       Профессор Джи Чанук стоял в самом сердце генетического сектора. Высокий, статный, с безупречной аристократической осанкой, которая не имела ничего общего с военной выправкой ксарианцев — это была осанка человека, привыкшего нести в себе колоссальный объём знаний. В его движениях не было суеты. Чанук священнодействовал над приборами для моделирования ДНК, и его преданность науке ощущалась физически — как жажда, которую невозможно утолить.       В нескольких шагах от него работала Елена. Элорианская магиня двигалась в этом стерильном царстве вопреки всем законам ксарианской строгости. Распаковывая криокапсулы с образцами фауны Элории, она не просто перемещалась — она танцевала, словно внутри неё пульсировала мелодия далёких элорианских лесов. В каждом её жесте, в том, как она склоняла голову над контейнерами, сквозила природная, мелодичная грация. Она была «лёгкой» — той, к кому тянутся дети и звери, и сейчас эта лёгкость сталкивалась с монументальной серьёзностью профессора. Елена не просто видела его, она чувствовала магическое притяжение — невидимые искры, которые пробегали в воздухе каждый раз, когда их тени пересекались на полу.       Каждый раз, когда она бросала быстрый, лукавый взгляд на Чанука она замечала, что в нём было что-то притягательное — его загадочная сдержанность, обаятельная улыбка, от которой в животе начинали порхать бабочки. За его серьёзностью угадывался загадочный внутренний мир, который ей не терпелось постичь. И это неконтролируемое чувство волновало её сильнее всего.       Елена часто ловила себя на том, что изучает его лицо дольше, чем того требовала вежливость. Её притягивали эти морщинки концентрации у глаз, высокие скулы и тёмный, проницательный взгляд, в котором за внешней холодностью пряталось бесконечное одиночество. Небрежная чёлка то и дело падала ему на лоб, и в этой детали было столько беззащитности, что её сердце невольно сжималось от щемящей нежности.       Своим магическим даром видеть притяжение, Елена ощущала, как между ними натягивается невидимая золотая нить, мерцающая от малейшего жеста. Элорианка обладала способностью считывать тончайшие эманации чувств, и сейчас пространство вокруг профессора буквально вибрировало.       Мне так хотелось быть не просто полезной помощницей, а по-настоящему нужной — той, ради которой этот закрытый человек оторвёт взгляд от своих бесконечных цепочек ДНК и увидит во мне женщину.       Чанук чувствовал её внимание. Он ощущал этот тёплый, изучающий взгляд почти кожей, но тут же прятался за работу, как за надёжный щит. Он был гением в мире формул, но в мире чувств оставался растерянным странником.       — Елена, сосредоточьтесь. Наш проект не терпит мечтательности. Одна мелкая неточность уничтожит результат многодневной работы.       Голос ученого звучал ровно, но с ноткой строгости: он одёргивал не только её, но и себя. Он даже не поднял головы, но Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она замерла, невольно прижав ладони к груди. Девушка видела, как от его фигуры исходят лучи сдержанного интереса, как его аура резонирует с её присутствием, вопреки его напускному безразличию. Она привыкла к эмоциональной прозрачности Элории, где чувства текли свободно, как ручьи. Но Чанук был иным. Профессор казался ей надежно запечатанным сосудом, покрытым слоем вечной мерзлоты, который ей нестерпимо хотелось разрушить, чтобы этот панцирь наконец дал трещину и обнажил живое тепло.       Вот ведь сухарь! Ну ничего, я найду в тебе «изюм»! А то одна работа на уме, одни графики да формулы. Разве нельзя просто поговорить, быть чуточку человечнее? Я ведь не механизм в его лаборатории.       Ученый внезапно выпрямился и обернулся, собираясь добавить что-то ещё, но слова застряли у него в горле. Их взгляды встретились. В колдовских глазах Елены — карих, с зелеными и золотистыми искрами, напоминавшими листву под солнцем Элории, — было столько жизни, что профессор на мгновение ослеп. Мир вокруг него, выверенный и понятный, вдруг рассыпался на фрагменты «до» и «после». Ему странно и болезненно захотелось подойти к ней, нарушить эту дистанцию и просто поправить непослушную прядь волос, выбившуюся из её причёски. Профессор чувствовал, как её присутствие, запах волос и тихий, с грудными нотками голос элорианской магини медленно подтачивают его оборону. Панцирь вечной мерзлоты, который профессор возводил годами, под её мягким теплом начинал давать трещины. Это был болезненный процесс: лёд внутри него не таял плавно, а крошился с сухим звоном, заставляя Чанука то и дело сбиваться с дыхания. Елена не стремилась к флирту — она просто хотела разрушить эту стену.       Работа потребовала переместить тяжелый модуль с оборудованием. Они потянулись к нему одновременно. Пальцы Елены почти коснулись руки Чанука — она кожей ощутила исходящий от него жар.       В это мгновение профессора пронзила острая, болезненная вспышка. Она трансформировалось в красную линию на графике, которую профессор Джи пропустил в тот страшный день. Чанука захлестнула волна дежавю. Другая девушка, такая же живая и красивая, улыбалась ему много лет назад. И эти несколько секунд, пока он любовался ее лицом, стоили ей жизни. В ушах зазвенело разбитое стекло, взрыв установки и её крик. Для профессора стерильный воздух станции будто наполнился фантомным запахом дыма.       Нет. Если я позволю себе отвлекаться на Елену так же — я снова допущу роковую ошибку. Я не имею на это права.       Елена увидела, как его эмоциональный фон окрасился в багровые тона паники и старого, пережитого горя.       — Руководитель, с вами всё в порядке? — её голос, мягкий и тягучий, как мёд, просочился к нему сквозь забытьё.       — Всё нормально, Елена. Продолжайте работу, — бросил он, прячась за прибором. Чанук резко отпрянул, его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску.       Его волнение отозвалось тревогой в её груди, но под ним таилась трещина — боль, которую она пока не могла расшифровать.       Это ничего, что он пока сопротивляется — это лишь прелюдия перед волнующим танцем наших сердец. Ну что же, остаётся только ждать и наблюдать. Я позабочусь о том, чтобы мой ученый «Сухарик» со временем стал мягче.       Время подошло к обеду. Желудок Елены предательски заурчал. Она взглянула на часы — вот и идеальный повод!       — Руководитель Джи, не проводите ли меня в столовую? Одной идти совсем не хочется, я ещё плохо ориентируюсь на станции.       Она сказала это легко, почти шутливо, но её голос прозвучал мягче обычного. Ей захотелось не просто пообедать, а побыть рядом с ним ещё немного, уже вне приборов, схем и сухих рабочих фраз.       Чанук на миг отвлёкся от калибровочной панели и медленно повернулся. В глазах мелькнуло удивление.       — Хорошо. Пойдёмте. Оборудование подождёт. Мне тоже не помешает подкрепиться.       Столовая встретила их холодным блеском белых столешниц и монотонным гулом синтезаторов пищи. Это место больше напоминало цех по переработке биомассы, чем обеденный зал. Фигуры лаборантов в серых костюмах, не отрываясь от планшетов, механически жевали протеиновые брикеты, по консистенции и цвету напоминавшие влажную глину.       Елена с нескрываемым отвращением посмотрела на свою порцию белых кубиков. Она попробовала один — вкус был абсолютно нейтральным, лишенным самого понятия вкуса.       Это не еда — это тихий ужас. Видимо, пообедать сегодня не судьба, если только я не хочу превратиться в такую же серую тень, как эти люди.       Елена огляделась. Вокруг сновали лаборанты в рабочих комбинезонах — серые фигуры с пластиковыми подносами. Двое с нашивками биохимиков расположились в углу и ковыряли вилками нечто бесцветное, похожее на студень. Третий, рабочий—связист, уткнувшись в планшет, жевал батончик из водорослей, запивая его мутным синтетическим чаем. Металлические ложки с антибактериальным покрытием тихо звякали о матовые тарелки из полимера. Сосредоточенные лица — и только короткие реплики: «pH нормальный?», «Готов протокол испытаний?». Девушка подумала: «Полное погружение ксарианцев в работу даже в столовой!»       — Вы почти не притронулись к блюду, — заметил Чанук. Он ел методично, воспринимая пищу лишь как топливо для мозга. — Протеин высшей очистки. Самое рациональное ксарианское меню, — нахваливал еду ученый.       — Давайте лучше выпьем кофе, — предложила она, пытаясь избавиться от ощущения липкой глины во рту.       Они подошли к аппарату. Елена встала совсем рядом, нарушая все негласные правила ксарианского пространства. Её плечо почти коснулось его плеча, и Чанук на мгновение захлебнулся ароматом элорианских трав, исходившим от её волос — свежим, как утренняя роса.       Чанук почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце предательски сбилось с ритма.       — А какой напиток выбираете вы? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Покажите мне свой любимый вкус.       Чанук приложил свой браслет—идентификатор к терминалу. Его руки, слегка подрагивая, коснулись кнопок. В пластиковый стаканчик потекла темная, горькая вода, которую на Ксарисе гордо именовали «арабикой». Когда он протягивал ей напиток, их ладони соприкоснулись, и Чанук ощутил тепло её кожи.       — У вас есть кто-то дома, уважаемый Джи? Семья? Кто-то, кто готовит для вас настоящую еду? — тихо спросила она.       — Нет. Никого, — он посмотрел в свой стакан, где в темной жиже отражались неоновые лампы потолка. — Наука — моя единственная спутница. Приборы надежнее людей, Елена.       — Но даже приборы ломаются, — она мягко рассмеялась, и этот звук заставил его непроизвольно смягчиться. — А сердцу нужны эмоции, иначе оно просто превратится в бездушный орган, а ведь это не так.       Чанук застыл с чашкой кофе у рта, будто его застали врасплох. Взгляд на коллегу стал пристальнее.       — А у вас, Елена, есть кто-то?       — Моя семья осталась на Элории — сёстры, племянники. Они мне уже звонили: «Как устроилась? Как новая работа?» А я ещё не определилась, — девушка улыбнулась.       Он долго смотрел на неё — изучающе, почти не дыша. Чанук поднял руку и осторожно поправил непослушный каштановый локон, упавший на лицо Елены. Его пальцы на секунду задержались у её виска, касаясь бархатистой кожи. Елена видела, как в этот миг между ними вспыхнула яркая, золотистая искра — истинное притяжение, которое невозможно скрыть. Это прикосновение было интимнее и глубже любых признаний.       — Может быть, вы и правы… — прошептал он будто завороженный. — Надо… проверить эту гипотезу. Он снова допустил это — отвлёкся на чувства.       Елена сделала глоток «кофе», поморщилась и грустно улыбнулась.       — На Элории всё иначе. Там блюда — это искусство. Позвольте мне приготовить для вас что-то настоящее? У меня есть элорианские листья лунолиста — они кисло-сладкие, как поцелуй после грозы. Или паста из жемчужниц, которая тает во рту, оставляя вкус океана. В этом будет капелька души, которой вам так не хватает.       Её предложение было наполнено искренней, почти беззащитной нежностью, но для Чанука оно стало детонатором. В памяти Чанука снова всплыл тот последний совместный ужин, за несколько дней до катастрофы. Домашний ужин был приготовлен другой девушкой много лет назад.       Вина, которую он все эти годы приписывал себе, а потом замуровал под слоями тоски и боли, вырвалась наружу, обжигая горло. Увлечённость и забота была опасна и привела его к потере сосредоточенности на работе. Перед глазами Чанука возникли белые стены, красная пульсирующая лампа тревоги и обугленный край пропуска, залитый чужой кровью.       Его лицо мгновенно окаменело, превращаясь в ледяной щит. Костяшки пальцев, сжимавших край стола, побелели. Любая привязанность была предвестником катастрофы.       — Не нужно обо мне заботиться, Елена. Это лишнее, — отрезал он официальным тоном, в котором не осталось ни капли недавней мягкости. — Вернемся к работе.       В глазах элорианки застыла горькая, незаслуженная обида, а пропасть между ними в этот момент казалась такой же бездонной, как сам космос.        А он понял, что снова сделал больно человеку, который ни в чём не виноват. Джи Чанук развернулся и зашагал прочь, его спина была прямой и напряженной.       Елена осталась одна у мигающего огнями автомата. Она смотрела ему вслед и видела, как вокруг него пульсировало глухое, золотисто-багровое свечение подавленной симпатии, которое он так отчаянно пытался запереть в клетке отчуждения. Между ними вновь выросла стена — выше и беспросветнее прежней, оставляя в душе Елены лишь горькую обиду и запах синтетического кофе.