Принципы.

***

— Кость, хорош уже! — верещал десятилетний Дима, заливаясь смехом и отчаянно дрыгая ногами. Он лежал на продавленном диване, а над ним нависал одиннадцатилетний Костя. — Хва-а-тит! Костя, широко улыбаясь и заразительно смеясь, не останавливался. Его быстрые пальцы щекотали Диму под мышками, по бокам, везде, ведь знал, что тому невыносимо. Периодически он хватал с дивана старенькую подушку, и с размаху обрушивал ее на голову братишки. — Костя-я-н! — снова закричал Дима сквозь смех, который уже переходил в истерику. И тут дверь в комнату с силой распахнулась. На пороге показался хмурый отец. Его лицо было искажено злобой и недовольством. Он даже не стал вникать. — Опять?! — рявкнул он и тяжело зашагал через комнату. Дима мгновенно замолк, смех оборвался, а Костя замер, еще держа подушку в руке. Отец без разбора протянул свою мозолистую, жилистую лапу, впился ею в тонкую руку Кости и резко дернул на себя, отрывая от дивана. — А-а-ай! Пап! — Я сколько раз говорил тебе, над братом не издеваться! — отец тряхнул им, как тряпкой, повышая тон, — Че ты такой непонятливый-то, а?! — Мы играли! — попытался выкрикнуть Костя, но отец уже тащил его за собой волоком, в соседнюю комнату. — Пап, мы играли! Димон, скажи ему! Костя обернул голову, с мольбой глядя на брата. Дима в свою очередь сидел на диване, поджав ноги, съежившись в комок. Его глаза были огромными от страха, губы дрожали, и потому он лишь молча покачал головой, боясь даже пикнуть. Отец швырнул пацана в середину комнаты, от чего тот упал, прочертив голыми коленками по жесткому ковру и содрав кожу. Мужчина подошел к нему, сдернув с вешалки в прихожей массивный ремень, и тогда для Димы раздался первый громкий шлепок. Костя крикнул от боли, пытаясь отпрыгнуть от него, но хватка была слишком сильной. — Мы играли! — его голос звенел, срывался, но отец не слушал. Шлепки сыпались один за другим, Костя визжал, сжав зубы, все еще пытаясь объясниться, но все было тщетно. Минут через пять все затихло. Раздавалось только тяжелое, свистящее дыхание отца и сдавленные всхлипы Кости, который теперь сидел, прижавшись лбом к прохладной стенке шкафа. Отец, тяжело дыша и бросив последний злой взгляд, вышел, хлопнув дверью. На кухне послышался его ворчливый голос и тихий ответ матери. В комнату, крадучись, заглянул Дима. Он подошел к старшему на цыпочках, боясь заглядывать в его глаза. — Кость... — прошептал он. — Прости меня, я... — Отвали, — сдавленно проговорил братишка, даже не повернув головы. Он потирал ладонью те самые места, куда прилетела пряжка, чувствуя под пальцами уже появившиеся красные рубцы.

***

— Димка, иди сюда! — раздался из коридора усталый, но смягченный голос отца. Димка, уже двенадцатилетний, сидевший на полу с игрушечной машинкой, сорвался с места как ошпаренный. Его лицо светилось предвкушением: родители вернулись с рынка, а значит, скорее всего, принесли гостинцы. Костя, читавший за столом учебник, медленнее поднял голову. Отложил карандаш, и поплелся следом. Он встал в дверном проеме, прислонившись к косяку, руки засунул в карманы поношенных треников, а его взгляд в надежде скользил по тканевым сумкам в руках отца. — Смотри какие портки мы тебе купили! — отец, присев на корточки, с некоторой даже гордостью стал доставать обновки. Ярко-синие джинсы на лямках, потом, улыбаясь, извлек две кофты: одну зеленую с машинкой, другую красную, в полоску. Дима ахал и разглядывал новые вещи, стягивая свою старую футболку, чтобы примерить новые. Отец смеялся, помогая ему, не обращая внимания на старшего сына. Комок в горле рос. Парнишка поднял взгляд на отца, который, разгрузив сумки, вытирал руки о брюки. — А мне... — голос Кости прозвучал тихо, даже не совсем внятно, но отец повернул к нему голову, и выдохнул, потирая пальцами переносицу. — А тебе... мать его вещи перешьет и будешь носить. — Он махнул рукой в сторону комнаты, где Дима щеголял в обновке. Он сказал это так просто, будто действительно, ничего страшного в этом не было. — Че?! — вырвалось у Кости громче, чем он планировал. Обида на эту несправедливость вылилась через край, он вынул руки из карманов и сжал кулаки, — Не буду я как чмошник в обносках ходить! Отец даже не раздумывал, просто замахнулся крепкой рукой и шлепнул мальчика раскрытой ладонью по губам. И было даже не столько больно, сколько унизительно, хотя в глазах появились звездочки. — Еще че-нибудь сказать хочешь, а?! — прошипел отец, наклонившись к нему. — Твой брат растет, сейчас деньги на него, через месяц на тебя. Сказал бы спасибо, у кого-то и этого нет! Костя зажал рот ладонью, чувствуя, как губы распухают и горят. Он повернул голову в сторону комнаты и посмотрел на Диму, который замер в новой кофте, испуганно тараща глаза на эту сцену, но не сказав ни слова в его защиту. Снова. Мать, стоявшая в дверях комнаты, лишь вздохнула и ушла на кухню, избегая встречи взглядом со старшим сыном. Он так и остался стоять в коридоре, прижавшись спиной к стене, с горящими губами. В тот момент он понял еще одну простую истину: справедливости нет. Есть сила и власть, больше в этом мире ничему нет места.

***

Костя и Дима, оба в приподнятом настроении, поднимались по лестнице, перебрасываясь шутками и воспоминаниями прошедшего дня. У Димы в кармане джинс звенела пара монет, у Кости за ухом, как не кстати, лежала сигарета. Они замерли на пороге своей квартиры, увидев, что дверь приоткрыта. Внутри, в темноте узкого коридора, стоял оперевшись плечом об стену, отец. Видимо, увидел пацанов из окна, и пошел встречать. Парни вошли, и их веселье мгновенно испарилось. — Ко мне, — сказал тихо отец, не двигаясь. — Подошли оба. — Бать, ты че, — быстро, с натянутой улыбкой проговорил Костя, первым начав снимать свою ветровку. Он пытался действовать как ни в чем не бывало, и разрядить обстановку. — Задержались чуток, извини. — Быстро, я сказал, — голос отца остался тихим, но эту интонацию ребята знали слишком хорошо, и от того решили молчать. Братья переглянулись. Взгляд был коротким, но этого хватило, чтобы оба все поняли. Медленно, как на плаху, они сделали два шага вперед к отцу. Тот медленно наклонился к Косте, потом к Диме, втягивая носом воздух и почувствовал запах улицы, и четкий, едкий шлейф дешевого табака, въевшийся в куртки и волосы. Он задержался перед старшим, и его глаза сузились. Почувствовав удар по подзатыльнику, Костя инстинктивно схватился за голову и отпрыгнул назад, наткнувшись на вешалку. Дима стоял как вкопанный, вжав голову в плечи, приковав глаза к полу и просто ждал, когда гнев отца пройдет. Но тот не обращал на младшего внимания. Его взгляд был пригвозжден к Косте. — Сюда иди, щенок, — выплюнул он особенно гадко, по-хозяйски. — Деньги где взял на дрянь эту?! Воруешь, сука? Этому я тебя учил?! — Че я-то опять?! — рявкнул Костя. Его голос сорвался на высокую, дрожащую от ярости ноту. Он выпрямился во весь рост. Парень уже почти не уступал отцу в высоте, а в ширине плеч даже начинал его превосходить. — Опять? — отец сделал шаг вперёд, его рука потянулась, чтобы схватить Костю за грудки. — Будешь знать, как смолить, да шляться. Я тебя.. Костя не дал ему договорить. Его рука, сильная от дворовых драк и занятий в подвальной качалке, метнулась вперед. Он с силой оттолкнул отца, уперевшись ладонью ему в грудь. От неожиданности и силы толчка мужчина отступил на шаг, споткнувшись о порог комнаты, но удержался на ногах. В этот миг Костя отпрыгнул назад, к входной двери. Его дыхание стало частым, неровным. Из кухни вышла мать, вытирая руки об полотенце. Ее лицо было испуганным, усталым, но безучастным. Она не сказала ни слова в его защиту. — Я всех вас ненавижу, — тихо сказал он, встретившись с ее взглядом и отступая назад. — Костян! — крикнул младший, но брат не стал его слушать. Он развернулся, толкнул дверь, которая и так была приоткрыта, с такой силой, что та с грохотом ударилась о соседнюю, и вышел. В ту ночь он впервые ночевал в качалке.

***

Холодный ветер выл в щелях между железными постройками, сдувая запахи и унося их в пустоту ночи. Кащей выкурил уже третью сигарету подряд, затягиваясь до хрипоты, пытаясь прогнать из головы не раскаяние, которого там и близко не было, а навязчивые, яркие обрывки теплых воспоминаний. Как они пришились к группировке, первую драку, в которой стояли спиной к спине, делились радостями и невзгодами, поддерживая друг друга. Все то, что было до того, как всё пошло под откос. Отмахнувшись, резким движением он швырнул окурок под ноги, и тлеющий кончик зашипел, угасая в грязном снегу. — Поделом тебе, собака, — процедил он сквозь зубы, мысленно обращаясь к груде еще теплого мяса, лежавшей среди холодных гаражей. Ни капли сожаления, лишь едкое удовлетворение. Он с силой выдохнул, и, наконец, впервые почувствовал себя свободным за многие годы. Плечи расправились, напряжение в челюсти ушло. Тот камень, что годами лежал на душе — исчез. Он знал, что скоро снова придут новые проблемы, враги, последствия сегодняшнего поступка. Он видел их как на ладони: мусора, лишние вопросы, Лизка, которая рано или поздно... Но все это было уже не важно. Поразмыслив, Кащей двинулся с места, тяжелой, но теперь еще более уверенной походкой и пошел к своей собственной, пустой и холодной квартире, в которой его никто не ждал. Он вырвал себе кусок спокойной жизни, не смотря на то, что пришлось забрать ее у кого-то другого, что ни капли его не смущало.

***

Лиза проснулась в пустой постели, ни капли не удивившись этому. Первым чувством, пробившимся сквозь сознание было не беспокойство, а странная, почти неприличная легкость. Тишина. Ни ворчливого бормотания с кухни, ни запаха перегара, въевшегося в подушку, ни сигарет. Она потянулась, позвонки хрустнули, и она с наслаждением закинула руки за голову, уставившись в потолок. Кажется, утро пройдет спокойно. Не будет этого вечного гундежа, жалоб, что жизнь говно, и все кончилось, что все вокруг мудаки, а он бедная, непонятая жертва. Она встала, босиком прошла по холодному полу в ванную и впервые за долгое время решила не принимать душ на скорую руку, а набрать ванну. Пока вода с шумом бежала из крана, наполняя эмалированную чашу, она порылась в заставленном бутылочками шкафчике под раковиной. Нашла завалявшуюся коробочку с таблетками хвойного концентрата и бросила две. Вода тут же окрасилась в мутновато-зеленый цвет, и в воздухе появился резкий, но приятный, чистый запах леса. Пока ванна наполнялась, она подошла к зеркалу, затянутому разводами. Протерла его ладонью и стала разглядывать себя. Да.. сейчас, в свои двадцать четыре, она выглядела старше. Впалые щеки, придававшие лицу уставшую, почти болезненную строгость, бледная, полупрозрачная кожа, на которой отчетливо проступали синеватые прожилки у висков и тени под глазами от хронического недосыпа. Глаза, некогда живые и яркие, теперь казались потухшими, как у женщины, прожившей целую жизнь. Она взяла с края раковины широкий гребень, расправила свои длинные, спутанные за ночь волосы и раскидала их темной волной по плечам. Затем начала расчесывать, медленно, от самых кончиков, и ужаснулась, когда подняла гребень. На его зубьях остался пушистый клок волос. Она знала причину. Постоянный стресс оставил свой след. — Да уж, — тихо шепнула она своему отражению, сжимая в руке злосчастный гребень. — Никуда не годится. Давай, Лиза, — сказала она уже громче, глядя прямо в свои собственные глаза в зеркале. — Приходи в себя. Она выключила воду, стянула с себя домашний халат и осторожно опустилась в горячую, зеленоватую воду. Тепло обожгло кожу, заставив вздрогнуть, а потом пришла волна расслабления, которая растекалась по мышцам, растворяя в себе зажатость в плечах, ком в горле и тяжесть в груди. Лиза опустила голову под воду с закрытыми глазами, давая хвое и тишине сделать свою работу.

***

Сладкое потягивание, начавшееся с разминания затекших плеч, внезапно застопорилось где-то в районе лопаток. Костя замер на краю кровати, босыми ноги уперевшись в холодный пол. Далекий холодок ужаса, дрожь от понимания, что он намеренно, своими руками убил человека, ударило в голову. Но копаться в этом ощущении парень не стал, вместо этого лишь сглотнул комок в горле, резко провел ладонью по лицу, и встал. Не одеваясь, в одних темных боксерах, он прошел по холодном доскам коридора в кухню. Утро было серым, мутный свет пробивался через немытые окна, а на подоконнике, среди пыли и крошек, лежала помятая пачка «Явы» и картонный спичечный коробок с потертым боком. Он взял и то, и другое, выбил сигарету, и чиркнул спичкой. Поднес огонь к кончику, сделал первую, глубокую затяжку, втягивая дым в легкие до самого дна, и почувствовал знакомое жжение. Выдохнул медленно, струйкой вверх, наблюдая, как дым клубится под потолком. И тут же в голову полезли мысли: «Мать жалко, с ума сойдет, узнав, что любименький сыночка помер». Пальцы, державшие сигарету, непроизвольно сжались. «А ваще стоило ли?..» Последняя мысль была самой едкой, и он с раздражением дернул уголком рта. Сигарета была выкурена лишь наполовину, но он резко вдавил ее в центр грязного блюдечка с водой, с силой вкручивая, пока тлеющий уголек не превратился в мокрую, черную кашицу. Парень развернулся, прошел обратно в коридор, толкнул дверь в ванную, щелкнул выключателем, после чего жужжащая люминесцентная лампа осветила облупившуюся краску и ржавые подтеки под краном. Он наклонился над раковиной, двумя руками захватил ледяную воду, и облил ею свое лицо. Он вздрогнул от резкого холода, повторил свое действие еще раз, а потом еще. Вода стекала по шее на грудь, оставляя мокрые дорожки на коже. Прямо так он взял с края жесткое полотенце, и грубо вытер лицо, шею, затылок, растирая кожу до красноты. Затем он вошел в комнату, подошел к стулу с разбросанной на нем одеждой. Натянул черные брюки, потом свою привычную черную рубашку, заправив ее, и оставил расстёгнутой на две верхние пуговицы. Ремень со стальной пряжкой пролез в шлевки, звонко брякая, пока парень пытался попасть в дырки. Он поправил воротник, потянул его, освобождая шею, и вышел в коридор, присел на корточки, доставая ботинки и завязал их тугим узлом. Перед выходом он остановился в прихожей у узкого, в потертой раме зеркала. Взгляд скользнул по отражению, не задерживаясь на лице, проверил общий вид: ничего лишнего. Сунул руку в карман брюк, нащупал связку ключей, старую смятую пачку, зажигалку. В кармане плаща, висевшего на крючке, нащупал пачку сигарет и кошелек. В последний момент вернулся в комнату, подошел к спинке кровати, запустил руку в щель между стеной и матрасом. Пальцы наткнулись на холодный, металл, который он на секунду сжал в руке, взвешивая, и сунул за пояс под рубашку. Надел плащ, не застегиваясь, а сверху темную, меховую шапку, сдвинув ее на затылок, и двинулся к двери.

***

Дверь в качалку он открыл легко, привычным движением потянув ее на себя. Войдя внутрь, он сразу почувствовал непривычную тишину. Не слышно было привычного гула железа, звонких ударов по груше, брани и смеха. Свет от единственной лампочки под потолком лился желтым, унылым светом, выхватывая из полумрака пустые скамьи, разбросанные по полу маты и бутылки пива. Он прошел через зал, ступая тяжелыми ботинками по бетонному полу. Взгляд скользил по углам, проверяя, не притаился ли кто, но лишь подойдя к каморке, он заметил, что дверь в нее приоткрыта. Парень становился на секунду, рукой потянувшись под полы плаща, к пояснице, но сдержал движение, лишь слегка сжав руку в кулак. Вместо этого он двинулся вперед, дернул дверь, и широко расставил ноги, заполнив собой весь проем. Внутри, на его же собственном продавленном диване, сидел незнакомый мужик. Кащей сразу отметил детали: поза расслабленная, но не развязная, локти опираются на колени, спина прямая. Одежда простая, темная, но не рваная, мужик выглядел прилично. И главное: наколки. Старые, синие буквы на костяшках пальцев, от ворота расстегнутой рубахи виднелась часть грудной клетки, покрытая теми же звездами, как у него самого, и еще некоторыми «рисунками». Лицо его было обветрено, с жесткими складками у рта и спокойными, внимательными глазами, в которых читалась накопленная годами выдержка. Он, не торопясь, поднял на вошедшего взгляд, потом потянулся к стоящей на полу жестяной банке, служившей пепельницей и бросил туда бычок. Затем, упираясь ладонями в колени, с легким, едва слышным хрустом в суставах поднялся во весь рост. Он оказался почти одного роста с Кащеем, но несколько уже в плечах. — Не понял, — произнес Кащей первым, не изменяя своей позы в дверях. Голос прозвучал без приветствия: четкий, низкий баритон, заполнивший пространство каморки. Мужик не ответил сразу. Он медленно, без суеты, застегнул одну пуговицу на рубахе, прикрыв часть татуировки на груди. — По поручению, — наконец сказал мужик. Голос у него оказался сипловатым, тихим, но каждое слово звучало весомо. — Уважаемые люди сходняк затеяли. Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть, внимательно изучая лицо Кащея. — Присутствие обязательно, иначе запишут в ссучившихся, — мужик чуть кивнул, подтверждая свои слова. — ясно? Информация была выложена четко, без лишних подробностей. Парень мысленно пробежался по информации, которую ему предоставили. «Сходка блатных. Мужики решили пошевелиться: значит, либо назрели вопросы, либо передел, либо проверка». Мысли метались, но ни одна не отразилась на его лице. Вроде приглашение, а по сути, получается, приказ. Отказаться значило бы проявить неуважение, а ему сейчас лишние проблемы были не нужны. Тем более с такими людьми! — Буду, — произнес он тем же ровным тоном, и медленно, почти незаметно, расслабил плечи. Больше говорить было не о чем. Мужик в ответ кивнул так же скупо, взял со стола свою пачку сигарет и сунул ее в карман, ведь его дело было сделано. Он двинулся к выходу, и Кащей, не сходя с места, лишь слегка развернул корпус, пропуская его. Мужик прошел мимо, почти касаясь плечом косяка, и вышел в зал, не оглядываясь. Кащей остался стоять в опустевшей каморке. Он медленно вошел внутрь, прошел к дивану и опустился на то место, где только что сидел гость. Он потянулся к своей пачке и закурил, делая первую затяжку. «Значит, так» подумал он про себя, и во взгляде, устремленном в грязный пол, появился интерес. Он вышел из каморки, резко дернув дверь на себя. Время, потраченное на размышления, сгорело и теперь внутренние часы, отточенные годами дисциплины, отсчитывали минуты. Сбор пацанов сегодня был назначен на семнадцать тридцать, четко, без пятиминутных «плюс-минус». Уже на улице он сунул руки в карманы, опустил голову, поднял воротник и зашагал знакомым маршрутом: через дворы, мимо гаражей. Мысли, еще секунду назад крутившиеся вокруг предстоящей сходки, теперь переключились на текущее: пацаны, дисциплина, и прочее. Он мысленно прокручивал вопросы, которые нужно было обсудить, какие темы поднять. Подходя к месту, он еще издалека уловил гул голосов. Но, что удивительно, не было громкого смеха, брани. В воздухе висело напряжение, а это значило лишь одно: что-то случилось. Он вошел внутрь коробки, не замедляя шага. Несколько пар глаз тут же устремились на него, разговоры затихли. — Всем салам, — произнес Кащей, останавливаясь в центре площадки и медленно обвел всех тяжелым взглядом. — Как успехи, пацаны? Началось сбивчиво: один парень в порванной куртке стал рассказывать об успешном налете на ларек у станции. Они вынесли несколько блоков сигарет и пару бутылок дешевого коньяка. Другой, помоложе, с перевязанной рукой, пробормотал что-то о стычке с Дом-Бытовскими, но некоторые детали опустил, ведь сами пришли на чужую территорию. Кащей слушал, изредка кивая и впитывая информацию, но его внимание уже было заострено. За нервозностью пацанов точно что-то стояло. И тут, как по заказу, из задних рядов, из-за спин двух более рослых парней, прозвучал голос. Молодой, срывающийся от натуги: — Мямлить долго будете? — крикнул он. — А за Ералаша высказать никто не хочет? Тишина наступила мгновенно. Даже ветер, казалось, замер. Кащей медленно, очень медленно повернул голову в сторону голоса. Его лицо было каменным, только брови слегка сошлись, образуя глубокую складку между ними. Он медленно поднял руку и сделал отмашистый, жест вправо и влево. Пацаны, поняв без слов, расступились, образовав проход. В конце него стоял щуплый пацан лет шестнадцати, с бледным, перекошенным от страха и ярости лицом. Теперь они смотрели друг на друга напрямую. Кащей не спеша достал пачку, выбил сигарету, и закурил. Пламя зажигалки на миг осветило его непроницаемое лицо. Он сделал неглубокую затяжку и выдохнул дым чуть в сторону. — А че с Ералашем? — спросил он ровным голосом, поднимая подбородок к верху. — Ну, ну, давай. Я слушаю. Пацан, ободрённый вниманием, но все еще дрожа от нахлынувших эмоций, выпалил: — Так это.. ногами ведь забили вчера! Возле гаражей за комиссионкой! Его нашли утром... — голос парнишки дрогнул, но он с силой выдавил из себя последнее: — У него бабка одна осталась, и то, наверное, с ума сойдет! Внутри Кащея что-то коротко дрогнуло, но внешне он этого не показал. Только глаза его, казалось, стали еще темнее. Ералаш. Тощенький, веснушчатый пацан, которому дай бог четырнадцать было. Бегал на посылках, всегда помогал, никогда не грубил. Просто свой, мелкий сошка. И его забили ногами. Не в честной, пусть и жестокой, разборке, а как собаку.. насмерть. — Непорядок, — произнес Кащей сухо и отвел взгляд от пацана, уставившись куда-то в пространство над головами собравшихся. — Видел кто? — Нет... — голос парнишки снова дрогнул, но теперь уже от бессилия. — Темно было! Я в автобус, а они там, у гаража... Я только крик услышал.. — В автобус... — тихо, себе под нос, повторил Кащей его слова. В его памяти четко всплыла карта района: остановка, ряд гаражей, темный проулок, о котором кричал пацан. Детали начали складываться в мозаику. Он кивнул и поднял взгляд, снова обводя им всех собравшихся. — Понял. Разберемся, пацаны. Не ссым. Он сказал это без пафоса, но в этих словах была такая уверенность, что напряжение в воздухе сразу же стало угасать. Плечи у некоторых распрямились и парнишка, сообщивший новость, выдохнул, разжал кулаки. Кащей провел еще несколько минут, задавая уточняющие вопросы уже спокойным, деловым тоном, дав указания: кому и что узнать, где быть настороже. Пацаны слушали, кивали, в их глазах снова появилась сосредоточенность. Они верили, знали, что если Кащей сказал, что разберется, значит так и будет. Закончив, он коротко кивнул, развернулся и тем же ровным, уверенным шагом пошел прочь, оставляя за собой пацанов, которые уже тихо обсуждали его поручения. И ведь для него самого дело было не в Ералаше, а в принципе. И принципов своих Кащей никогда не забывал, четко держа слово.

***

Тем временем на город уже опускался вечер. В квартире было тихо настолько, что Лиза начала слышать мерное тиканье старых настенных часов в коридоре. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди и смотрела на дверь. Дима не вернулся. Тревога зародилась еще в обед, а к вечеру она разрослась, превратилась в болезненный ком, который мешал дышать полной грудью. Она начала ходить из угла в угол гостиной, от окна к двери и обратно. В голове, против ее воли, закрутилась жуткая карусель из самых черных предположений. Снова напился. Лежит где-нибудь в подворотне или в чужой квартире, воняет перегаром, а завтра будет опять валяться здесь, жалуясь на жизнь. Картина была до боли знакомой, и от этого еще более противной. Или подрался: опять полез, наговорил лишнего. Теперь в травме, со сломанным носом, или того хуже... Она мысленно рисовала его в больничной палате, бледного, в синяках, и сердце ее сжималось. Но самым едким был третий вариант. Тот, от которого ее действительно тошнило. Или... сейчас он трахается где-то в грязной комнате с новой бабой, забыв обо всем. Жгучая волна ревности и унижения накатила на нее, заставив сглотнуть комок в горле. — Нет, — вслух сказала она пустой квартире. — Он обещал. Обещал, что этого больше не будет. Но слова повисли в воздухе не принеся никакого облегчения. Обещания Димы давно превратились в пустой звук, и тревога, вместо того чтобы отступить, нарастала, заполняя собой каждый уголок тихой квартиры, становясь почти осязаемой. Нужно было отвлечься. Занять руки, занять голову чем-то простым: тогда она резко развернулась и направилась на кухню. Привела в порядок стол, вытерла все поверхности, хотя те и так были чистыми. Затем ее взгляд упал на шкафчик с запасами: она открыла его и начала перебирать пакеты и банки. Мука, сахар, гречка... Она взяла одну, посмотрела на потускневшую дату на обороте. Просрочено... Вторую, третью — та же история. Без сожаления она собрала все эти пакеты в один большой. Выбрасывать еду нельзя, грех.. птицам сохраню, хоть какая-то польза будет. Сделав это, она почувствовала кратковременное успокоение. Порядок на кухне был наведен и поэтому она перешла в коридор, протерла пыль с полок, поправила вещи в прихожей, и затем ушла в комнату. Протерла подоконник, сложила разбросанную одежду. И тут ее взгляд упал на массивный шкаф из темного дерева. Лиза потянулась к ручке и тяжелая дверь со скрипом поддалась. Она начала вытаскивать вещи: свитера, которые почему-то не носит, старые сумки, свертки с теплыми одеялами. И тогда, из-под стопки сложенных кофт, выглянул уголок толстого картона, что был кусочком семейного фотоальбома. Она присела на корточки прямо на полу, положила альбом на колени и на секунду замерла. Потом, будто преодолевая сопротивление, раскрыла его: на первых страницах были фото со свадьбы. Она в белом, слишком пышном платье, он — в мешковатом костюме. Оба улыбаются, и родители, друзья, знакомые, все застыли в кадре с искренними эмоциями на снимках. Девушка листала дальше, и в моменте ее рука остановилась: на фотографии был Костя. Снято где-то во дворе, летом: он сидит на качелях, откинувшись назад, одна нога на земле для упора. На нем простая темная футболка, а шрам на брови виден даже на слегка смазанном снимке. Он смотрит куда-то в сторону, за границу кадра. Она перевернула страницу и увидела снимок с того же дня, но уже ближе, крупнее. Темные, глубокие глаза, в которых тогда горел какой-то очень яркий свет. Она вспомнила тот день, и так же то, что смотрел он именно на нее, которая не попала в кадр. И вот тогда, увидев его взгляд, сидя на холодном полу среди разбросанных вещей, Лиза почувствовала, как по ее щекам, горячим от стыда и боли, медленно, потекли слезы. Они катились, оставляя соленые дорожки на коже. Не так давно, в приступе злости и отчаяния, она вылила на него бочку грязи, наговорила гадостей, пытаясь ранить так же, как ранили ее. Слова «ты не способен любить» теперь жгли ее собственную душу, ведь все это было неправдой. И тогда она закрыла альбом ладонью, не в силах больше смотреть. Внутри поднялось острое чувство стыда за свою глупость, за свою слепоту, за те слова, которые уже не забрать назад. «Надо бы извиниться...» — прошептала она в тишину комнаты, сидя на полу, обняв колени, и повернула в темноту за окном. Опомнившись, она решила сделать это немедленно. Да и узнать... вдруг он видел? Вдруг Дима где-то с ним или он хоть что-то знает? Движения ее стали резкими: она вскочила с пола, почти не чувствуя затекших ног, и двинулась в прихожую. Схватила с вешалки свое самое теплое пальто, накинула его на плечи, не застегивая. Руки дрожали, пальцы плохо слушались, когда она пыталась натянуть перчатки, одну даже уронила, подняла, скомкала в карман. Нахлобучила шапку, похожую на берет на голову, не глядя в зеркало. Сумка валялась на табуретке, она потянула ее за ремень, нащупала внутри связку ключей, кошелек и пачку сигарет, которую он сунул ей когда-то. В следующий момент девушка почти бежала вниз по ступенькам, не глядя под ноги, спотыкаясь о неровности. Мысли неслись впереди нее, путаясь в сознании. «Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза? Боже, дура...» Образ Кости теперь встал перед ней не суровым и закрытым, каким она пыталась его представить в последнее время, а тем, с фотографии, с тихим, преданным взглядом. И тут же, вновь вспомнились ее собственные слова, брошенные ему в лицо. Стыд накатил новой, ещё более жгучей волной, и она задохнулась, остановившись на мгновение у выхода из подъезда, упираясь ладонью в холодную бетонную стену. Ноги подкашивались, становились ватными. Она выпрямилась, сделала глубокий, неровный вдох. «Надо. Надо, Лиза». И вновь побежала забыв о том, что она на каблуках, о сумке, болтающейся на плече, о том, как нелепо это, наверное, выглядит со стороны. Вечерний ветер бил в лицо, слепил глаза, забирался под полы пальто. Она добежала до его дома, поднялась на этаж, запыхавшись, с болью в боку. Перед знакомой она дверью замерла на секунду, собрала дыхание, и потом резко нажала на звонок. Долгий, пронзительный звук разрезал тишину подъезда. Ничего. Она нажала еще раз, приложила ухо к холодному дереву, но не услышала ни шороха, ни шагов. И тогда она стала стучать: сначала лишь костяшками пальцев, а потом, когда отчаяние стало брать верх, настойчивее, уже ладонью. — Костя! — вырвалось у нее. Осознание пришло быстро: здесь никого нет. Она отступила от двери, и тогда ее скользнул по темному глазку: ничего.. Она снова сбежала вниз по лестнице, додумавшись, что он может быть в качалке, но на улице уже не бежала, а шла, почти плелась, потому что силы начали отступать. Адреналин уходил, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту. Каждый шаг отдавался в висках. И вновь: что сказать, как в глаза заглянуть.. Ему, тому, кто всегда был рядом, когда было трудно, который молча решал проблемы, о которых Дима только ныл... А она отвернулась, оттолкнула. Внутри всплыли моменты: как он помогал, пока Дима был в армии, как однажды защитил ее от уличных хулиганов и просто стоял рядом, когда было страшно. Ее благодарность всегда была скупой, невысказанной, а потом и вовсе превратилась в раздражение. Вот и знакомая дверь в подвал, тусклый свет где-то изнутри, пробивающийся сквозь грязное оконце у потолка. Она остановилась перед ней, как перед краем пропасти. Руки ее, спрятанные в карманах, сжались, а ноги, казалось, вросли в асфальт. Из-за двери доносились приглушенные звуки: чей-то сдержанный разговор, прерванный коротким ругательством. За этой дверью был его мир: жесткий, мужской, чужой, и сейчас она вторгнется туда. Лиза стояла, не в силах пошевелиться, слушая стук собственного сердца, а воздух, вырывавшийся из ее груди, превращался в маленькое, дрожащее облачко пара и растворялся в холодной темноте. Она потянула тяжелую дверь на себя и едва удержала равновесие, поскользнувшись. С трудом протиснувшись в щель, она втянулась внутрь и сразу же прижалась к холодной бетонной стене у входа, стараясь стать как можно менее заметной. Пацанов было много: одни тягали железо, другие обсуждали что-то в углу, третьи просто стояли кучками. Лица были и знакомые, и чужие, но все с одинаково сосредоточенными, напряженными выражениями. Ее взгляд сразу же потянулся к дальней стене, к двери в ту самую каморку. Именно оттуда доносились голоса, выделяясь на общем фоне какой-то сдавленной интонацией. — Как так-то, пацаны? — произносил чей-то незнакомый, низкий голос, в котором сквозило давление. — Все вместе же плясали вчера, а вы на нашего такой косяк вешаете. — Было, — уверенно, с усталым выдохом, послышался знакомый голос, кажется, Вовы. После недолгой тишины, негромкий, но отчетливый звук, похожий на хлопок ладони по столу, послышался с той стороны, а вслед за ним и голос Кости. Низкий, ровный, абсолютно спокойный, но от которого по спине Лизы пробежал холодок: — Ладно, пацаны. Разберемся. Дверь каморки распахнулась. Из нее стали выходить парни. Лица напряженные, взгляды устремлены прямо перед собой, в пол или в сторону выхода. Они выходили молча, не оглядываясь и не прощаясь. Затем в дверном проеме показался и сам Кащей. Он вышел в зал, медленно прикрыл за собой дверь и остановился, слегка запрокинув голову и прикрыв глаза на мгновение, будто собираясь с мыслями или переводя дух. Лиза поняла, что попала в самый разгар чего-то серьезного, и мысль об извинениях мгновенно испарилась, сменившись инстинктивным желанием исчезнуть, уйти, пока ее не заметили. Она сделала неуверенный шаг назад, но именно в этот момент те самые мужчины, выходившие из каморки, проходя мимо нее к выходу, задержали на ней взгляд. Один из них резко остановился и его глаза скользнули по ее фигуре от каблуков до шапки, нагло и оценивающе, и тогда уголок его рта пополз вверх. — Слышь, Кащей, — громко, на всю качалку, обратился он, не отводя взгляда от Лизы. Рукой он схватил ее выше локтя, сжимая так, что она ахнула от боли. — Может, нам матрешку вашу забрать, пока в себя приходите? Примем в дар, как материальное извинение. В зале наступила мертвая тишина. Все движения прекратились, а взгляды устремились на них. Костя, услышав эти слова, повернул голову. Его взгляд метнулся от лица говорившего к Лизе. И в это мгновение что-то внутри него дрогнуло и сжалось так, что сердце на миг действительно пропустило удар. — Пусти меня! — вырвалось у Лизы. Она стала брыкаться, пытаясь вырвать руку, но хватка была слишком крепкой. — А не-е, не возьмем, — усмехнулся парень, уже глядя прямо в лицо Кащею, но все еще не отпуская Лизу. Его усмешка была противной и самоуверенной. — Непослушная. Кащей не стал ничего говорить, лишь двинулся с места и подошел вплотную к группе, не снижая темпа. Его движения были лишены какой-либо суеты: одной рукой он накрыл руку парня, сжимающую Лизу, и его пальцы сдавили запястье парня с такой силой, что у того непроизвольно разжались пальцы. В тот же миг он свободной рукой резко, схватил Лизу за плечо и завел ее за свою спину, поставив между собой и стеной, полностью прикрыв ее своим телом. Теперь он стоял лицом к лицу с тем, кто ее держал. Его взгляд, темный и пустой, уставился прямо в глаза старшего. — Я, кажется, ясно выразился, — произнес Кащей. — Раз-бе-рем-ся. Он не повышал тон, просто стоял, заполняя собой все пространство и в его спокойствии было столько угрозы, что у того парня дрогнули губы. Тот на миг опустил глаза, потом снова глянул поверх плеча Кащея на притихшую, испуганную Лизу, и подмигнул ей уже без прежней наглости, а скорее с кривой усмешкой побежденного, но не сдающегося. — Ага, — кивнул он, делая шаг назад, его друзья молча последовали за ним. — Ну давай, разбирайся. Они развернулись и, не оборачиваясь, вышли вон, хлопнув дверью. Все пацаны стояли, замерши, не зная, куда смотреть. Кащей еще секунду смотрел на захлопнувшуюся дверь, а плечи его были напряжены под тканью рубашки. Потом он медленно, будто через силу, развернулся к Лизе, которая все еще прижималась спиной к стене. Он замер перед ней, наклонив голову, и заглянул ей прямо в лицо. Его тяжелый взгляд уперся в ее широко распахнутые светлые глаза, пытаясь прочесть в них ответ еще до того, как она произнесет хоть слово, но копаться в этом не стал. Мгновение, и он резко отвел глаза, развернулся и отошел на пару шагов, оставив ее стоять одну у стены, отвернувшись к центру зала. Спина его, напряженная и широкая, теперь ощущалась как защитный барьер для него самого. В качалке стояла гробовая тишина. Все пацаны замерли, затаив дыхание, наблюдая за этой немой сценой. Слышно было только тяжелое дыхание Лизы и редкие затяжки Кащея, который стоял, глядя в пол. Казалось, этим он дал ей шанс, возможность высказаться. Она почувствовала на себе десятки чужих глаз. Слова, которые она готовила по дороге, превратились в ком. Она обвела взглядом зал: любопытные, настороженные взгляды встретились с ее. Говорить здесь, при всех... Нет. То, что она хотела сказать, было не для их ушей. — Мы можем поговорить? — наконец вырвалось у нее. Он медленно развернулся, гордо вздернул подбородок вверх, и медленно, с преувеличенной неспешностью, опустился на ближайший стул, стоявший у стены. Он чиркнул зажигалкой, пламя осветило на мгновение каменное выражение его лица. Он сделал первую затяжку, выпустил дым струйкой в сторону, глядя на нее. — Говори, — произнес он. Голос был ровным, безразличным. — Мне скрывать нечего. Девушка поняла. Обида, та самая, сильная и глубокая, которую она сама и породила, движила им, но в ней еще теплилась надежда на какую-то, хоть крупицу, снисходительности. — Ну, ну, говори, — повторил он, когда она замешкалась, его голос приобрел легкий, едва уловимый оттенок нетерпения. Она сглотнула. Извиняться сейчас, при всех... Это было бы неуместно, ведь это был слишком личный, даже интимный разговор. И потому, отбросив заготовленное, она вытащила то, что было проще, что можно было спросить здесь и сейчас: — Ты не видел его? Вопрос повис в воздухе. Кащей замер на секунду, сигарета застыла на полпути ко рту, а затем он медленно опустил руку. — Нет, — произнес он четко, и отт этого одного слова стало холодно. — Еще вопросы будут? Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, но отступать было некуда. — Помоги мне, пожалуйста, — прошептала она, уже почти не надеясь, но все же выбросив эту просьбу в пространство между ними. — Нет, — так же сухо, даже не задумываясь, отрезал он. Потом, после паузы, его голос приобрёл новый, колючий оттенок. — Че ты к пацанам-то пришла, а? Лиза молчала. Она лишь нахмурилась, взглядом впившись в его лицо, и пытаясь найти там хоть трещину, хоть намек на того человека, которого она знала в юности. — Муж, муж, блять, — продолжил он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое, но было лишь сдержанное, едкое отвращение. Он знал, куда бить. — У подружки спроси своей, где твой муж. Он произнес это нарочно, глядя прямо на неё, наблюдая, как ее лицо белеет, а губы слегка дрогнут. Девушка, стиснув зубы, заставила себя сделать шаг вперед, а потом еще один. Она подошла ближе, уже не обращая внимания на окружающих, и остановилась прямо перед ним, глядя сверху вниз на его сидящую фигуру. Он поднял голову, встретил ее взгляд. Его глаза были темными, но в них не было ни злобы, ни удовольствия от ее унижения. — Я тебе все сказал, Лиза, — пробасил он низко, поднимаясь со стула и возвышаясь над ней. — Иди. Он больше не смотрел на нее, лишь опустил взгляд на свою сигарету, сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о бетонный пол под ногой. — Прости.. — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до него. Она сказала это, уже отступая, делая первый шаг назад. Он сидел неподвижно, лишь его пальцы, сжимавшие пустую пачку сигарет, резко, до побеления костяшек, сжались, смяв картон. — Нет, — произнес он так, словно отмахнувшись, но внутри, под ребрами, все сжалось. Дикое желание вскочить, притянуть к себе, зажать в объятиях, в которых она не сможет дышать, искать ее губы своими, грубо, без спроса, забыв все на свете. Но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не смел этого показать, не смел обнажить эту рану, сделать ее своим уязвимым местом, особенно здесь. Она в ответ лишь кивнула, да так, будто ожидала именно такого ответа. Затем она резко развернулась, подбородок ее вздрогнул, и она зашагала к выходу. Ее ноги, сначала неуверенные, потом все быстрее и отчетливее, зацокали каблуками по бетонному полу, нарушая тишину зала, пока дверь не хлопнула. А он продолжал сидеть, внутри все бушевало и кричало, но снаружи он был холоден, и только челюсть была сжата. Он медленно разжал пальцы, разглядывая смятую пачку, потом так же медленно поднялся, сунул ее в карман и, не глядя ни на кого, тяжелыми шагами направился обратно в каморку, чтобы остаться там наедине с собой и мыслями, которые принесла с собой Лиза.