«..прошло полгода..»

Лиза бежала, не разбирая дороги, пока легкие не стали выскакивать из груди, а в висках не застучало. Она прислонилась к шершавой стене какого-то гаража, судорожно глотая прохладный вечерний воздух. «Как он мог?» — раздался тихий стон, вырывавшийся из самого нутра. К горлу подкатил ком, и она, заметив мужика с папиросой, хрипло попросила: «угостите?» Тот, покосившись на заплаканную девушку, молча сунул ей в пальцы «Беломор» и чиркнул зажигалкой. Первая затяжка обожгла, вторая притупила остроту. Она закурила с жадностью, и едкий дым, смешиваясь со слезами, на мгновение затмил всю неприязнь, оставив лишь горькое послевкусие. Она стояла, всхлипывая и затягиваясь, пытаясь выкурить эту гадость вместе с обидой. И тогда, сквозь дымовую завесу, в память ворвалось давно забытое. Не ее Дима, не ее любовь, а Костя. И его ухаживания, на которые она тогда не обратила внимания. Казань, Лето 1985г. Они гуляли компанией у Казанки. Дима, как всегда, был центром всеобщего внимания, рассказывал анекдоты. Лиза смеялась, закинув голову, пока Костя стоял поодаль, молчаливый и серьезный. Потом он внезапно исчез и вернулся через полчаса, весь взъерошенный. В руках он сжимал кассетный магнитофон — диковинку по тем временам, на которую он, видимо, что-то заложил, чтобы купить. Он сунул кассету Лизе в руки. — На, — буркнул он, глядя куда-то мимо нее. — Твои эти «Кино» записал. На самодельной обложке из тетрадного листа было коряво выведено: «Для Лизки». И больше ничего. Он знал, что она любит Цоя, и потратил на это деньги и время. Она тогда удивилась, поблагодарила и, увлеченная Димой, быстро забыла. А он стоял и смотрел ей вслед, надеясь, что этот дурацкий подарок что-то изменит.

______

Воспоминание ударило с новой силой. Его неумелые знаки внимания, которые она не замечала, от того что была увлечена Димкой. И его слова сегодня: «Люблю! Уже столько лет...» Лиза, все еще дрожа, бросила окурок и, не оглядываясь, почти побежала домой. В своей квартире она, не включая свет, сорвала с себя одежду, словно она была пропитана его прикосновениями, его запахом, и тогда ванная стала убежищем. Она включила воду, почти кипяток, и забралась под струи, которые больно хлестали по коже. Девушка терла губы, щеки, место на шее, за которое он ее держал, жесткой мочалкой, пока кожа не покраснела. Но ощущение его грубого поцелуя, влажного и требовательного, будто впилось в нее. А в ушах, поверх шума воды, непрерывно звучало эхо его голоса, сорвавшегося на крик: «Я люблю тебя, Лиза!» Она пыталась смыть осознание этой извращенной, многолетней страсти, которая таилась рядом все это время, пока она строила свое счастье с его братом. Вода, пар и слезы смешались в одно целое, но чувство осквернения и леденящий ужас от этой «любви» не смывались.

______

Лиза вышла из ванной, завернутая в маховое полотенце, и тяжело опустилась на кровать. Она уткнулась лицом в подушку, вдыхая знакомый запах стирального порошка, и снова почувствовала, как подкатывает ком к горлу. Тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Дима, я так жду тебя... — шептала она в ткань, представляя его твердые, надежные руки, его простую и ясную улыбку. Она любила его безмерно, чистой, юношеской любовью, и была готова хранить ему верность до конца. Спустя время Лиза перевернулась на спину, уставившись в потолок, где при свете уличного фонаря колеблась тень от ветки за окном. И снова мысли, как назойливые мухи, вернулись к Косте. — Почему же я не замечала? — прошептала она в темноту. И воспоминания, как осколки разбитого зеркала, сложились в целую картину. Сорванные у реки ромашки, которые он молча совал ей в руку, бормоча: «На.. положи за ухо». Пачка «Красно-пресненских», которую он подкидывал ей, когда у нее не было своих, хотя сам же потом ворчал: «Брось эту дурь». Странный, угрожающего вида складной нож, который он вручил ей как-то вечером, сжав зубы: «Носи с собой. На всякий случай». Она тогда смеялась, считая его параноиком, но в последнее время стала носить его при себе. Она сбросила с себя одеяло, словно самую большую тяжесть в этом мире. Побрела на кухню, щелкнула выключателем советской электроплитки, и поставила на нее эмалированный чайник. Звук бурлящего кипятка был единственным утешительным звуком в тишине квартиры. — Ну и денек, — без эмоций констатировала она, насыпая в турку молотого кофе. Ей до боли захотелось спокойствия, женского плеча, чтобы обсудить, выговориться, вернуть хоть крупицу того мира, что рухнул сегодня. Она подошла к небольшому дисковому телефону в прихожей, и ее палец проделал знакомый путь по кругу. — Алло! Маринка? — голос ее прозвучал осторожно, почти виновато. — Может, придешь ко мне сегодня, посидим? Из трубки донеслось лишь тяжелое дыхание. Обида была почти осязаемой, стояла густой и плотной стеной. — Нет, Лиз, — плоско и безразлично ответила Марина после невыносимо долгой паузы. — Не приду. У меня дела. Раздались короткие гудки. Марина, стоя у своего аппарата, опустила голову на руки и снова залилась тихими, горькими слезами. А Лиза медленно опустила трубку на рычаг, осознавая, что потеряла в этот день не только хорошего друга в лице брата любимого, но и лучшую подругу. Одиночество сомкнулось вокруг нее плотным, непроглядным кольцом.

***

Вечерний воздух был пронизан запахом перезрелых овощей и дешевого табака: знакомым букетом местного рынка, где Костя чувствовал себя как рыба в воде. При нем привычный арсенал: картонка, три наперстка и быстрые руки — большего и не требовалось. Рядом вертелись пацаны, его «зазывалы», создавая нужный ажиотаж. — Кручу-верчу, запутать хочу! — его голос, хриплый от сигарет и алкоголя, резал рыночный гомон. — Я приехал из Америки, на зеленом велике, велик сломался, а я здесь остался! К нему подскочил один из пацанов, что состоял в группировке. — Дядь, можно я! — мальчишка сгорал от азарта. Костя ловко поводил руками, и вот уже пацан, с сияющими глазами, «выигрывал», показывая толпе заветный шарик. Народ, видя удачливого парнишку, поддавался на уловку. Подходили мужики в заношенных телогрейках, женщины с авоськами. Костя работал быстро, почти машинально, а деньги текли ручейком. Но азарт штука опасная. Одна женщина, уже немолодая, с запавшими глазами, проиграла всю мелочь, что была в сумочке. Она металась перед ним, лихорадочно шарила по карманам. — Возьмете? — взмолилась она, протягивая ему сверток. Из грубой бумаги выглядывала темная, блестящая масса. Парик. Костя лениво поднял взгляд. Его пальцы взяли предмет, расстегнули зажим, и темные, шелковистые пряди выплеснулись наружу. Они были неестественно густыми и блестящими, но цвет.. «Цвет как у Лизки», — промелькнуло у него в голове с такой внезапной остротой, что он чуть не дернулся. Он скептично фыркнул, пытаясь заглушить этот нелепый, назойливый образ. Ее разгневанное лицо, ее губы, вытирающие его поцелуй... — Парик?.. — он покрутил его в руках, чувствуя под пальцами холодную синтетику. — Ну давайте сюда свой парик. Женщина, проиграв все, бесследно растворилась в толпе. Пацанье хихикало, разглядывая трофей. Костя свернул парик в бесформенный комок и сунул в глубокий карман куртки. По пути домой, шатаясь от усталости и выпитого с пацанами портвейна, он бормотал себе под нос, спотыкаясь о трещины в асфальте: — Нахуй мне эта волосня... Но, подходя к своему дому, он не выбросил его в ближайший мусорный бак. Сверток так и остался лежать в глубине его куртки. У подъезда, под слабым светом фонаря, металась от холода знакомая фигурка. Блондинка переминалась с ноги на ногу, кутаясь в тонкое пальто. — Марина? — пробормотал он себе под нос, доставая из кармана связку ключей. Звяканье металла заставило ее вздрогнуть. Она увидела его, и словно пружина сорвалась с места, почти подбежав. — Костя! — ее голос сорвался на визгливый шепот, и она, споткнувшись о неровность асфальта, буквально упала ему на грудь, вцепившись пальцами в кожу куртки. Костя стоял, как вкопанный, смотря поверх ее головы. В мозгу медленно и лениво всплывали обрывки вчерашнего: ее стоны, запах дешевого пойла. — Ты че тут забыла? — спросил он нарочито небрежно, пытаясь отстраниться, но она держалась мертвой хваткой. — Я к тебе пришла, — лепетала она, прижимаясь мокрым от слез лицом к его груди. — Кость, я лучше! Я лучше чем она, слышишь! Я тебе докажу! Он медленно, почти с любопытством, отвернул голову, глядя в темноту двора. Потом его рука резко двинулась вперед. Он схватил ее за подбородок, грубо сжав щеки, заставив смотреть на себя. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, пахнущее табаком. — А к ней зачем пошла? — прошипел он. — Пожаловалась, соплей напускала ей, да? Сама ведь испортила все. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слепой надежды. — Я на эмоциях, Кость, извини меня! — заныла она, и ее пальцы поползли вниз по его куртке. — Я все исправлю! — она приложила ладонь к его паху, сжимая его через грубую ткань джинсов. На губах Кости медленно расползлась улыбка. Не добрая, а хищная, расчетливая. В голове зародился план. Грязный, циничный, но идеальный. — Исправишь, говоришь.. — низко, обволакивающе произнес он. Он резко, с громким чмоком, поцеловал ее в губы, но не по-любовному. Потом развернул ее и, не отпуская, поволок за собой в темноту подъезда. Дверь захлопнулась за ними, а из-за нее раздались смешки Маринки. Счастливая, опьяненная вниманием, Марина почти не касалась ступеней, взлетая по лестнице. «Он снова обратил на меня внимание! — ликовало ее сердце. — Наверное, я действительно ему нравлюсь». Ее пальцы сжимали перила от нетерпения, а губы растягивались в глупой, счастливой улыбке. Он же, поднимаясь следом, чувствовал в кармане куртки жесткие синтетические волокна парика. Эта безжизненная масса волос была единственным, о чем он по-настоящему думал. План созревал в его голове, холодный и циничный: вот-вот он натянет эту темную шевелюру на светлую голову Маринки, превратив ее в бледную тень Лизы. Опять. Едва переступив порог квартиры, Марина, не стесняясь, сбросила туфли. Ее губы жадно искали его, руки тянули за ремень, не давая ему даже снять куртку. В ее движениях была дерзкая власть, желание взять инициативу в свои руки, доказать, что она лучшая. Костя не сопротивлялся. Скинув на пол куртку, он грубо вцепился в ее бедра, пальцы вдавились в мягкую плоть, и с силой опрокинул ее на кровать. Но Марина, опьяненная чувством мнимой власти, не позволила ему доминировать. Ловко перевернувшись, она оказалась сверху, прижав его к дивану. Не теряя ни секунды, она стянула с себя блузку, расстегнула и сбросила бюстгальтер, затем, приподнявшись, скинула юбку и трусы. Ее обнаженное тело, освещенное тусклым светом из окна, было ее главным аргументом. Она прильнула к нему, и ее рука скользнула вниз, к его паху. Ладонь обхватила его яйца через грубую ткань джинсов, сжимая их с аккуратным, но уверенным нажимом. Костя сидел, откинувшись на спинку дивана, с раздвинутыми ногами. Его взгляд, тяжелый и дикий, блуждал по ее телу, но мысли были далеко. В его глазах читалось не желание, а скорее любопытство хищника, наблюдающего за игрой добычи. — Куртку мою принеси, Мариш, — произнес он томно, почти лениво, указывая подбородком в сторону прихожей. Послушная, как собачка, она соскользнула с него и, нарочито виляя бедрами, направилась в прихожую. Она подняла его кожаную куртку, чувствуя на себе его горящий взгляд, и принесла ее. Отложив вещь на ближайший стул, она тут же вернулась к своему занятию. Пальцы снова потянулись к его пряжке ремня, расстегивая. Она старалась сексуально извиваться под его тяжелым, изучающим взглядом, словно исполняя танец. Расстегнув молнию, она запустила руку внутрь, провела несколько раз по его напряженному члену через тонкую ткань трусов, ощущая его пульсацию. Затем, не отводя от него глаз, она наклонилась. Ее язык, горячий и влажный, медленно провел по всей длине, от основания до головки, заставив его непроизвольно вздрогнуть. Потом она взяла его в рот, погружаясь глубже, издавая причмокивающие, влажные звуки, которые гулко отдавались в тишине комнаты. Она работала ртом и языком с отчаянным старанием, пытаясь доказать ему свою преданность, не подозревая, что для него она была всего лишь игрушкой. Гортанные звуки, которые издавал Костя, были низкими, животными. Его рука с силой нажимала на затылок Марины, заставляя ее глубже принимать его. Она давилась, ее тело содрогалось от спазмов, она упиралась руками в его бедра, пытаясь отстронуться, но ему было наплевать. Время от времени ей удавалось поймать его взгляд, и, видя в нем темный огонь, она, движимая искаженной надеждой, старалась еще усерднее, пытаясь стать для него единственной. Пока она была занята, его свободная рука потянулась к куртке на стуле. Пальцы нащупали жесткий сверток. Он оттянул ее голову, притворяясь, что это игра: нежная, шаловливая. Его движения были обманчиво легкими, пока он сооружал кляп из ее же скомканной блузки и снова привлек ее к себе, чтобы засунуть ей в рот. Марина, опьяненная близостью и приняв все за часть странной любовной игры, лишь сильнее возбудилась и не сопротивлялась. Затем его действия резко переменились. Он грубо развернул ее спиной к себе, сильной рукой прогнул ее в пояснице, заставив принять позу. Из свертка он извлек парик: темные, чуждые ей волосы. Без единого ласкового слова он натянул его на ее светлые волосы, скрывая их, превращая одну девушку в пародию на другую. — Доигралась, Лизка, — прохрипел он ей на ухо. Одной рукой он сцепил ее запястья в болезненный замок за спиной, а другой направил себя. Он вошел в ее уже подготовленное, влажное тело резко, с силой, от которой у нее перехватило дыхание. Он прижался к ее спине всем весом, и тут же почувствовал, как ее мышцы напряглись, как она начала вырываться, издавая глухие, заглушенные тканью звуки. — Не дергайся, Лиза, — томно, с притворной нежностью шептал он ей в ухо, в то время как его таз продолжал жестко двигаться, входя в нее. Марина начала злиться. Сквозь пелену возбуждения и алкоголя до нее стало доходить чудовищное разочарование. И тогда его руки сменили хватку. Он отпустил ее запястья и обеими руками обхватил ее шею, не переставая двигаться, наращивая и без того жесткий темп. Его пальцы впивались в ее горло, сжимая его, контролируя ее дыхание. Он громко стонал, но эти стоны были не от удовольствия. Костя заглушал ими ее хриплые, задыхающиеся всхлипы. — Никогда не заменишь ее, — рычал он прямо в ухо, и с каждым словом его толчки становились все жестче. Его ладонь со звонким шлепком опускалась на ее задницу, оставляя алые следы. Рука на ее шее сжималась сильнее, — Услышала меня? А перед его глазами были только темные волосы парика, колышущиеся в такт его движениям. И эта иллюзия, это убогое подобие, доводило его до исступления, разжигая возбуждение до невыносимого, темного предела. Ей не нравилось. Сквозь туман физических ощущений и остатков алкоголя до нее вновь доходило чудовищное: он представлял на ее месте другую. Ее лучшую подругу. Но цепляющийся за жизнь самообман шептал: «Но он здесь. С тобой. Он кончает с тобой, а не с ней. Значит, есть шанс». Она издавала страстные стоны, пыталась подстроить свои движения под его грубый ритм, все еще надеясь, что ее старания оценят, что он увидит в ней не просто тело, а женщину. Но ему было плевать. Когда все закончилось, он безразлично поцеловал ее в губы: быстрый, сухой, прощальный, не несущий ни капли нежности, и поднялся с кровати. Он удалился в ванную, оставив ее одну в комнате. В ванной он щелкнул выключателем, и яркий свет моргнул, показав в зеркале его уставшее лицо. Он посмотрел на свое отражение: потное, с темными кругами усталости. И тут, сквозь адреналин и страсть его накрыла трезвая, холодная волна осознания. Он только что использовал одну девушку, чтобы представить другую. Девушку, которая была практически невестой его родного брата. Брата, который сейчас служил, доверяя ему. Он вспомнил лицо Лизы — не искаженное страстью, как в его фантазиях, а чистое, полное отвращения, каким он видел его днем. — Я больной нахуй, — тихо, но отчетливо произнес он своему отражению. Костя резко повернул кран, и из душа хлынула горячая, почти обжигающая вода. Он залез под нее, надеясь, что струи смоют с него не только пот и запах чужого тела, но и это липкое, гнетущее чувство стыда. Но вода была бессильна против той внутренней грязи, что разъедала его изнутри. Он стоял, склонив голову, пока пар заволакивал стены и зеркало, в котором уже не было его отражения — лишь смутный контур человека, который прекрасно понимал, что давно перешел черту, но не собирался останавливаться.

***

Утром тусклый свет пробивался сквозь грязные окна, заливая бледным сиянием беспорядок в комнате. Костя проснулся с тяжелой головой, его тело отзывалось глухой болью. Рядом, на краю кровати, сидела Марина. На ней была только его рубаха. Она сидела, сгорбившись, уставившись в одну точку, ее пальцы бесцельно теребили край ткани. Костя потянулся, кости хрустнули. Не сказав ни слова, не бросив на нее взгляда, он поднялся и босыми ногами направился на кухню. Холод линолеума заставил его немного взбодриться. Он поставил на газ эмалированный чайник и принялся рыться в шкафу в поисках хоть каких-то припасов. В этот момент он услышал тихие шаги. Марина стояла в дверном проеме, ее фигура казалась слишком хрупкой в его широкой рубахе. — Не боишься? — ее голос прозвучал хрипло и негромко, ударив ему в спину. Костя медленно поднял голову, обернулся. Его взгляд был пустым. Он лишь пожал плечами и покачал головой: нет. — А если Дима узнает, чем ты тут занимаешься? — она сделала шаг вперед, и в ее голосе зазвучали ядовитые нотки. Она пыталась его задеть, найти рычаг, хоть как-то вызвать в нем эмоции. — Пацаны узнают. Костя вдруг искренне, с коротким хриплым звуком, рассмеялся. Звук был неприятным, лишенным веселья. — Ты что ли расскажешь? — он повернулся к ней, все еще ухмыляясь. Марина сглотнула. Она чувствовала, как подкашиваются ноги, а голос вот-вот сорвется. Но она продолжила, подходя к нему ближе, бросая вызов. — А если и я? — выдохнула она, останавливаясь в паре шагов. — Я расскажу. Мгновение: и он был перед ней. В два широких шага он оттеснил ее к кухонному столу, прижав своим телом. Его рука молниеносно впилась в ее волосы на затылке, резко запрокинув ее голову назад. — И че ты скажешь? — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Его улыбка была кривой, полной презрения. Ее грудь быстро вздымалась под рубахой, и он не мог не заметить, как ткань обтягивает ее тело. Не выпуская ее волос, другой рукой сдернул с себя шорты. Освободившись, он грубо закинул ее ноги на край кухонного стола, отчего несколько тарелок с грохотом упали на пол. Она не сопротивлялась. Костя вошел в нее резко, без прелюдий, продолжая держать ее за волосы, заставляя смотреть на себя. — Что ты скажешь? — повторил он свой вопрос, пока его таз быстро и жестко двигался, а голос перекрывал ее сдавленные стоны. — Что я тебя трахал? Рискни. Воздух на кухне наполнился влажными хлюпающими звуками, грохотом старого стола о стену и их прерывистым дыханием. Груди Марины подскакивали в такт его яростным толчкам. Она жадно ловила ртом воздух, ее губы потянулись к его в поисках хоть короткого поцелуя, хоть тени близости, но он отклонился, не дав ей этого. Вместо этого его рука переместилась с ее волос на шею, сжимая ее с такой силой, что в висках застучало. — Никто больше не будет трахать тебя, Маринка, — его голос был низким и властным, — Будешь грязной, никому ненужной шлюхой. И она, захлебываясь, с глазами полными слез и странного, болезненного экстаза, выкрикнула в ответ, впиваясь ногтями в его плечи: — Не надо.. Прости, Костя!

***

Комната была залита мягким светом уходящего солнца. Лиза сидела за столом, обхватив чашку с уже остывшим чаем, и с нежностью выводила на листе в клеточку знакомые слова. «Дорогой мой Дима, Получила твое письмо, перечитываю уже в который раз и плачу. Ты так трогательно пишешь о своих товарищах, о том, как скучаешь по дому.. Мой сильный мужчина, знай, что я здесь, думаю о тебе каждую минуту. Здесь все по-старому, только очень пусто без тебя. Вчера зашла к твоим родителям, помогла по хозяйству. Мама передает огромный привет и велела беречь себя. Папа, как обычно, немногословен, но я видела, как он смотрел на твою фотографию, пока я накрывала на стол. Я стараюсь держаться, как ты просил. Но иногда, особенно по вечерам, когда в квартире становится так тихо, что слышно, как тикают часы в прихожей, мне становится совсем тоскливо. Тогда я достаю твою футболку, которую ты оставил... Она уже почти выветрилась, но мне до сих пор кажется, что от нее пахнет тобой. Это меня успокаивает. Снишься ты мне часто. Такие простые, светлые сны.. Как будто мы снова гуляем у Казанки, а ты держишь меня за руку. Просыпаюсь с улыбкой, а потом понимаю, что до твоего возвращения еще так долго, и на душе, если честно, становится горько. Дим, ты только крепись там. Знай, что тебя здесь ждут и любят больше жизни. Я верю, что наши испытания только укрепят нас. Я вся твоя, целиком и навсегда. Жду тебя, мой любимый. Целую крепко-крепко, твоя Лиза» Она еще раз перечитала написанное, смахнула с щеки слезу, аккуратно сложила листок и вложила в конверт. Запечатывая его, она на мгновение прижала конверт к губам, оставив на бумаге бледный след от помады — крошечную частичку своего тепла и любви, которая должна была дойти до него. Вечером, отправив драгоценный конверт в почтовый ящик, она почувствовала легкое облегчение, как будто часть ее тоски ушла вместе с этим письмом. Возвращалась домой пешком, стараясь продлить прогулку, воздух был свежим, и она вдыхала его полной грудью, думая о Диме. Идиллию нарушили приглушенные всхлипы и грубые голоса в соседнем дворе. Лиза замедлила шаг и увидела картину: двое парней постарше, с нагловатыми ухмылками, окружили малыша лет семи, вытряхивая мелочь из его кармана. — Эй! — резко и властно крикнула Лиза, заставив хулиганов обернуться, и быстрыми шагами направилась к ним. — Отошли от ребенка, вы че! — Иди отсюда, пока у тебя не отжали! — огрызнулся один из них, лениво оценивающе оглядев девушку. Лиза закипела, внутри все сжалось от гнева. В эти секунды она мысленно поблагодарила Димку и даже Костю за ту бессознательную уверенность. — Да вы хоть знаете, кто мой муж! — выпалила она, подходя вплотную с таким напором, что ухмылки с лиц парней сползли. — Деньги отдайте ребенку. Она не назвала имен. В ее позе, во взгляде, в самой готовности идти на конфликт было что-то, что заставило их усомниться в собственной безнаказанности. Парни переглянулись, что-то невнятно буркнули, бросили мелочь на асфальт и, стараясь сохранить вид, нехотя удалились. Мальчик, оставшись один, разрыдался, растирая кулаками грязные полосы на щеках. — Мне мама на хлеб дала... — всхлипывал он, глядя на разбросанные монеты. У Лизы сжалось сердце. Вся ее ярость мгновенно улетучилась, сменившись острой, почти материнской жалостью. Она молча наклонилась, собрала деньги, затем открыла свою сумочку и достала оттуда несколько хрустящих купюр, значительно больше, чем было у мальчика. — Держи, — сказала она мягко, вкладывая деньги ему в ладонь. — Никому не показывай, купи хлеба и беги домой. Мальчик перестал плакать, удивленно глядя на нее. Он кивнул, сунул купюры в самый глубокий карман, и, бросив на прощание благодарный взгляд, пустился бежать в сторону магазина. Лиза проводила его взглядом и, поправив сумку на плече, медленно пошла к дому. На душе было и тревожно, и в то же время спокойно. Она защитила слабого. Вечерний воздух, еще недавно такой спокойный, вдруг стал напряженным. Девушка сначала почувствовала, а потом и почти физически ощутила на себе тяжелый, пристальный взгляд. Он буквально впивался ей в спину, между лопаток. Она резко обернулась, сердце заколотилось где-то в горле. В сумерках метнулась мужская фигура, растворившись в тени подъезда. «Показалось», — попыталась убедить себя Лиза, но ноги сами понесли ее быстрее. Через несколько шагов холодный комок страха в груди сжался еще туже. Она снова оглянулась, и теперь ясно увидела не одного, а двух парней. Они шли уверенно, целенаправленно, их силуэты четко вырисовывались в сгущающихся сумерках. Лиза перешла на быстрый шаг, почти бег. За спиной тут же участились шаги, и она поняла: парни ускорились вслед за ней. Адреналин ударил в голову, заставив кровь стучать в висках. Она уже бежала, слыша за спиной настигающие шаги и хриплый, прерывистый смех. — Да не боись ты! — донеслось сзади, и этот фальшивый, утробный смех был страшнее любой угрозы. — Мы не обидим тебя! — Отвалите! — крикнула она через плечо, пытаясь вдохнуть больше воздуха в сдавленную грудь. — Я с Универсамовскими хожу! Сейчас мой парень придет, он вам уши открутит! Она уже пятилась, не сводя с них глаз, пока спиной не наткнулась на кого-то. Тихий, перепуганный вскрик вырвался у нее из груди. Девушка обернулась, подняла взгляд и увидела знакомую, жесткую линию скулы, упрямый подбородок и темные, прищуренные глаза. Костя. — Вот он! — выдохнула она с истеричной надеждой, вжимаясь в его кожаную куртку, пытаясь найти укрытие. Костя молча, почти небрежно, завел ее за свою спину, как за живой щит. Он сделал полшага вперед, и его напряженная поза сказала все сама за себя. Парни, обозленные помехой, накинулись на него первыми, но он не отступал. Его движения были резкими и точными. Глухой удар кулаком в солнечное сплетение, и первый пацан с хрипом осел на асфальт. Второй попытался зайти сбоку, но Костя, словно предвидя это, развернулся и отвесил ему смачный удар по лицу, от которого тот отлетел к стене, зажимая нос. Все заняло несколько минут. Костя стоял, тяжело дыша, его плечи и грудь ритмично вздымались. Он подошел к первому, все еще корчащемуся на земле, и тихо, но так, что каждое слово было отчетливо слышно, проговорил: — Чтобы я вас больше на своем районе не видел. — Он плюнул на асфальт рядом с головой поверженного и выругался сквозь зубы, — Суки. Лиза стояла в ступоре, переминаясь с ноги на ногу. Она видела, как по его лицу, под бровью, струится темная, почти черная в свете фонаря, струйка крови. — Кость... — начала она осторожно, вспоминая их последнюю встречу, голос дрожал. — Ты прости, что я им так сказала, просто.. — Ничего, — он резко повернулся к ней, и на его губе дрогнула усмешка. — Ты все правильно сделала. Он стоял, глядя куда-то мимо нее, а она не могла оторвать взгляд от крови на его лице. — Идем со мной, — наконец выдохнула она. — Я обработаю хоть. — Нет, Лиз, я домой лучше, — Костя покачал головой, и в его глазах мелькнула знакомая, горькая тень. — Я дважды предлагать не буду, — тихо, но твердо сказала она, сжав губы. — Хоть как-то могу тебя отблагодарить за помощь. Он замер, потом медленно перевел взгляд на ее лицо, заглянул в глаза, будто ища в них подвох или насмешку. Слегка прищурился и, наконец, коротко кивнул. — Хорошо.

***

Дорога до ее квартиры прошла в гнетущем молчании. Лиза нервно перебирая ключи, наконец открыла дверь. В прихожей пахло ее духами и недавно приготовленным ужином. — Проходи, — сказала она, снимая пальто. — Садись на кухне, я сейчас. Костя молча прошел в маленькую кухню, снял куртку и остался в темной рубахе. Он сидел на стуле, положив одну ладонь на колени, а второй подпирая подбородок и смотрел в окно на темные очертания соседних домов. Он чувствовал себя чужим в этой квартире, грубым пятном после их последней встречи. Лиза вернулась с аптечкой, поставила на плиту чайник. Достала вату, перекись, и слегка задрожала, почувствовав его взгляд на себе. В крохотной кухне они оказались так близко, что колени почти соприкасались. Он замер, вдыхая этот знакомый, сводящий с ума запах. — Дай посмотрю, — тихо сказала она. Он повернул к ней голову. Рана над бровью была неглубокой, но все еще кровоточила. Лиза, стараясь дышать ровно, прикоснулась смоченной в перекиси ватой к его коже. Он даже не моргнул, лишь сжал кулаки на коленях, но по его скуле пробежала судорога. — Больно? — тихо спросила она. — Нет, — буркнул он, глядя куда-то мимо нее, в стену. — Спасибо, — пробормотал он, когда она закончила, отводя взгляд. — Тебе спасибо, — поправила его Лиза, отходя к плите, где закипал чайник. — Я испугалась. А ты.. появился вовремя. — Жаль, не всегда я вовремя, — он горько усмехнулся, глядя на ее спину. Она налила ему чаю, поставила чашку на стол и села напротив. Между ними повисла неловкая тишина. Каждый думал о своем: о том нелепом признании в любви в частности. — Почему ты там был, Костя? — наконец спросила она, глядя на темный чай в своей чашке. — Следил за мной? — Гулял, — солгал он, помолчав несколько минут. Правда была в том, что он видел, как она вышла с почты, и пошел следом, как тень, не в силах заставить себя уйти, ведь переживал, — Случайность. Она понимала, что это неправда, но спорить не стала. Тишина снова стала давить. Внезапно он поднял на нее взгляд, и в его лице, глазах, заплескалось то же, что и в день его признания. — Лиза, — он почесал затылок рукой, — Я знаю, что все испортил, но.. я держал это в себе столько лет. — Я не могу это просто так принять и забыть, Костя, — перебила его она, сжав руками свою чашку, и вспомнив грубый поцелуй, — Ты перешел грань. — Знаю, — его голос снова стал тихим. — Это как болезнь, я не смог сдержаться. Он встал, словно не в силах больше сидеть, прошелся по маленькой кухне. Его массивная фигура казалась здесь еще больше. — Мне надо идти, — сказал он, и в этот момент случайно задел рукой ее сумочку, стоявшую на табуретке. Из нее на пол выпал тот самый складной нож, что он подарил ей много лет назад. Они оба замерли, глядя на него. — Ты его носишь с собой? — тихо спросил он, не веря своим глазам. — Привыкла, — ответила она покраснев, поднимая нож и пряча его обратно. — Мало ли что. В его взгляде что-то дрогнуло. Весь его напускной холод рухнул, и тогда он сделал шаг к ней, вглядываясь в ее глаза вновь. — Лиз... — он протянул руку, но не коснулся ее, просто оставив ее в воздухе. — Я вижу, как ты ждешь его. Каждое письмо.. И тут Лиза поняла. Он не «гулял» рядом с почтой. Он видел все, и не только сегодня. Ее вечные похождения с письмами, ее надежду, верность. И это медленно сводило его с ума. Внезапно на глаза ей навернулись слезы, но не от страха, а от этой невыносимой, запутанной жалости ко всему: к нему, к себе, к этой невозможной ситуации. — Уходи, Костя, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, просто уходи. Он посмотрел на нее, плачущую у себя на кухне, и впервые за долгое время в его душе воцарилась не злоба, а понимание. Костя молча кивнул, взял свою куртку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лиза осталась одна, слушая, как его шаги затихают в подъезде. А в воздухе повис тяжелый вопрос: что она будет делать, когда он снова появится?

***

Прошло еще полгода. Шесть долгих месяцев. После того вечера на кухне Костя отступил. Не полностью, ведь он не мог, но из его поведения ушла та навязчивая, удушающая страсть. Он стал похож на тень, которая знает свои границы. Его присутствие в жизни Лизы теперь было обоснованным. Он больше не приходил просто так. В очередной раз появился только тогда, когда она, сжав телефонную трубку, неохотно сказала: «Костя, тут кран протекает..» или «Я затеяла перестановку, помоги холодильник передвинуть». Он приходил, делал свою работу молча и уходил, оставляя после себя лишь запах табака. Главным оправданием его визитов стали письма от Димы. Солдатские треугольники, исписанные корявым почерком, были для Лизы святыней, а для Кости — весточкой с очередной просьбой. «...Лизке помогай, не бросай ее. Купи продуктов, знаю, как она переживает и нихрена не ест. Деньги из общего бери...» Читая эти строки, переданные ему, Костя сжимал зубы. Брат, даже за сотни километров, продолжал о ней заботиться. Он приносил тяжелые сумки с продуктами, ставил их на кухонный стол и молча удалялся, иногда бросая короткий взгляд на Лизу. Он видел, как она хранит письма в шкатулке, и каждая строка от его брата была для него маленьким лезвием, но он терпел. Потому что даже такая близость была для него радостью. И самое удивительное, напряжение между ними стало спадать. Лиза могла спокойно предложить ему чаю, не чувствуя, как сжимается желудок. Она даже начала по-своему доверять ему. Разногласия забылись, Костя перестал проявлять знаки внимания, и всем стало легче. А еще в его жизни появилась Марина. Вернее, она никуда не уходила, но теперь их связь стала официальной. И все вокруг ахнули, когда однажды Марина явилась с полностью черными, как смоль, волосами. Ее светлые, почти белесые волосы больше никто не увидит. — Решила сменить образ! — заявила она, поглаживая свои новые волосы и бросая вызывающий взгляд на Лизу, которая сидела в стороне. Но Костя, глядя на нее, видел не смелую девушку, а жалкую пародию. Он видел отчаянную попытку подстроиться, влезть в шкуру той, что жила в его голове. И это вызывало в нем не нежность, а странное, презрительное сожаление. Но он ничего не говорил. Она была удобна. Она была там, где ее хотели видеть, и требовала так мало. Тем временем его собственная жизнь набирала обороты. Группировка «Универсам» признала лидера. Не по праву крови, а по праву силы и ума. Костя, как его звали раньше, исчез. Его фигура обрастала слухами, его решения — весом. Он был беспощаден к тем, кто предал, щедр к своим, а его слово стало законом на своих территориях. И вот как-то само собой, сначала за спиной, а потом и в лицо, к нему прилепилось новое, уважительно-боязливое прозвище: Кащей. Так и шли эти полгода: Лиза в своем ожидании любимого, Кащей в своем лидерстве, и Марина в своей иллюзии, под гнетом чужой личности.

***

Предрассветный сумрак еще висел в квартире, когда Лиза проснулась от смутного, необъяснимого чувства. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, что ее встревожило, и сердце начало биться чуть быстрее. Кто-то был в квартире. Первая мысль, странная и спокойная: «Костя». Он иногда мог вот так появиться, принести продукты, проверить, все ли в порядке. Она уже привыкла к его присутствию в ее жизни, и страх перед ним притупился, сменившись сложной смесью раздражения и какой-то усталой благодарности. Девушка тихо встала, накинула на плечи халат и босиком вышла из комнаты. В прихожей было пусто. Но из кухни доносился едва слышный скрип стула. И запах... Она нахмурилась, делая незаметный вдох. Это был не запах одеколона и табака, как у Кости. Сердце ее пропустило удар и забилось с новой, уже болезненной силой. Она медленно, крадучись, подошла к кухне и заглянула внутрь. Утреннее солнце, еще неяркое и золотистое, резануло по глазам. Оно падало прямо на фигуру мужчины, сидевшего за столом. Он сидел к ней боком, склонившись над кружкой. И сначала она увидела только знакомую линию плеч, широкую спину... и выбритую, почти глянцевую от света голову. Она замерла, не веря глазам. Мозг отказывался складывать картинку. Мужчина заранее услышал скрип кровати и тихие, осторожные шаги Лизы в сторону кухни, и его сердце забилось с неистовой скоростью. Они встретились взглядами и время остановилось. Это был Дима. Ее Дима. Но не тот юноша, который уезжал полтора года назад. Его лицо стало жестче, скулы выступили резче, кожа загорела и обветрилась. Но улыбка... его широкая, чистая, немного смущенная улыбка была прежней. Она озаряла все его лицо, разбегаясь лучиками морщин от уголков глаз. Лиза не крикнула. Не смогла издать ни звука. Воздух вырвался из ее легких беззвучным стоном. Ноги вдруг стали ватными, и она качнулась вперед, успев схватиться за косяк двери. Он встал так быстро, что стул с грохотом отъехал назад. В два шага он оказался перед ней. Его руки, сильные, шершавые, обхватили ее лицо, и прежде чем она успела что-то понять, его губы нашли ее. Он целовал ее жадно, почти грубо, с той тоской, что копилась месяцами. Его пальцы вплетались в ее спутанные ночью волосы, он прижимал ее к себе так сильно, что кости, казалось, вот-вот сломаются. Она чувствовала вкус его губ: знакомый и одновременно новый. Дима не давал ей опомниться, говорить, дышать. Его поцелуй переместился на щеки, соленые от внезапно хлынувших слез, которые она сама не ощущала. Он целовал ее веки, лоб, виски, снова и снова возвращаясь к ее губам, словно проверяя, реальна ли она. Его руки скользили по ее спине через тонкую ткань халата, ощупывая плечи, талию, бедра, убеждаясь, что она здесь. — Дима... — наконец вырвался у нее сдавленный шепот, но он снова поглотил его своим поцелуем. — Лизка... любимая... — его голос звучал хрипло и высоко. Он прижимал ее к себе, и она чувствовала, как дико бьется его сердце — в унисон с ее собственным. Она вцепилась пальцами в его грубую армейскую куртку, прижимаясь к ней всем телом, плача и смеясь одновременно, не в силах поверить, что он здесь. Вся ее тоска, все ночи у окна, все слезы по нему: все это разом растворилось в этом первом, долгожданном поцелуе.

***

Утро пролетело как один миг. Дима не отпускал Лизу ни на секунду. Они пили чай, прижавшись друг к другу, он смотрел на нее, словно боялся, что она исчезнет, а она все еще не могла поверить, что может просто протянуть руку и коснуться его щеки и выбритой головы. Он рассказывал ей отрывки из армейской жизни, смешные истории, опуская самое тяжелое, а она слушала. После обеда он с сожалением вздохнул, крепко поцеловал ее и сказал: — Лиз, я к пацанам сбегаю, не могу не зайти. Она понимающе кивнула, поправив воротник его рубашки. В ее глазах светилась и гордость за него, и легкая тревога — Универсам расширялся, и проблемы становились серьезнее. Когда Дима, отодвинув тяжелую, обитую дерматином дверь, переступил порог, на секунду воцарилась тишина. Его силуэт, могучий и знакомый, вырисовывался на фоне дневного света сзади. Первый, кто его узнал, был Зима. Картавый парень, отложив сигарету и искренне улыбнувшись, подскочил обходя всех. — Димон! — его радостный крик разорвал тишину. — Ты как здесь? И тут все, кто был в зале: человек десять, разом зашумели, бросили скакалки, гири, сошли с ринга, сорвались с мест и побежали к нему, окружив плотным, шумным кольцом. Со всех сторон посыпались вопросы, восклицания, сильные похлопывания по спине. Дима сиял. Он здоровался с каждым за руку, по-братски трепля за затылок, сжимая в объятиях. — Да отпуск дали ненадолго, — улыбался он, оглядывая знакомые лица. И тут толпа расступилась. С дальнего угла не спеша подошел Костя. На его лице играла ехидная, немного кривая улыбка, но в глазах, прищуренных от табачного дыма, светилась неподдельная, глубокая радость. Они протянули друг другу руки, но рукопожатие мгновенно переросло в крепкие, мужские объятия. Дима похлопал Костю по спине, тот ответил ему тем же. — Костя-я-ян! — радостно выдохнул Дима, отстраняясь, но не выпуская его из рук, держа за плечи. — Димон, — сдержаннее, но с тем же теплом отозвался Костя. Его взгляд скользнул по фигуре брата. — Нифига ты поздоровел! Крепкий стал. — Ты себя видел? — рассмеялся в ответ Дима, сжимая его бицепс. — Небось, без меня тут развернулся по-крупному. Когда первая волна эмоций схлынула, и пацаны пошли по своим делам, постоянно оборачиваясь и улыбаясь в его сторону, Костя кивком головы показал на глухую каморку в углу подвала. Дима понял и последовал за ним. Каморка была тесной. Заваленный стол, пара стульев, диванчик, схематичная карта района на стене, пачка денег под тяжелой пепельницей. Костя закрыл дверь, приглушив шум из зала. Он тут же достал пачку сигарет, протянул одну брату, прикурил сам, и дым заклубился в маленьком пространстве. — Ну, рассказывай, как тут без меня? — начал Дима, удобно устраиваясь на диване. — Все спокойно? Костя сделал глубокую затяжку. Он говорил деловито: о новых ребятах, которых взял под крыло, о долгах, которые собрал с отстающих. Он держался как полноправный хозяин, который за время отсутствия брата не просто сохранил дело, а укрепил его. Дима слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. Он видел, что брат справился. Гордость за него боролась внутри с легкой, едва уловимой тревогой. Он уезжал, находясь в «суперах», а теперь они с братом полноценные старшие. — Молодец, братан, — искренне сказал Дима, когда Костя закончил. — Я знал, что на тебя можно положиться. — За Лизой присматривал, как обещал, — вдруг сказал Костя, затушив сигарету. Он смотрел не на брата, а на тлеющий кончик сигареты. — Все нормально. Сердце Димы сжалось от приступа нежности и вины. — Спасибо, Кость, — его голос смягчился. — Я ей писал, чтоб к тебе обращалась, если что. Она... — он улыбнулся, думая о ней, — Она, наверное, тебя замучила? Просила помочь с чем-то? В глазах Кости на мгновение промелькнула тень. Лиза, плачущая в прихожей, ее временная ненависть... и ее же дрожащие руки, обрабатывающие ему рану. — Нет, — коротко и твердо ответил он. — Не замучила. Я только рад ей помочь. Ладно, поехали к мамке, она тебя заждалась. О делах потом еще наговоримся. Они вышли из каморки, и снова на них обрушился шум и приветствия пацанов. Но для Димы что-то изменилось. Он был счастлив видеть брата, был благодарен ему за все. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, шевельнулось ощущение сомнения. Он уезжал, оставив брату самое ценное — группировку и свою женщину. И теперь, вернувшись, видел, что и то, и другое за полтора года стало неотъемлемой частью Кости. И это осознание было горьковатым.

***

Вечер накрывал Казань прохладными сумерками. Лиза сидела в тишине своей комнаты, пытаясь читать книгу, но мысли были далеко. Дима ушел в обед и до сих пор не вернулся. Внутри постукивала тревога — не случилось ли чего? Внезапно тишину за окном разорвали громкие мужские голоса, подхватившие знакомый мотив: «И снова седая ночь, И только ей доверяю я...» Лиза нахмурилась. Поначалу раздражение затмило все. «Нашли время и место орать», — подумала она, решительно встала с намерением сделать строгое замечание распахнула окно. И застыла. Весь двор, освещенный тусклыми фонарями, был заполнен людьми. Десятки знакомых лиц — пацаны из «Универсама», Зима, в своей смешной шапке, орал громче всех. И они все, как один, смотрели на ее окно, улыбаясь и подпевая магнитофону. Это был не пьяный дебош, а целое мощное представление. И тогда она увидела его. Дима стоял в центре этого живого кольца. В его руке вспыхнул и рассыпался искрами бенгальский огонь, осветив его лицо: счастливое, взволнованное. Песня подходила к концу, и в наступившей на секунду тишине он сделал шаг вперед и прокричал так, что, казалось, было слышно на весь район: — Лиза! Выходи за меня замуж! Сначала наступила мертвая тишина. Даже пацаны, которые думали, что просто поднимают настроение девчонке своего лидера, были ошеломлены. А потом двор взорвался. Единый, оглушительный рев «УРА!» покатился по стенам домов. Свист, аплодисменты, смех, все смешалось в один ликующий гул. Лиза стояла у окна, прижав ладонь к губам. Глаза ее были широко раскрыты, в них плескались неверие, шок, а затем, чистейшая, безудержная радость. Мысли пронеслись вихрем: «Да. Конечно да!» Она резко отскочила от окна. Пять минут суматошных сборов: на лету накинута шубка, впопыхах натянуты сапоги, несколько взмахов щеткой по волосам, и вот она вылетала из подъезда, как ураган. — Да! Димка, да! Я согласна! — кричала она, не обращая внимания на ликующую толпу, бежала прямо к нему, к его распахнутым объятиям. Он поймал ее на бегу, подхватил и закружил, а потом крепко прижал к себе. Вокруг них гремело «Горько!», а где-то на краю толпы, в тени, стоял Костя. Он улыбался, как и все, но его улыбка не доставала до глаз, в которых плескалась сложная смесь братской радости и тихой, личной драмы. — Приехали, бля, — произнес он, кидая сигарету себе под ноги.