Не со зла.

Лиза шла домой, тяжело перебирая ногами и шаркая по асфальту. С каждой новой затяжкой сигареты дрожь в коленях утихала, сменяясь спокойствием и слезы высыхали на щеках сами, оставляя после себя лишь стянутость кожи. Где-то на середине пути, между гаражами, в голову ударила противная мысль, от которой перехватило дыхание. Она стала тряпкой. Жалкой тряпкой, которая лишь впитывала в себя грязь и покорно ждала следующего удара. Ей стало противно от самой себя, от этой вечной готовности простить, принять, проглотить оскорбление. Так больше нельзя. Нужно было что-то менять, хотя бы внутри себя. Она вернулась в квартиру, толкнув дверь плечом, в коридоре скинула сапоги и криво поставила их у порога. Пальто повесила на крючок, а сумку швырнула на нижнюю полку шкафа, и захлопнула дверцу, не глядя. Далее прошла босиком по холодному полу в комнату. Подошла к окну, достала из кармана кардигана пачку «Явы», разрывая целлофан зубами и выбила сигарету, постучав фильтром о коробку. Зажигалка сработала лишь с третьего раза, и пламя на миг осветило ее тонкие, с облупившимся лаком, пальцы. Когда к ней прилипла эта вредная привычка? Наверное, когда поняла, что беременность сорвалась из-за его пьяных выходок, и лучше не станет. Тогда она даже не успела рассказать ему, да и сама осознать, что внутри нее зарождается жизнь. Впоследствии сигареты стали единственным, что принадлежало только ей. Время было позднее, за полночь. Тело ныло от усталости, веки слипались, но лечь спать она не решалась. Она решила ждать, когда он вернется, когда скрипнут полы в коридоре, и квартира вновь наполнится родным бормотанием. Даже сейчас, когда его не было, ее нервы были натянуты струнами, уши ловили любой шорох в подъезде. Она стояла у окна, курила одну сигарету за другой, стряхивая пепел в пустую банку из под кофе на подоконнике. Взгляд ее был устремлен в темноту, но внутри крутилась одна и та же карусель: слабая, тряпка, дура, сама виновата, нужно что-то менять.. а вот он вернется, а если не вернется, а что скажут, а что делать одной... Мысли бились, не находя выхода. Руки сами потянулись к плечам, обхватили их. В квартире было холодно, батареи еле грели. Каким бы мудаков он не показывал себя сейчас, девушка надеялась и верила в то, что «прежний» Дима вернется, что все это временно, и скоро наладится. Привязанность и прожитые бок о бок годы не позволяли ей просто забыть и отпустить этого человека. Да и не понимала она, что любовь давно ушла, оставив после себя лишь тень.

***

В качалке давно опустело. Кащей сидел на продавленном диване в каморке, уставившись в одну точку на стене, где обои давно отклеились клочьями. В руке у него была пустая пачка сигарет, которую он все еще сминал в кулаке, чувствуя, как картон впивается в кожу. В голове стоял гул: отголоски ее слов, ее запах и страх, который он уловил, когда заслонил ее собой. И под всем этим тяжелый, каменный груз того, что он сделал с Димой. В дверь каморки застучали: сначала сдержанно, потом настойчивее. Кащей, сидевший на продавленном диване с закинутой на спинку головой, даже не пошевелился. Он ясно дал понять, чтобы не лезли, но стук продолжался. — Кащей, открывай давай, — донесся из-за двери молодой, знакомый голос Жало. Парень закатил глаза, из груди вырвался тяжелый, сиплый выдох от раздражения. Он резко поднялся с дивана, и задел ногой низкий столик, заставленный пустыми бутылками из-под пива и споткнулся об него. Стеклянное дребезжание прокатилось по каморке, одна бутылка покатилась по полу, другая грохнулась на бок, выплеснувая остатки мутной жижи. — Да еб твою мать, а, — произнес он сквозь зубы и шаркающей, тяжелой походкой подошел к двери. Он дернул щеколду и, не распахивая дверь, тут же развернулся, побрел обратно и плюхнулся на диван, широко расставив ноги, уткнувшись взглядом в цементный пол, заваленный окурками. Дверь тихо отворилась и Жало вошел, как всегда, без лишнего шума, придерживая дверь, чтобы не хлопнула. Не глядя на Кащея, он достал из пачки «Беломора» сигарету, и бросил ее на стол, где она шлепнулась в лужу от пива. Чиркнул зажигалкой, втянул дым глубоко в легкие, и только потом перевел взгляд на Кащея. Парень грузно опустился на табурет напротив него, немного подавшись вперед, так же определив локти на колени. — Рассказывай, че у тебя, — произнес он на выдохе, выпуская дым струйкой в сторону. — Ниче, — огрызнулся Кащей, даже не поднимая головы. — Не лезь уж в душу, ага? Все нормально. — Слышь, Костян, — Жало покачал головой, сделав еще одну затяжку. — Я тебя столько лет знаю. Ты от меня-то нос не вороти. Кащей наконец поднял взгляд. Его глаза были красными от усталости, но в глубине, за этой пеленой, было что-то тяжелое и невысказанное. Он прикрыл глаза на секунду, сдавил переносицу большим и указательным пальцами, будто пытаясь выдавить из себя напряжение. — Вот надо те, а? — произнес он, зажмурившись, откинувшись назад и запрокинув голову на спинку дивана. Его челюсть напряглась, заиграли желваки. Жало молча наблюдал, покуривая, давая ему пространство и время чтобы выговориться или собраться с мыслями. Жало молча курил, не сводя с Кащея своего прищуренного, изучающего взгляда. Дым вился сизой змейкой под потолком, растворяясь в затхлом воздухе каморки. Он видел эту сцену сегодня: как Лиза приперлась, вся на нервах, как Кащей сначала встал стеной между ней и урками, а потом оттолкнул ее своим поведением. Видел, как она ушла, и как после этого парень чуть не сорвал петли с двери в каморку. Знакомо все это было до тошноты. — А с Лизкой у тебя че, — вдруг спросил он, не меняя интонации. — Ниче, — вновь цокнул языком Кащей, отводя взгляд в сторону, к разбитой бутылке. Жало не давил, ведь знал эту песню. Он выкурил сигарету до фильтра, аккуратно раздавил окурок о подошву своего сапога, выждал паузу, давая другу время накопить злость, чтобы она сама вырвалась. — А прощения она за что просила? — спросил он снова, уже глядя прямо на Кащея. — Блять, ну сказал, не лезь ты в душу, а? — парень подорвался с дивана, сделав резкий шаг к стене, будто хотел проломить ее кулаком. Но в последний момент просто уперся в нее ладонью, опустив голову. Спина его, широкая, напряглась. — Отвали, Жало. Вот блять, отъебись. — Тих-тих, угомонись, — протянул Жало спокойно, доставая из пачки еще одну сигарету. — Девка-то хорошая она, чеж ты на нее взъелся-то как? — Да никто и не говорит, что плохая.. — Кащей обернулся к нему, и на его лице читалась не злоба, а раздражение. — Язык у нее, блять, длинный, сказала, что я, видите ли.. — Он замялся, сжал губы, поймав себя на том, что слишком много сказал. — Ну и? — Жало прикурил, щурясь от дыма. — Бабы они все такие. На эмоциях ляпнут, и все тут. Не со зла ведь. — Не со зла... — Кащей горько хмыкнул, наконец отойдя от стены и снова тяжело опускаясь на диван. — Такие слова даже со зла не говорят. — А че было-то? — Жало наклонился вперед, вновь положив локти на колени. Кащей долго молчал, глядя в пол. Потом выдохнул, и голос его стал низким, сиплым, будто слова вытаскивали из него клещами. — Сказала, что я... не способен полюбить, что для меня любовь это слабость. А она, мол, хочет быть счастливой, даже с таким мудаком, как этот. Он выпалил это быстро, сдавленно, и сразу отвернулся, словно ему было стыдно от слов, и от того, что он их повторяет вслух. Взял со стола смятую пачку, вытряхнул оттуда помятую сигарету, зажал в губах, но зажигалки рядом не было. Жало протянул ему свою, щелкнув колесиком и пламя осветило на миг побелевшие костяшки на руках Кащея. — Ну бля, — протянул Жало после паузы. — Жестко, конечно. — Она ведь так и думает, — мрачно проговорил Кащей, делая глубокую затяжку. — Видит меня таким, — Он сделал жест рукой, указывая на себя, на каморку, на бардак вокруг. — Который только по мордасам бьет и баб трахает. Которому доверять нельзя. — А ты че, идеал света и добра, что ли? — усмехнулся Жало. — Костян, ты же сам себя поставил так. А Лиза твоя, она ж из другого мира. Из того, что до всей этой хуйни и грязи нашей. Кащей молча курил, слегка кивая головой и обдумывая слова друга. Он знал, что Жало прав. — И че мне теперь, а? — спросил он тихо. — Прийти, изобразить, что я не такой? Объяснить, что я... что я ее, блять... — Он не смог договорить, сплюнув в сторону. — Ага, так и скажи ей, — Жало затушил окурок, раздавив его о подошву сапога. — Объясни, если так болит. А не сиди тут, как раненый, злясь на всех подряд. Пацаны вон, боятся к тебе подходить уже. — А пошли они все нахуй, — глухо бросил Кащей, и потянулся за своей зажигалкой. — И ты иди. Оставь меня. Жало посмотрел на него еще секунду, потом тяжело вздохнул и поднялся. Похлопал себя по карманам, нашел еще одну сигарету, которая обломилась, и остатки сунул за ухо. Уже взявшись за ручку, он обернулся и его лицо, обычно суровое, дрогнуло в легкой, едва заметной усмешке. — Сигареты мои оставь, — буркнул он, кивая на пачку на столе. — Последнюю только вор забирает. Кащей, все еще стоявший у стола, хрипло рассмеялся. — А я и есть вор, — выдавил он, уже шире растягивая губы в усмешке, и потряс пачкой с одной единственной сигаретой в воздухе. — Жадина ты, Жало, жадина. Всю жизнь одну пачку на троих курили, а щас «оста-а-вь». — С такими бабками сам купишь, — фыркнул Жало, усмехаясь и толкая дверь. А потом она захлопнулась. Кащей еще секунду смотрел на нее, потом потянулся к брошенной пачке. Выбил сигарету, и улыбка так и не сошла с его губ. На мгновение даже стало чуть легче дышать. — Хер там, — спустя время вслух выругался он, с силой растирая ладонью грудь, будто пытаясь размять застывший ком под ребрами. Все эти душевные разговоры, попытки понять, объяснить, это точно не его. Он плюхнулся обратно на диван, развалившись. «И все-таки нет». Лиза наворотила дел, наговорила хуйни, в которую в моменте сама поверила, а потом пришла извиняться с дрожащим подбородком. Уголок его рта дернулся в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Ну и пусть.. Пусть узнает, что значит иметь дело с Кащеем, с тем, кого боятся на районе. С тем, у кого в глазах пустота, а за поясом холодный ответ на любой вопрос. Он докурил сигарету, придавил окурок в переполненной пепельнице и встал. Из зеркала на стене на него смотрело осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Он подошел ближе, вгляделся в свое отражение: пытался найти в этих глазах ту самую «неспособность любить». Увидел только усталость, злость и решение больше не прятать ни то, ни другое. — Получишь, Лизка, — тихо прошептал он своему отражению. — Получишь сполна. Он развернулся, потянулся к бутылке с водкой, стоявшей в углу. Открутил крышку, отпил прямо из горлышка, морщась от противного, обжигающего вкуса и поставил бутылку обратно. Парень снова сел, закинув ноги на стол, и уставился в потолок. Теперь внутри было не больно, а пусто. Конечно, все это не означало, что он будет воевать с девкой, но в том случае, если она снова придет.. а она точно придет.. он покажет ей свое нутро.

***

Лиза так и не дождалась прихода Димы. Усталость взяла свое где-то под утро, заставив сознание сдаться. Она уснула сидя за кухонным столом, положив голову на руки, в которых еще была зажата последняя сигарета. Окурок упал на пол, оставив на линолеуме серый след. Ее вырвал из этого забытья настойчивый, раздражающий звонок в дверь. Длинная, непрерывная трель, которая резала мозг расходилась по квартире, от чего Лиза дернулась и подняла голову. Шея ныла от неудобной позы, а во рту стоял мерзкий привкус табака. Она с трудом разлепила веки, глянула на часы на плите: стрелки показывали что-то около восьми утра. Пока девушка пыталась прийти в себя, звонок повторился, еще более настойчиво. — Да иду я, иду! — хрипло крикнула она в пространство, с трудом поднимаясь со стула. Нога затекла, она пошла, прихрамывая, и мельком глянула в зеркало в прихожей: волосы сбились на один бок, тушь размазана под глазами и теперь была похожа на синяки. Да и плевать, какой он ее только не видел за столько лет. Девушка с силой дернула на себя щеколду, не глядя в глазок, и распахнула дверь. Но на пороге оказался не тот, кого она ждала. Перед ней, запыхавшаяся, с раскрасневшимся от мороза и волнения лицом, была мать Димы. На женщине был старый драповый плащ, на голове наспех накинутый платок. Ее глаза были круглыми от ужаса, губы дрожали. Она, не дожидаясь приглашения, почти втиснулась в квартиру, оттесняя Лизу. — Дима! — выкрикнула она сходу, срывая голос на истерический визг. Она метнулась взглядом вглубь прихожей, будто ожидая увидеть сына тут же, за спиной девушки. — Лиза! Дима где?! Лиза, все еще отходящая ото сна, машинально закрыла входную дверь, и оперлась на нее спиной. А в голове был туман. — Со вчерашнего дня нет его, я... — начала она автоматически, пожимая плечами и приглаживая волосы. Но Анна Ивановна не дала договорить. Она издала протяжный, душераздирающий стон, закрыла лицо руками, затрясла головой. — О-ой, господи! — завыла она, и голос ее задрожал, переходя в рыдания. — Боже мой, боже ж ты мой! Что же это делается-то! О-ой, мамочка родная! Лиза моргнула. Сон как рукой сняло, сменившись сначала раздражением, потом тревогой. Что-то не то. Свекровь не была истеричкой. Суровая, молчаливая женщина, видавшая виды, тряслась как ненормальная. — Анна Ивановна, что с вами? — спросила Лиза уже участливее, делая шаг вперед. Она попыталась взять женщину за плечо, но та отшатнулась. — Что случилось? Успокойтесь, давайте сядем. — Не могу я сидеть! — почти крикнула свекровь, опуская руки. Ее лицо было мокрым от слез, нос покраснел. Она уставилась на Лизу полными отчаяния глазами. — Его нашли! Димку моего нашли! — Нашли? Где? Что с ним? — затараторила она, сама не замечая, как голос стал выше. — Где он? В вытрезвителе? В милиции? В больнице? Анна Ивановна снова затрясла головой, да так сильно, что платок съехал набок. Она ловила ртом воздух, словно рыба, которую вытащили из воды. — Нет, не в милиции... — выдавила она наконец. — В морге.. звонок... ночью звонок был... — Она схватилась за грудь, будто ей стало плохо. — Ой, сердце... Лиза, родная, они сказали... они сказали, что он... Что убили. Последнее слово повисло в воздухе прихожей, тяжелое, неправдоподобное, и Лиза замерла. Просто стояла и смотрела на рыдающую женщину с открытым ртом. — Что... — прошептала она, ведь голос не слушался. — Что вы сказали? — Убили! — снова вскрикнула Анна Ивановна, и в этом крике была уже не только боль, но и какая-то дикая, бессмысленная ярость. — Моего сыночка убили! Возле гаражей каких-то! Они сказали... в голову... — Она снова зашлась в рыданиях, опускаясь на табуретку в прихожей и закрывая лицо платком. Лиза не двигалась. Она чувствовала, как пол под ногами стал мягким, ватным. «Убили». Это слово не складывалось в картинку. Дима был живым. Наглым, пьяным, но живым. «Убили» — это слово звучало так неправдоподобно, словно новость из телевизора, из криминальных сводок, которые она всегда переключала. Она обвела взглядом прихожую. Висящую на крючке его куртку, стоптанные тапки у порога. Все это было частью живого, вечно присутствующего рядом Димы. — Не может быть, — тихо, на выдохе, сказала она. — Они там ошиблись. Он... он, наверное, просто в драку попал. А сейчас в больнице. Сейчас.. сейчас мы перезвоним... — В морге! — проревела свекровь, поднимая на нее заплаканное, искаженное страданием лицо. — Я ж тебе говорю, в морге! О, господи, даже лицо... говорят, что лицо не все... — не закончила женщина и снова забилась в истерике. И вот тогда, сквозь шум в ушах и онемение, до Лизы стало медленно доходить. Холодок расползся по всему телу, добравшись до кончиков пальцев, а в горле встал ком, мешающий дышать. — Анна Ивановна, прекратите немедленно! — резко крикнула Лиза, пытаясь остановить нарастающую панику, которая вот-вот могла поглотить и ее саму. — Сейчас мы туда поедем, и все узнаем! Вы меня слышите? Прекратите! Женщина затихла на секунду, уставившись на нее мокрыми, безумными глазами, потом снова замотала головой. Казалось, она не слышала, не понимала слов, захлебываясь собственным ужасом. Лиза, стиснув зубы, прошла на кухню. Руки дрожали, когда она взяла граненый стакан и сунула его под слабую струю крана. Девушка вернулась в прихожую, сунув стакан в цепкие, трясущиеся пальцы свекрови. Анна Ивановна сделала несколько мелких, судорожных глотков, и вода потекла по подбородку на плащ. — А Костя? — вдруг опомнившись спросила девушка, присев перед женщиной на корточки, глядя ей прямо в лицо. — Косте вы звонили? Он знает? — Нет, Лизонька, ой... — растерянно проговорила женщина, мотая головой. — Я же... мне как Сергей сказал, я сразу сюда, к тебе... Ой, мамочки, что же это... Лиза тяжело поднялась, положила руку себе на лоб. Голова гудела, мысли скакали, не задерживаясь. Нужно было что-то делать. — Так, — сказала она вслух, себе и свекрови. — Я собираюсь, и поедем. Вы слышите, Анна Ивановна? Поедем туда, да? Она, не дожидаясь ответа, развернулась и почти побежала в комнату. В голове стучало: «убили, убили, убили». В комнате она дернула ящик комода, вытащила первую попавшуюся длинную юбку и натянула ее прямо поверх домашних спортивных штанов. Застегнуть молнию дрожащими пальцами не получалось, потому она оставила как есть. Потом сорвала с вешалки грубый, объемный свитер, натянув его через голову. — Анна Ивановна, едем? — крикнула она в прихожую, на ходу пытаясь пальцами расправить спутанные волосы. В прихожей свекровь сидела все в той же позе, обхватив стакан обеими руками, но уже не плакала. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, тихо покачиваясь из стороны в сторону. Лиза вздохнула, натянула свое пальто, не застегивая и подошла к женщине, осторожно взяв ее под локоть. — Вставайте, надо ехать. Женщина позволила поднять себя, и безвольно оперлась на Лизу. Та, стиснув зубы, вывела ее на лестничную площадку, прикрыла дверь, проверяя, захлопнулась ли. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Они медленно, шаг за шагом, стали спускаться. Каблуки Лизы гулко стучали по бетону, а рядом шаркали ноги Анны Ивановны. Но где-то глубоко, под слоем шока и показной собранности, в Лизе начинала копиться робкая и страшная волна осознания, которую она пыталась отогнать. «А что, если..»