Супружеский долг.

Лиза так и не смогла уснуть. Она лежала, уставившись в потолок, пока дрожь в коленях не прошла, а за стеной не перестали слышаться шаги и гулкий кашель в подъезде. Потом встала, сорвала с кровати постельное белье, что ее муж замарал своей изменой, сразу же вынесла в подъезд, и стала со злостью запихивать его в мусоропровод. Вернувшись в квартиру, легко сняла с безымянного пальца обручальное кольцо, и положила его на полочку у зеркала, где лежали пуговицы, расческа и всякая мелочь вроде смятых чеков. Немного постояв у зеркала, уперевшись в полку одной рукой, а второй смахивая слезы с щек, она подняла голову, выдохнула и направилась к окну. На улице было темно и пусто, только ветер гнал по асфальту мусор. Она вглядывалась в черное небо, в редкие, тусклые звезды, пробивавшиеся сквозь городскую засветку, задавая один единственный вопрос. Почему? Она не заметила, как щеки вновь стали мокрыми, глубоко погрузившись в размышления о большой части своей жизни, которую она положила на брак с Димой. Вдруг, краем глаза она заметила как одна из звезд стремительно полетела вниз, куда-то далеко, за крыши домов напротив, и резко закрыла глаза, вспомнив примету. — Хочу забыть все и стать счастливой. Слова прозвучали так глупо и наивно, что она тут же сжала губы. Что такое «счастье»? На данный момент счастьем для нее стала тишина, которая наступит после этого вечера. Отсутствие криков по вечерам из-за пустой ревности, возможность заниматься тем, что хочется, без упреков со стороны. А когда-то счастьем было ощущение искренней, сильной любви, мысли о том, что рядом тот человек, с которым она проживет вместе всю жизнь, но.. все это рассыпалось, и сейчас ей предстояло собрать себя по кускам.

***

Костя шел по темному переулку за гаражами, где асфальт начал сменяться разбитой бетонной плиткой. Усталость нахлынула на него, он чувствовал тяжесть в руках, в ногах, заставляя его ненадолго остановиться. Он запрокинул голову, разминая затекшую шею, и в этот момент, над черным силуэтом трубы котельной, по небу прочертила длинную линию падающая звезда. Он замер, наблюдая, как ее след растворяется в темноте, и где-то глубоко, из самой глубины души сквозь усталость и злость, всплыло детское, забытое ощущение: надо загадать желание. И он загадал, закрыв глаза, и затянувшись сигаретой, но затем резко сплюнул на асфальт, сжав челюсти. — Хуйня это все, — пробормотал он, проводя рукой по лицу, — Бред сивой кобылы. Счастье. Для него это слово давно потеряло всякий вкус и смысл. Оно превратилось во что-то ненужное, во что-то, что недоступно ему. Счастье — это.. что? Он сыт, вполне прилично одет, его слушают и боятся сказать лишнее слово, бабы крутятся вокруг, раздвигая ноги, сиги есть, выпить есть, разве что-то еще нужно для «счастья»? Он пошел дальше, тяжело ступая по сухому асфальту, а где-то сзади, в окне тускло светила лампочка. Там была Лиза. Он думал о ней не как о женщине, которую хочется трахать. Хотя, не без этого, конечно, но по большей части он никогда не переставал думать о ней, и тупое, примитивное желание не было основой. Он любил ее в юности, и, кажется, любит сейчас. Справиться со своими чувствами всегда было сложнее, чем выбить зубы наглому пацану. Чтобы это сделать, нужна была не сила, а что-то другое, чего у Кащея не было. И он злился на эту беспомощность, на необходимость что-то решать, когда все варианты были плохими.

***

К утру Кащей пришел в качалку. Время было раннее, но несколько пацанов уже толпились у стены, лениво перебрасываясь словами. Увидев парня, все замолчали и выпрямились, будто по команде. — Зима, — бросил Кащей, не останавливаясь и направляясь к каморке. — Через полчаса, чтобы вся улица была в коробке. Все возраста. Сделай так, чтобы мне не пришлось никому башку отрывать, ага? Он щелкнул выключателем в каморке и тусклый свет выхватил из мрака все тот же бардак: смятые пачки сигарет, окурки, лужицу засохшей крови у сейфа. Он прошелся вглубь помещения, кинул ключи от своей квартиры на тумбу, сел на диван, заводя руки за голову, и уставился в потолок, на котором паутина колыхалась от сквозняка. Спустя полчаса в каморку, не стучась, зашел Зима: высокий, худой пацан с вечно задумчивым лицом и холодными глазами. Парень не был болтуном, за что Кащей его и ценил. — Все собрались, — сказал Зима, стоя в дверном проеме. Кащей кивнул, не отрывая взгляда от потолка, потом медленно опустил руки, и докурил оставшуюся треть сигареты до самого фильтра, чувствуя, как жжет губы. Раздавил окурок о край тумбы, встал и, не глядя на Зиму, вышел из каморки. И правда, Вахит постарался, донес весть до всех, и теперь в коробке столпились человек пятьдесят, от мала до велика. Скорлупа, супера, все были здесь. Он шел не спеша, своей размашистой походкой, рассекая толпу. Прошел в конец, взглянув на всех, а затем обернулся к собравшимся. Лица, знакомые и не очень, смотрели на него с любопытством, страхом, и вызовом в глазах. — Всем салам, — крикнул он, улыбаясь и поднимая руку в коротком, отрывистом жесте. — Разговор, пацаны. Шум окончательно улегся. Стало слышно, как где-то вдалеке каркает ворона. Все смотрели на него, вглядывались, пытались угадать по лицу чего от него ждать. — Дело такое, пацаны, — начал Кащей, опустив голову, потирая переносицу пальцами. Потом медленно поднял взгляд, обводя им толпу, останавливаясь на некоторых лицах подольше. — Некий Димон больше не с нами. Толпа загудела, послышались обрывки фраз, удивленные возгласы, кто-то переспрашивал стоящего рядом соседа, не послышалось ли ему. Кащей стоял и ждал, позволив волне возмущения прокатиться по толпе, а затем резко поднял руку, и гул стих. — Галдеж прекратили свой, — повысил тон Кащей, и его хриплый голос легко прекратил лишние разговоры. Наступила тишина. — На районе передайте, чтоб не ручкался с ним никто. — А по какой причине? — раздался голос со стороны, из группы парней постарше. Вопрос повис в воздухе: дерзкий, но справедливый. Ну, правильно, пацаны право знать. Кащей ухмыльнулся, обнажив зубы. Медленно опустил руку в карман, достал пачку сигарет, и выбил одну. Потом начал загибать пальцы на левой руке, перечисляя: — Долбился в десна с шалавой, что уже делает его помазком, ебал ее, на глазах у собственной жены, — проговаривал он четко. — Разворовал общак, распустил Универсам в говно, превратил нашу точку в помойку. — Он сделал паузу, вновь окинул всех тяжелым, изучающим взглядом. — Продолжать надо? Никто не шелохнулся и не издал ни звука. Все стояли в шоке, вспоминали жену Димы, Лизу, вспоминали то, каким он был раньше, и во что превратился. — Я, блять, вопрос задал, — напомнил Кащей, обводя всех взглядом по новой. — Нет! — рявкнули хором пацаны, и голоса младших прозвучали чуть визгливее на фоне низких басов старших. — Отлично, — кивнул Кащей, и наконец прикурил сигарету, сделав глубокую затяжку. Дым выдохнул в сторону, глядя поверх их голов. — С завтрашнего дня тренировки каждый день. На нас зубы точат, а вам похуй. Меня это не устраивает. Кому не нравится новый удел, добро пожаловать нахуй. Кто опаздает, не придет, с тех лично спрошу. Предупреждаю: «мамка не пустила» это не причина, всем ясно? В ответ Кащей получил лишь молчаливые кивки. Он видел в их глазах небольшое сомнение ввиду перемен, но знал, что скоро они и сами все поймут, да спасибо скажут. — Свободны, — произнес он, и пошел прочь, не оглядываясь на начавшийся за его спиной сдержанный гул обсуждений.

***

К вечеру, уладив вопросы со старшими, заявив о своих правах на районе, и разочаровавшись в том, что не нашел брата, Кащей направился к дому, где оставалась Лиза. В голове вертелись цифры, имена, нерешенные дела, но где-то фоном маячила мысль о ней. Он не знал, чего ждать: застанет ли ее в истерике, в слезах или же она уже сбежала. Проверить, однако, стоило. Поднявшись на третий этаж, он коротко постучал, ожидая ответа. Затем, вспомнив о существовании дверного звонка, ткнул в него пальцем и стал ожидать. Спустя минуту девушка открыла дверь, он заглянул в щель, потянул ее на себя и замер на пороге, оценивая картину. Лиза стояла в прихожей, прислонившись к косяку и щурясь от резкого света, резко появившегося с лестничной площадки. В одной руке она сжимала почти пустую бутылку дешевого вина, пальцы обхватывали горлышко слишком цепко. Одежда на ней была помятой, волосы были собраны в растрепанный пучок, а под глазами проглядывались небольшие синяки — явно от недосыпа. — У-у, мать, — свистнул Костя, остановившись перед ней, засовывая руки в карманы. — Ты чей-то так наклюкалась? Она фыркнула, провела свободной рукой перед лицом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, цокнула и нахмурилась. Объясняться явно не собиралась, да и вряд ли могла, ведь язык, судя по всему, заплетался. Кащей смотрел на нее, стоя посреди прихожей, и ухмылка медленно расползлась по его лицу. Он снял свой кожаный плащ, повесил его на крючок, и расстегнул рубашку на груди, давая телу подышать. — Ты ела хоть, кулема? — спросил он, уже зная ответ. Она помотала головой из стороны в сторону, не глядя на него, от чего ее немного повело. — Ага, ясно. Бухать на голодную дело гиблое, — проговорил он, подошел и осторожно взял бутылку из ее ослабевших пальцев. Отставив бутылку на тумбу, он взял ее за предплечье выше локтя, и почувствовал, как она вновь пошатнулась, и уперлась ему в грудь горячей ладонью, но не сопротивлялась. — Пошли, пошли. Он повел ее в кухню, усадил за стол, немного толкнув на стул. Она сникла, положив голову на сложенные на столешнице руки. Кащей постоял над ней, глядя на растрепанный затылок, а потом хрипло, беззвучно рассмеялся. — Красавица, бля, — выдохнул он, отходя к холодильнику. Он порылся в нем, выудив оттуда то, что умел соединять в съедобное: два яйца, буханку черного хлеба, возмутившись, что кто-то хранит его в холодильнике, кусок колбасы и брусок масла. Поставил сковородку на огонь, масло отправил на дно. — Щас такое приготовлю, язык проглотишь, — посмеялся он, оглядываясь к ней через плечо. Он следил краем глаза, чтобы она не сползла со стула и не уснула тут же. — Лизок, давай это, приходи в себя. Девушка с усилием приподняла веки, прищурилась, пытаясь поймать его взгляд, и ее губы расплылись в блаженной улыбке. — Спасибо, Костя... Он лишь отвернулся к плите, резко выдохнув носом. Хлеб шлепнулся на раскаленное масло, зашипел, и в кухне запахло гренками. Он разбил яйца прямо на него, один желток повредился, расплывшись, но второй остался целым, потом быстро кинул сверху рваные куски колбасы. Перемешал все лопаткой — ну, не шедевр, конечно, но горячо и жирно. То, что надо. Сковородку он швырнул на выключенную конфорку, сгреб все на тарелку и сунул девушке под нос, вложив ей в руку вилку. — Ешь давай. Пока не остыло. Лиза покорно сжала вилку, потыкала ею в яичницу, насадила квадратик хлеба с колбасой и желтком, положила в рот и замерла на секунду. Глаза ее непроизвольно закрылись, и она издала тихий, протяжный звук, что-то вроде «мм-м-м». Ела она медленно, с сосредоточенным удовольствием, растягивая его. Кащей тем временем насыпал в чашку гранул растворимого кофе, залил кипятком из чайника и протерев нож полотенцем, стал размешивать черную жижу. — Не уснешь ведь, — сипло проговорила Лиза, наблюдая, как он подносит чашку ко рту. — Кофе.. да на ночь. — А ты мне в рот не заглядывай, — фыркнул он, — У меня дела еще есть. — Не груби, а, — проговорила Лиза, толкнув тарелку от себя и облокотившись на стол. Костя обернулся к ней, нахмурив свои темные брови, и тяжело опустился на соседний стул. Сигаретный дым струйкой тянулся от его руки. Он долго смотрел на ее профиль, на опущенные ресницы и едва заметную дрожь в уголке губ. — Давай, спать пора тебе, — тихо и мягко проговорил он, наклонившись немного к ней, упираясь локтями в колени. — Глаза уж, вижу, слипаются. — Не хочу, — фыркнула она в ответ, упрямо поворачивая голову к стене. Они сидели так в тишине, которую нарушал лишь тихий гул холодильника и отдаленные звуки улицы за окном. Кащей докуривал сигарету, растягивая процесс, глядя на пепел, медленно нарастающий на конце. Лиза сидела неподвижно, и лишь по легкому подрагиванию плеча можно было понять, что она не спит. И вдруг она рассмеялась. — Че, все? — усмехнулся Костя, раздавливая окурок в пепельнице и повернул к ней голову, изучая ее лицо. — Кукуха отлетать начала? Лиза медленно подняла голову, уперевшись подбородком в сложенные на столе руки. — Если бы, — хихикнула она снова, поднимая глаза на него, — Знаешь, а я ведь ту кассету до дыр заслушала. — Кассету? — вскинул бровь Костя, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Ага, — кивнула она, — куда ты «Кино» записал. Там еще частушки были в конце, Сектора Газа, — продолжила она, и снова рассмеялась, уже искренне. — Бля, — коротко выдохнул Костя, и его собственное лицо неожиданно дрогнуло в настоящей, не саркастичной улыбке. Он провел ладонью по подбородку и посмотрел куда-то в потолок. — Ну, я старался тогда. Хотел угодить. Он снова закурил, прикрыв глаза на секунду, вдыхая дым. В голове всплывали обрывки: он, несколько лет назад, стоит с протянутой кассетой в руке и объясняет Лизе чего от нее хочет. — Ты тогда от души посмеялась с моего жеста, — улыбнулся он, чуть скалясь. — Дура была, — тихо сказала Лиза, уже не смеясь. — Ага, — хрипло согласился он, выпуская дым в потолок. — Зато ща-ас.. Он встал, подошел к раковине, сполоснул кружку. Потом обернулся, глядя на ее согнутую спину и выдохнул. — Все, Лиза, — цокнул он, махая рукой из стороны в сторону, — Давай это, спать. Девушка скривила лицо, но противиться не стала. Она поднялась со стула, немного зацепившись за него ногой, но Костя успел подхватить ее, а она снова рассмеялась, уже в его руках. — Да уж, — произнесла она, проходя в коридор, чтобы проводить его, — Точно пора. Доброй ночи, Костя. — Давай, Лизок, — подмигнул он, уже выходя из квартиры, — Не кисни тут. На такой доброй ноте он вышел на лестничную площадку, еще раз прислушался к тишине за дверью и пошел вниз, тяжело ступая по бетонным ступеням. Воздух на улице врезался в легкие, прочищая голову от слащавых воспоминаний, и думая где еще ему стоит навести порядок. В качалке же его порядок как раз пытались нарушить. — Вы че блять, пацаны, — вопил он, расхаживая перед сбившейся в тесный полукруг толпой. Его лицо было перекошено, куртка расстегнута, — На кого повелись, на чьи слова, а? Пацаны стояли и смотрели на него: кто-то хмурился, кто-то сжимал и разжимал кулаки, но в глазах у большинства читалось уже не недоумение, а раздражение. — Че он тут, бабками помахал, да? И вы как собаки вшивые пошли за ним, виляя хвостами! — Дима размахивал руками, брызгая слюной. — За базаром следи, — ровно, без эмоций сказал Турбо, выступив на полшага вперед, потому что уже устал от этого спектакля. — Он пришел и все нам разложил как есть. Ты общак просрал, район в говно превратил, а мы, слепы были, не замечали. — Как есть, ага, — Дима залился высоким, истеричным смехом, который тут же сорвался на хрип. — В уши он вам нассал, а вы разинули рты, ждете порции туда! Лохи конченые. Но все его жалкие оскорбления пацаны встретили с каменными лицами, не желая слушать ни единого слова. Дима, видя это, махнул рукой и попытался прорваться в каморку, но его путь преградили. Зима молча положил тяжелую ладонь ему на плечо, остановив. — Иди отсюда, Димон, — попытался сказать он по-доброму, даже с какой-то жалостью. — Не позорься. — Лапы убери свои, — гаркнул Дима и дернулся, вырывая руку. От резкого движения его закачало, он едва удержался, шаркнув подошвами по пыльному бетону. — Вы все тут вафли сраные! Этого терпеть уже никто не стал. Короткий удар сбил его с толку: кулак Турбо пришелся Диме точно в скулу, от чего тот ахнул, и отлетел к стене, хватаясь за лицо. — Пиздуй отсюда, — уже не сдерживаясь, произнес Турбо, и его лицо исказилось от брезгливости. Он наклонился, грубо подхватил Диму под руку, поднял на ноги и с силой развернул к выходу. — Давай, блять. Именно в этот момент тяжелая дверь качалки скрипнула, и на пороге возник Костя. Он стоял, засунув руки в карманы кожаного плаща, и смотрел на происходящее без единой эмоции на лице. Дым от сигареты, зажатой в уголке рта, струйкой поднимался вверх, щипля ему глаз. Он видел, как Турбо и еще двое ведут к выходу согнувшегося, бормочущего что-то Диму. Пацаны, заметив его, замерли. Турбо остановился, не выпуская Диму из рук. Костя медленно вошел внутрь, давая двери захлопнуться за его спиной, прошел несколько шагов, и остановился посередине зала, прямо напротив брата. Его взгляд скользнул по опухшему, грязному лицу, по запачканной куртке, и в уголке его губ дрогнула та самая, знакомая всем кривая усмешка. — О-ой, какие люди, — протянул он на выдохе, но не желая слушать очередную истерику, дал пацанам вывести его. Казалось бы, вот он, хватай за шкивок и пускай пулю в лоб, но нет. Среди пацанов находились те, кому он не мог доверять на все сто процентов. Да и при таких обстоятельствах все сразу поймут, чьих рук дело смерть Димы, потому пришлось сжать челюсти и ждать подходящего момента.

***

Диму вывели под руки, толкая его в спину, и наконец отпустили на пустынной улице у входа в гаражный кооператив. Он пошатнулся, уперся ладонями в холодный кирпич стены и отдышался. Воздух прочищал голову, но не мысли, ведь они путались, цеплялись за ярость, за жалкие остатки самообладания. Он все еще мог держаться на ногах, и даже как-то мыслить, что было удивительно. Идти ему было некуда. В качалку путь отрезан, пацаны все, суки, отвернулись. Оставалась одна точка на карте его разваливающегося мира. Их квартира. Его квартира. И его жена. Он не знал, что скажет ей, как оправдал свой поступок, но.. она же женщина. Он отдышался, расправил плечи, попытался привести себя в человеческих вид, но получилось слабо: разбитое лицо, грязная куртка, все это отталкивало, но, может игра стоила свеч? Нужно было выговориться, упасть на колени, припомнить все хорошее. Она же дура добрая, сердце у нее мягкое. Простит. Обязательно простит.

***

Лиза провалилась в тяжелый, беспокойный сон, из которого ее вырвал не менее тяжелый звук. Кто-то с усилием колотил в ее дверь, кажется, ногами. Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она вскочила с дивана, инстинктивно обхватив себя за плечи, протерла чуть слипшиеся глаза и направилась к двери. В голове гудело, алкогольное опьянение еще не совсем рассеялось, от чего звуки за дверью казались страшнее. — Кто там? — спросила она, прежде чем успела подумать. Она прильнула к глазку, и не увидела в нем ничего: снаружи было темно, кто-то закрывал обзор ладонью. — Я сейчас милицию вызову! Уходите! — Не надо милиции, Лиз, — донесся из-за двери жалобный, вкрадчивый и до боли знакомый голос. — Это же я, муж твой. Ее руки, лежавшие на холодной ручке двери, вновь задрожали так, что пальцы соскользнули. Глаза расширились, алкогольная муть в голове сгустилась, поплыла, но сознание кричало об опасности. — Уходи, — прошептала она, прижав лоб к косяку. Потом повторила громче, уже с отчаянием: — Уходи, прошу. Не мучай меня. — Лизочка... — голос за дверью стал тише, — Прости меня. Я идиот и последняя мразь, да. Но... Лиза вдруг резко отшатнулась от двери, будто обожглась. Ей захотелось закрыть уши, вырвать эти звуки из головы навсегда, залить чем-то тяжелым, чтобы больше никогда не слышать этой интонации. — Я люблю тебя, Лиз, — произнес он с такой надрывной, театральной интонацией, будто вот-вот разрыдается. — Родная моя, милая, солнышко.. знаешь ведь, что кроме тебя никто не нужен. Она повернулась, схватилась за ручку второй, деревянной двери, ведущей в коридор, и с силой захлопнула ее. Голос его стал приглушенным, но не исчез. Она медленно попятилась вглубь комнаты, спина ее наткнулась на стену, и она съехала по ней на пол, не в силах держаться на ногах. — Любимая моя... — все еще доносилось из-за двух преград, уже словно из-под воды. По щекам снова потекли слезы, но не истеричные, а тихие. Она прижала ладонь ко рту, вдавила ее так, что зубы больно уперлись в кожу, пытаясь загнать обратно сдавленные, удушающие рыдания. Потом запустила пальцы в волосы, сжала их в кулаки у висков, тянула, пытаясь физической болью перекрыть другую: ту, что разрывала изнутри. Что она могла сделать? Мир вокруг нее был жесток и прост. Развод означал не свободу, а клеймо. Плохая жена, не удержала, не удовлетворила, да и сама виновата, что муж на сторону пошел. В нее будут тыкать пальцами, шептаться за спиной, собственная мать вздохнет и скажет: «Терпела бы, милая, все мужики такие». — Лизочка, открой дверь, — голос стал настойчивее, в нём проскользнула знакомая, требовательная нотка, прикрытая показным раскаянием. — Ну хватит дуться. Такого больше не повторится, клянусь тебе. Все исправим. Я все исправлю. Она сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела в темноту, а голос за дверью продолжал бубнить, вплетая в свои мольбы ласковые прозвища и обещания, которые она слышала уже сто раз и после которых всегда было только хуже. — Молодые люди, — резко, с недовольством послышалось из-за двери соседки, — прекращайте свои отношения выяснять на весь подъезд. Ночь на дворе, люди спать хотят! Лиза, услышав это, вздрогнула, сжавшись еще сильнее. Теперь уже всё, конец. Соседи в курсе, и завтра весь подъезд будет перемывать косточки. — Мать, съеби нахуй, — рявкнул Дима, резко обернувшись к двери, за которой раздался голос. Его тон мгновенно сменился на злобный и хамский. — Не твое собачье дело. — Ах ты! — возмущенно взвизгнула за дверью женщина. — Я сейчас милицию вызову, наглец! Попляшешь у меня! — Лизонька, — тут же, быстро, снова переключился Дима, прильнув к щели. — Открывай, слышишь? Не заставляй людей нервничать. Он специально сказал это, зная, как она реагирует на осуждение общества. Лиза почувствовала, как ее и без того шаткий внутренний мир рушится окончательно. Стыд, страх перед скандалом, перед милицией, перед соседскими пересудами, все это сплелось в огромный ком в горле. Она выдохнула, дрожащими, непослушными пальцами сдвинула тяжелую задвижку, и повернула ключ. В щели показалось его заплывшее лицо, с синевой под глазом, с кровоподтеком на скуле. Лиза заглянула в его мутные, лихорадочно блестящие глаза, и по щекам снова, помимо ее воли, потекли слезы. — Пообещай мне... — начала она хриплым голосом. Она попыталась вдохнуть, выровнять дыхание. — Нет, поклянись. Поклянись собственной матерью, что ничего подобного больше не повторится. — Лизонька, — лицо Димы расплылось в широкой, нелепой улыбке облегчения. Он сделал шаг вперед, наваливаясь на дверь, но она с силой уперлась ладонью в его грудь, не пуская дальше порога. Он замолк, удивленный ее сопротивлением. — Пообещай, — тихо, с угасающей искрой надежды повторила она, вглядываясь в его глаза, пытаясь найти там того парня, за которого она когда-то вышла замуж. Несмотря на всю грязь, боль и унижение, где-то глубоко, в самой сокровенной и раненой части души, она все еще любила этого человека. И эта любовь сейчас причиняла ей почти физическую боль. — Обещаю, — кивнул он и расплылся в победной улыбке. Пройдя в квартиру, Дима швырнул куртку на пол в прихожей и, шаркая ногами, завалился в ванную. Слышно было, как он плескался водой, фыркал и ронял мыло. Лиза стояла посреди комнаты, у окна, и кусала губу до боли, пытаясь заставить мозг работать, анализировать, найти хоть какую-то логику в своем поступке. Решение было неправильным, она это знала. Но иного выхода ее измученная психика просто не предлагала. Дима вышел из ванной, наспех вытершись полотенцем, которое оставил влажным на полу. Он подошел к ней сзади молча, и обвил руками ее талию, прижавшись влажным подбородком к ее плечу. Она вздрогнула всем телом, но не вырвалась, ведь инстинкт самосохранения кричал, что резкое движение может спровоцировать гнев. Он был пьян, а значит, непредсказуем и агрессивен. Лиза отклонила голову, стараясь не вдыхать его запах, делая вид, что просто смотрит в другую сторону. Она выбрала меньшее из двух зол. Спустя минуту его ладони, лежавшие неподвижно на её животе, пришли в движение. Стали медленно, настойчиво поглаживать бока, скользнули ниже, к бедрам, намекая, а губы прижались к ее шее, оставляя мокрый след. — Исполним супружеский долг, Лизонька? — похотливо прохрипел он ей прямо в ухо. — Не хочу, Дим, — выдохнула она, зажмуриваясь. В голове, ярко и отчетливо, стояла та картина: чужая женщина в их постели, его гримаса удовольствия. Тошнота подкатила к горлу. — Я устала. — Я тоже устал, — сказал он, не слушая, и его руки стали настойчивее. Одной он приподнял ее домашний халат, а другой стал опускать резинку своих спортивных штанов вниз, — и хочу расслабиться. Прикоснувшись членом к ее ягодицам, он издал протяжный стон, уперевшись лбом в ее спину. — Мы же любим друг друга, а? — прошептал он, положив одну руку на ее грудь, а второй направляя себя, и раздвигая ее ноги. Лиза вцепилась пальцами в подоконник и опустила голову. Кажется, она становилась безвольной жертвой обстоятельств и собственной любви нему. Он, почувствовав, что девушка не сопротивляется, осторожно, каким-то странным, почти робким движением вошел в нее. Потом замер на секунду, как будто и сам удивляясь этой внезапной осторожности, а затем начал глубоко и медленно двигатьсч, нагибая ее вперед, к холодному стеклу окна. Лиза глухо ахнула, тело, преданное годами привычки и физиологии, откликнулось мгновенно и подло: внутри разлилась знакомая теплота, мышцы сжались, волна возбуждения накатила, смывая на миг и стыд, и отвращение, и картину вчерашней измены. Может, в этом и правда был какой-то смысл? Сбросить таким образом напряжение, забыться, почувствовать хоть какую-то связь. Потом он развернул ее к себе лицом, сильными руками поднял и усадил на холодную поверхность подоконника, оказываясь между ее расставленных ног. Дима наклонил ее назад, одной рукой поддерживая за спину, и теперь смотрел прямо в глаза.. Его дыхание было частым, глаза мутными, сосредоточенными. Он наклонился, поймал ее губы своими, не давая отстраниться. Лиза не сопротивлялась поцелую, ее руки сами обвили его шею, а пальцы вцепились в затылок, будто прижимая к себе ближе. На лице ее все еще лежала тень хмурой отрешенности, но тело жило своей жизнью, отвечая на каждый толчок встречным движением таза. Она вновь ловила себя на надежде, что в этот раз он не соврал, что он больше не предаст, и весь этот кошмар позади. Он, чувствуя ее отклик, ускорился, хрипел ей в губы что-то невнятное, про любовь, про то, что она его девчонка. Лиза закрыла глаза, стараясь не слышать слов, сосредотачиваясь только на физических ощущениях. Во всем этом был дикий, извращенный парадокс: ее предавали, унижали, и ее же собственное тело сейчас готово было предать себя, даруя наслаждение тому, кто его не заслужил. В конце, с протяжным стоном он отпустил ее, тяжело переводя дух. Аккуратно снял девушку с подоконника, поставил на ноги, и вдруг, неожиданно мягко, поцеловал в лоб. Он дождался, пока она ляжет в постель, погасил свет, лег рядом и притянул ее к себе, обвив рукой вокруг талии. Держал крепко, почти болезненно, но длилось это недолго, ведь его дыхание быстро выровнялось и стало тяжелым, пьяным сном. Лиза лежала, прижатая к его горячему телу, и смотрела в темноту перед кроватью. Физическое удовлетворение медленно уходило, оставляя после себя все ту же пустоту и щемящую неуверенность. Он ведь обещал.. Поклялся. Она закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что когда-то все изменится, и так же быстро уснула.

***

С утра Лиза проснулась от того, что ее грубо толкали в бок. — Там пришел кто-то, иди открой, — прорычал над ухом сонный, раздраженный голос Димы. Она, не соображая, накинула скомканный халат, с трудом разлепила веки и поплелась в прихожую. В голове гудело. Не спеша она открыла дверь, отодвинув шпингалет и толкнув ее вперед. На пороге стоял Костя. В одной руке он держал бумажный пакет, от которого пахло свежим хлебом, а в другой пачку сигарет. Увидев ее, его лицо расплылось в ехидной, знакомой улыбке. Он окинул ее взглядом с ног до головы, оценивая последствия пьяной ночи. — Ну, живая? — спросил он первым делом. Глаза Лизы расширились. Она инстинктивно шагнула вперед, оттесняя его на площадку, и захлопнула дверь, прижавшись к ней спиной, пытаясь загородить ему проход. — Че ты? — нахмурился Костя, внимательно вглядываясь в ее растерянное бледное лицо. Лиза судорожно обхватила себя руками, будто замерзла, и уперлась взглядом в грязный пол лестничной клетки. — Кость, тут... такое дело, — начала она, нервно почесывая висок одним пальцем. — Та-ак, — протянул он, не спеша складывая руки на груди. Поза была расслабленной, но напряжение чувствовалось. — Там Дима, — быстро сказала она, шлепнув себя по плечу. — Опять приперся? — голос Кости не повысился, но в нем зазвенела сталь. Он сделал шаг вперед, отстраняя ее плечом, рука потянулась к ручке двери. — Плохо доходит, чели? — Н-нет, Кость, подожди, — она снова преградила ему путь, прижав ладонь к его груди. — Мы.. В этот момент дверь за ее спиной открылась, заставляя ее отойти в сторону и на пороге появился Дима. Он стоял, небрежно опираясь плечом о косяк, в тех же трениках, с голым торсом, а в пальцах вертел не зажженную сигарету. Его лицо, синее от свежих гематом, расплылось в высокомерной, провокационной ухмылке. — Костян, — сипло протянул он, — Че ты не угомонишься никак? Как собака на сене, бля. Думал, по морде пару раз мне дашь, и Лизка ноги перед тобой раздвинет? — Что?.. — тихо, растерянно произнесла Лиза, медленно поворачивая голову к мужу. — А че, ты думала, этот просто так прыгает вокруг тебя? — наклонился к ней Дима, и хриплый, гнусный смешок вырвался у него из горла. Он поднял на Костю презрительный взгляд. — Это не такой человек, Лиза. У него любая помощь — в долг, да под огромные проценты. Особенно когда дело касается баб. Лиза перевела тоже взгляд на Костю. Тот стоял неподвижно, только желваки на его лице резко заиграли, а челюсти сжались так, что кожа натянулась. — Жизнь тебя ничему не учит, это я уже понял, — тихо, почти с сожалением произнес Костя. И вдруг, резким, коротким движением ноги, толкнул брата прямо в грудь, отправляя того кубарем назад, в прихожую. Захлопнул дверь, развернулся, уперся спиной в дермантин и обратился к Лизе. — Мозги есть у тебя? — спросил он сквозь зубы, не повышая тона. — Ты чего, блять, добиваешься, я понять не могу? Лиза стояла заламывая пальцы, не в силах поднять на него глаза. Его слова ощущались как безжалостные пощечины, и Лиза знала, что он был прав, но.. — Уши развесила, поверила в его сопливые сказки, о-ой, — подразнил он ее с какой-то язвительностью, — Он тебе на шею присел, лапши навесил, а ты.. — Костя, перестань, — выдавила из себя она в жалкой попытке защитить остатки своего достоинства. — Он снова это сделает, — наклонился он к ней так близко, что она почувствовала запах табака и то, как он трясется от злобы. Он поднял перед ее лицом палец. — Слышала меня? — Я не могу иначе, — прошептала она, бегая взглядом все по тому же бетону. — Можешь, Лиза, — отрезал он, резко вскинув брови. В его голосе не было ни капли сочувствия к ней. — Можешь, блять, ты просто не хочешь. Костя откинул голову назад, ударившись затылком о дверь, и закрыл глаза. Внутри поднималась такая бешеная злость не столько на Диму, сколько на нее, на эту наивную, добровольную глупость. В висках застучало, а пальцы сами сжались в кулаки. Ему хотелось вломиться в эту квартиру и добить брата на ее глазах, встряхнуть ее саму так, чтобы на место встали мозги. Но он лишь стоял, дыша через силу, пытаясь задавить в себе эту волну бесполезного, животного гнева. — Уходи, — вдруг, ровно и неожиданно тихо, сказала Лиза. — Че? — он медленно оторвал голову от двери, и переспросил так, будто не расслышал. — Кость, — повторила она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Глаза уже не бегали, а смотрели прямо на него, хоть и были полны слез. — Я сама со всем разберусь. — А-а, — преувеличенно протяжно и громко, с театральным удивлением, произнес он. Откинулся назад, и саркастическая улыбка искривила его губы. — А чеж ты раньше-то не разобралась, а, Лиза? — Прекрати! — крикнула она уже не в силах сдержаться, и ее голос сорвался на высокой, визгливой ноте. — Оставь это, оставь меня. Костя вдохнул свистящим звуком сквозь зубы, на мгновение посмотрел в сторону, в грязное окно подъезда, будто ища там ответа. — Ты дура, Лиза, — сказал он, повернувшись к ней. — Конченная дура. Не завтра, так через неделю он снова трахнет другую бабу, только потому что ты дала понять, что простишь и это. — Его тон начал нарастать, с каждой фразой становясь громче, жестче, переходя в крик. — Очнись, блять. Очнись! Собирай свои шмотки, и вали к матушке, да хоть на край света, нахуй здесь оставаться?! Лиза закрыла лицо руками, пальцы впились в кожу, и ее плечи затряслись. Она опустила голову, но через секунду резко вскинула ее. — Костя, ты никогда не поймешь меня, — вырвалось у нее, голос дрожал, но слова лились рекой. — Не поймешь, что значит по-настоящему любить. Костя замер. Медленно, очень медленно поднял на нее взгляд. Она увидела как в нем вспыхнуло что-то опасное, первобытное. Он прищурился, будто разглядывая незнакомое, враждебное существо. — Че ты сказала? — переспросил он тихо, почти шепотом. В воздухе повисла напряженная, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. — А что, я не права? — вдруг истерично, с надрывом усмехнулась она, опуская руки. — Да, он не подарок. Он дерьмо и мудак, но ты не имеешь права отчитывать меня за мою любовь. Не имеешь. Сомневаюсь, что такой, как ты, — она сделала паузу, и далее прозвучали слова, о которых она очень сильно пожалела почти сразу же, — сможет полюбить кого-то по-настоящему. Любовь для тебя это слабость. А я не хочу быть сильной, как ты. Я хочу быть счастливой, пусть и с ним! Она выпалила это все на одном дыхании, задыхаясь, а потом замолкла, смотря на него расширенными глазами, будто сама испугавшись сказанного. Он очень долго смотрел в ее глаза, пытаясь понять, точно ли перед ним стоит Лиза. В его взгляде появилось что-то, что она никогда раньше в нем не замечала — рану, которую она только что нанесла и которая, кажется, была глубже, чем хотелось бы. — Кость, я.. — вдруг спохватилась она, протянув к нему руку и пытаясь положить ее на его плечо. Он дернул плечом, чтобы она не смогла этого сделать. В его голове прокручивались ее слова раз за разом: «ты никогда не сможешь полюбить». — Пошла ты, — выдохнул он, выпрямляясь в полный рост, и отходя от нее. — Да. Да, пошла ты нахуй, Лиза. Я устал от тебя, устал от него, от всех вас. — он повышал тон, жестикулируя руками, и поднимая их к горлу, — Вот здесь вы у меня все, бля. Нахуй, Лиза, всё. Он выдохнул и стремительно спустился по лестнице, оставив девушку у двери без шансов оправдаться. Кажется, она переступила ту черту, к которой нельзя было даже подходить, задев Кащея за самое больное.