Жестокая правда

Пока они тряслись в такси, Лиза не могла усидеть на месте. Сиденье было продавленным, пружины впивались в спину, но она этого почти не чувствовала. Девушка крутила головой то в одно окно, то в другое, рассматривая проплывающие мимо серые пятиэтажки, деревья, редкие фигурки прохожих, а в голове была каша. «А что, если...» — мысль начиналась и тут же обрывалась, сменяясь другой. Что, если они ошиблись? Ну мало ли, нашли какого-нибудь бомжа, документы перепутали. Или он просто в драке слег, лежит сейчас в травме с переломанным носом, а эти, из милиции, панику развели. Или вообще не того Трофимова нашли, ведь фамилия-то распространенная. Вон, в соседнем доме тоже Трофимовы живут, у них сын Вадик, вечно по ментовкам таскается. Может, его и нашли.. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Рядом, на заднем сиденье, Анна Ивановна сидела молча, уставившись в одну точку, и только тихо переодически постанывала. Водитель косился в зеркало заднего вида, но ничего не спрашивал и Лиза была ему благодарна за это молчание. Такси остановилось у серого, обшарпанного здания больницы. Лиза выскочила первой, а за ней еле вылезла свекровь. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя щуриться, на крыльце курили двое мужиков в телогрейках, провожая их равнодушными взглядами. — Вы посидите тут, — сказала Лиза, подводя женщину к деревянной лавочке у входа. Та была холодной, но Анна Ивановна послушно опустилась на нее, даже не вздрогнув. — Я сейчас.. я быстро, узнаю все и выйду. Свекровь только кивнула, снова уставившись в пустоту. Лиза влетела в двери приемного покоя. Внутри было душно, но тем не менее, она передернула плечами, будто от холода. Вдоль стен тянулись деревянные скамейки, на которых сидели люди: кто с перевязанной рукой, кто просто бледный и уставший. Очередь была небольшой, но двигалась медленно. Она подскочила к окошку, вцепившись пальцами в холодный пластиковый подоконник. За мутным стеклом сидела женщина лет пятидесяти с мощными руками и недовольным лицом. На ней был грязноватый медицинский халат, на голове кружевная заколка. Она что-то строчила в журнале, не поднимая головы. — З-здравствуйте, — Лиза запнулась на первом же слове. Губы не слушались, язык не поворачивался. — Я по поводу Трофимова Дмитрия. Он... Женщина подняла на нее глаза и посмотрела тяжело, устало, как на пустое место. Потом перевела взгляд на ее дрожащие руки, мятое пальто, на растрепанные волосы и закатила глаза. Медленно, смачно, с каким-то особым удовольствием. — Милая моя! — голос у нее оказался противным, скрипучим. — Что ж ты как снег на голову? Подожди, не мельтеши. У меня, знаешь, сколько таких как ты? Вон, присядь. Она махнула рукой куда-то в сторону, где на скамейках действительно сидели люди и уткнулась обратно в свой журнал. Лиза открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Она обернулась, посмотрела на этот ряд лавочек, на людей, которые терпеливо ждали. Кто-то читал газету, кто-то просто смотрел в пол. И она, сама не понимая почему, не стала спорить, ноги сами понесли ее к свободному месту у стены. Она села, сжав пальто в руках. И тут же, механически, поднесла палец ко рту. Отодрала кусочек кожи, почувствовала боль, но не остановилась. Губы тоже искусала, от чего они стали болеть и щипать. Мысли продолжали вертеться: «Чего я жду? Там мать сидит на холоде...» Но подняться и снова пойти к этой женщине она почему-то не могла. Лиза смотрела, как стрелка настенных часов дергается, отсчитывая минуты. Прошло пять, десять, пятнадцать. Люди в очереди потихоньку подходили к окошку, что-то спрашивали, получали ответы и уходили. А та женщина за стеклом даже не смотрела в ее сторону. — Людка, чайник ставь, — донеслось из-за стекла. Громко, буднично, как будто они на кухне сидят, а не в приемном покое. И Лизу будто током ударило. Она вскочила, сжимая пальто в руках так, что костяшки побелели. Внутри что-то взорвалось. Она подлетела к окошку, с размаху ударила ладонью по пластику. Звук получился гулкий, противный, от чего женщина за стеклом вздрогнула, обернулась, застыв с заварным чайником в руках. — Вы че тут, ахринели все?! — гаркнула Лиза так, что сама не узнала свой голос. — Мне позвонили, сказали, что мужа моего убили! Там мать его за дверью сидит уже сколько, ждет, блять! А ты тут чаи гоняешь?! Женщина за стеклом открыла рот, желая возразить, но тут же закрыла и поставила чайник на стол. Лицо у нее из надменного стало растерянным, даже испуганным. Она явно не ожидала от этой худенькой, зареванной девчонки такого напора. — Тише ты, тише... — забормотала она, вытирая руки о халат. — Я сейчас... Фамилию повтори. — Трофимов Дмитрий Сергеевич, — выплюнула Лиза, четко проговаривая каждое слово. — Уже называла. Тетка нырнула под стойку, зашуршала бумагами: она листала долго, противно перебирая страницы. Лиза стояла, вцепившись в подоконник, и смотрела, как двигаются ее жирные пальцы по спискам. Наконец женщина подняла голову и взгляд у нее стал другим. Мягче, что-ли.. но от этого Лизе стало только страшнее. — Подожди пять минут, — сказала она тихо. — Тебя проводят. У Лизы подкосились ноги и тогда она ухватилась за край окошка, чтобы не упасть. — Куда? — спросила она, и голос ее снова стал тонким, дрожащим. — Куда проводят?! — Подожди, говорю, — повторила тетка уже почти шепотом. Она отвела глаза, взяла телефонную трубку, и начала куда-то звонить. Лиза стояла, не в силах сдвинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Почему она не говорит? Почему молчит? Если бы ошибка, она бы сразу сказала: идите, мол, не тот... А раз молчит...». Она уже хотела вскочить, снова подойти, снова начать орать, но из двери, обитой коричневым дерматином, что вела куда-то вглубь больничных коридоров, вышел мужчина. В белом халате, с усталым лицом человека, который работает с мертвецами и уже не видит в этом ничего особенного. Он оглядел приемный покой, задержал взгляд на Лизе, будто сверяясь с приметами, и кивнул. — Трофимова? — спросил он негромко. Лиза вскочила так резко, что старик рядом вздрогнул и выронил газету, а ее пальто упало на пол. Она не стала поднимать, перешагнула через него, подошла к мужчине. — Я, — выдохнула она. — То есть я и не я, это муж мой. Трофимов Дмитрий. Мне сказали... ну... — она замолчала, потому что слова кончились. Мужчина посмотрел на нее спокойно, без эмоций, ведь таких он видел каждый день. — Пойдем, — сказал он и развернулся, открывая перед ней дверь. Лиза шагнула за ним. Пол в коридоре был выложен белой плиткой, местами сколотой, местами заляпанной, а их шаги гулко отдавались в пустоте. Мужчина шел быстро, не оглядываясь. Лиза почти бежала за ним, спотыкаясь о неровности, задевая плечом стены, а в голове уже было пусто. — Сюда, — сказал мужчина, останавливаясь у тяжелой металлической двери без таблички. Он достал из кармана связку ключей, долго подбирал нужный, ругаясь сквозь зубы. Лиза стояла и смотрела на его спину, на шевелюру с залысиной, на то, как дрожат его руки, когда он вставляет ключ в скважину. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы ключ никогда не подошел, чтобы дверь не открылась, чтобы можно было развернуться и уйти, и никогда не знать того, что за ней. Но вдруг дверь с лязгом открылась. Внутри было холодно.. по-настоящему холодно, как на улице в декабре. И тихо, очень тихо, лишь гул от люминесцентных ламп резал уши. — Пройдем, — мужчина шагнул внутрь. Лиза переступила порог. Металлические столы, кафель, раковины в углу, и запах. Тот самый сладковатый, от которого очень сильно тошнило. Она зажала рот рукой, сделала глубокий вдох через нос, но это не помогло. Мужчина подошел к одной из ячеек в стене, дернул за ручку и тогда выдвинулся металлический лист, накрытый простыней. Там что-то лежало.. что-то, имеющее очертания человека. — Подойди, — устало попросил он. Лиза не двигалась, казалось, ноги прилипли к полу. Она смотрела на выступающие углы, на силуэт и не могла сделать шаг. Внутри все кричало: «Не надо! Уходи! Беги!» — Я не могу, — прошептала она. — Я не... — Надо, — вздохнул мужчина. — Опознать нужно, чистая формальность. Ты посмотри, может, и не твой вовсе. Он взялся за край простыни, посмотрел на Лизу и та кивнула, сама не зная, что делает. И тогда мужчина откинул ткань. Лиза смотрела издалека и не узнавала, не рисковала подойти ближе. Это было не лицо. Вернее, лицо, но.. оно было отекшим, синим, с запекшейся кровью у виска и в районе лба. Глаза были закрыты, рот приоткрыт. И это страшное, мертвенное спокойствие, которое бывает только у тех, кого больше нет. Но родинка над губой.. и шрам на правой брови. Дима еще в детстве разбил, когда с гаража упал. И форма ушей.. его. — Дима... — выдохнула она. И мир вокруг рухнул ноги подкосились, и Лиза упала бы, если бы мужчина не подхватил ее под руки. Он усадил ее на табурет, который откуда-то возник, сунул в руку стакан с водой. — Пей, — сказал он. — Посиди немного, я сейчас вернусь. Лиза сидела, сжимая стакан, и смотрела в одну точку на полу перед собой. В голове была вата: ни мыслей, ни чувств. Только что-то очень далекое, отстраненное: «Не придет больше, не позвонит, не обнимет. Ничего не будет». — Документы с собой? — спросил вернувшийся мужчина. — Нужно все оформить. Лиза молча полезла в сумку, вытащила свой паспорт, протянула. Руки слушались плохо, бумажка выскользнула, упала на пол, но мужчина не стал причитать, сам поднял, пролистал, кивнул. — Жена, значит, хорошо, — протянул он, — Сейчас бумаги оформим, потом в милицию поедешь, там вопросы зададут тебе. Ты как, справишься? — А мать его там, — сказала она, подняв на него глаза. — На лавочке сидит.. я ж ее одну оставила. — Дела... Ну, иди за ней. — почесав затылок, произнес мужчина, — Только осторожно, ее там подготовь. А я пока бумагами займусь. Лиза кивнула, встала, ноги ее вроде бы держали, но плохо. Она пошла к выходу, держась рукой за стену, еле переставляя ноги, пытаясь унять бешеный стук сердца в груди. В коридоре ей было легче. — Иди, иди, — подтолкнул он ее. — Я здесь подожду. Лиза вышла в приемный покой. Там было все так же: старик с газетой, плачущая женщина, тикающие часы и ее пальто, все еще лежащее на полу у стульев. Она подняла его машинально, отряхнула и надела не застегивая. Потом толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, который она глубоко вдохнула, и закашлялась. На лавочке у входа, все так же сгорбившись, сидела Анна Ивановна. Увидев Лизу, она вскинула голову, попыталась встать, но ноги не слушались, от чего она снова опустилась. — Ну что? — спросила она тихо, глядя на Лизу снизу вверх. В глазах была такая надежда, такая мольба, что Лизе захотелось закричать. Она подошла, села рядом на холодную деревянную скамейку и взяла свекровь за руку. Рука была ледяная, шершавая, с выступающими венами. — Анна Ивановна, — сказала Лиза, стараясь не выдать дрожь в голосе. Только внутри все тряслось. — Нам надо бумаги подписать там.. Женщина смотрела на нее, и в ее глазах медленно угасала надежда, сменяясь тем самым ужасом, который Лиза видела утром. — Димочка? — прошептала она. Лиза только кивнула, не в силах произнести это злосчастное слово. И тогда Анна Ивановна негромко закричала, закрыв рот ладонями. Тело ее затряслось, по щекам потекли слезы, и женщина завалилась на бок, прямо на Лизу. Девушка обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как трясутся старые плечи. — Ну тихо, тихо, — шептала она, гладя свекровь по спине, как ребенка, пытаясь и саму себя держать в руках. — Тихо, мама. Надо.. надо идти. Лиза взяла Анну Ивановну под локоть и повела обратно в приемный покой. Женщина еле переставляла ноги, спотыкалась на ровном месте, и каждый шаг давался с трудом. Она тяжело дышала, сглатывала, и все время что-то бормотала себе под нос, иногда всхлипывая. — Димочка, Дима... Лизонька, а ты как теперь? Как же ты, бедная... — Справлюсь, мама, справлюсь, — ответила Лиза автоматически, глядя прямо перед собой. На самом деле она понятия не имела, как будет жить дальше в статусе вдовы. Это слово вообще не укладывалось в голове. — Вы, главное, себя поберегите. Слышите? — Я да... да... — закивала Анна Ивановна, судорожно сжимая пальцами ткань Лизы на плече. Хватка была цепкой, болезненной, будто женщина боялась, что если отпустит девушку, то упадет и больше не встанет. Они снова вошли в приемный покой. Там ничего не изменилось: все те же люди, все то же тиканье часов. Лиза подвела свекровь к двери, обитой коричневым дерматином и толкнула ее, придерживая плечом, пропуская Анну Ивановну вперед. Мужчина в халате так и ждал их. Стоял, прислонившись к стене, курил, хотя курить здесь явно не полагалось. Увидев их, он быстро затушил сигарету о подошву и спрятал окурок в карман. Брови его чуть сдвинулись, придавая лицу выражение, которое можно было назвать сочувствием, если бы оно не было таким усталым. — Проходите, — сказал он тихо, открывая перед ними еще одну тяжелую дверь. Та лязгнула, как всегда, неприятно. Лиза шагнула было следом, но Анна Ивановна вдруг остановилась на пороге. Она обернулась к мужчине, посмотрела на него снизу вверх мокрыми, покрасневшими глазами. — А я... мне... я могу посмотреть? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Своими глазами... Я должна. Мужчина вздохнул, провел ладонью по лицу, и уткнул его в пол, раздумывая. — Можете, — ответил он негромко. — Но я думаю, что не стоит. Вы уж простите, но зрелище не для материнского сердца. Мы и так все оформим, бумаги подпишете... — Мне надо, — перебила его Анна Ивановна, и в голосе ее появилась твердость, которой Лиза от нее не ожидала. — Я мать. Я его родила, выкормила, вырастила. Я должна. — Анна Ивановна, не надо, — тихо попросила Лиза, касаясь ее руки. Она сама только что видела это лицо и не хотела, чтобы свекровь запомнила сына таким. — Это мой сын, Лиза! — вдруг повысила тон женщина, обернувшись к Лизе. — Ты пойми, я должна.. не отговаривай меня. Лиза отступила. Спорить не было сил, да и права не было. Это не ее дело, не ей решать. Она только кивнула и отошла к стене, прислонилась спиной к холодному кафелю. — Ну пойдемте. — вздохнув еще раз, махнул рукой мужчина, — Я рядом буду. Он взял Анну Ивановну под руку и повел вглубь коридора, туда, где яркий свет и холод. Лиза осталась стоять, глядя им вслед. Слышала, как открылась та самая дверь, как стихли шаги. Совсем забывшись в своем горе девушка достала из кармана мятую пачку, вытащила сигарету. Зажигалка сработала не сразу, она чиркала несколько раз, высекая искры, пока наконец не загорелась. Лиза глубоко затянулась, закрыла глаза. Дым жег легкие, но это было привычно, почти приятно. Хоть что-то привычное в этом дне, где все пошло кувырком. Сколько прошло времени? Минута? Две? Пять? Часы в приемном покое тикали равнодушно, им было все равно. А потом тишину разорвал крик. Такой крик Лиза слышала только в кино, да и то нечасто. Высокий, на одной ноте, переходящий в страшный, захлебывающийся, визг. Крик, в котором была только одна сплошная, дикая боль. Крик матери, увидевшей своего мертвого ребенка. Лиза вздрогнула всем телом, и сигарета выпала из пальцев, покатилась по кафельному полу, оставляя серый след. Она замерла, прижав руки к груди, и смотрела на дверь, за которой этот крик все еще продолжался, то затихая, то набирая новую силу. В приемном покое все тоже замерли. Старик с газетой перестал шелестеть страницами, а плачущая женщина подняла голову, вытаращив глаза. Лиза стояла, не в силах пошевелиться: ноги словно приросли к полу. Она только смотрела на дверь и ждала, когда это кончится. И тут же она распахнулась. Мужчина в белом халате практически вынес Анну Ивановну на руках. Она висела на нем тряпкой, ноги волочились по полу, голова моталась из стороны в сторону. Женщина не кричала уже, только всхлипывала мелко, часто, и губы ее шевелились, выдавая какие-то бессвязные слова. — Давай, давай, мать, держись, — приговаривал мужчина, таща ее к выходу. — Я ж говорил, не надо было... Увидев Лизу, он кивнул ей, подзывая. Лиза рванула с места, подхватила свекровь с другой стороны. Вдвоем они дотащили женщину до стульев в приемном покое, усадили. Анна Ивановна тут же сползла, привалилась к стене, и закрыла лицо руками. Плечи ее тряслись, но звуков уже не было. Только беззвучные рыдания, от которых содрогалось все тело. — Родственники есть еще? — спросил мужчина, выпрямившись. — Мужчины, желательно. Пусть заберут ее, посидят с ней. Успокоить надо, таблетки там какие, врача вызвать. Сами понимаете. Лиза кивнула, пытаясь сообразить. Родственники... Мужчины... — Д-да, — выдохнула она, вспоминая. — Отец есть, и брат... Костя. Второй сын ее. — Ага, — кивнул мужчина. — Вот и отлично. Звони сыну, пусть приезжает, мать на ноги поднимет. Он оглянулся на Анну Ивановну, покачал головой, потом снова перевел взгляд на Лизу. — Телефон у нас в регистратуре есть, городской. Спроси Людмилу, она даст позвонить. — говорил он, не спуская глаз с женщины, — Иди, иди, я тут посижу с ней. Лиза благодарно кивнула, и отошла, на ватных ногах, к стеклянной перегородке, за которой сидела та самая тетка, что отправила ее ждать. Женщина увидела Лизу, отложила какие-то бумаги, придвинула к окошку телефон: тяжелый, черный, с диском. — Звони, — сказала она коротко. — Там тройку крутить не надо, городской. Лиза взяла трубку. Руки дрожали, палец соскальзывал с отверстий на диске, набирая номер, который помнила с юности, но не звонила по нему уже много лет. Трубка на том конце долго гудела, потом что-то щелкнуло, и знакомый, чуть хрипловатый голос сказал: — Алле, слушаю. Девушка открыла рот, но слова не шли. Она стояла и молчала в трубку, чувствуя, как по щекам вдруг потекли слезы. Первый раз за сегодня. Именно тогда, когда она услышала его голос. Руки тряслись так, что пришлось прижать их к груди, сцепить пальцы в замок, чтобы хоть как-то унять эту противную дрожь. Она прижалась лбом к холодному пластику перегородки, пальцы до боли вцепились в тяжелую трубку. Слезы катились по щекам сами, она даже не пыталась их вытирать, ведь все равно бесполезно. — Кость, это я... Лиза, — выдавила она наконец. На том конце послышался тяжелый, недовольный вздох. Лиза представила, как он сейчас стоит там, с сигаретой в зубах, и кривится, услышав ее голос. Но трубку не бросил, а значит, слушает. — Не клади трубку, пожалуйста. Я с Анной Ивановной в первой городской, — затараторила она быстро, испугавшись, что он все-таки передумает. Слова вылетали путаные, она сама не понимала, что говорит, лишь бы успеть, лишь бы объяснить. — Тут... тут такое дело, Кость.. Она замолчала, потому что в горле встал спазм. Слезы потекли сильнее, пришлось закусить губу, чтобы не разреветься в голос. На том конце было тихо. Костя не перебивал, и просто ждал. Девушка перевела дыхание, вытерла щеку плечом, ведь рука была занята трубкой. В голове крутилась одна мысль: «Только бы не бросил, только бы дослушал». — Какое дело, Лиза? — раздалось в трубке, разрезая ее молчание. — Дима, — выдохнула она. — Дима... он в морге, Кость, мы на опознании были. Она снова замолчала, потому что картинка всплыла перед глазами: это страшное, отекшее, синюшное месиво вместо лица. Родинка над губой, шрам на брови. Она зажмурилась, но изображение не уходило, как ни крути. — Надо приехать, — заговорила она снова, почти умоляюще. — Анну Ивановну забрать, ей плохо совсем, я сама не справлюсь, Кость.. Я не знаю, что делать. Ты приедешь? На том конце была тишина. Лиза слышала, как гудит линия, как где-то далеко кто-то разговаривает, шуршит что-то. Представляла, как он стоит, сжимает трубку, смотрит в стену и думает. — Ждите, — сказал он наконец, и тут же в трубке раздались гудки. Лиза еще секунду слушала их, потом медленно опустила трубку на рычаг. Руки тряслись так, что она промахнулась, пришлось ловить, и ставить заново. За стеклом женщина смотрела на нее с сочувствием, но вопросов не задавала. Только подвинула ближе стакан с водой, который Лиза взяла машинально, сделала глоток, и чуть не поперхнулась. — Спасибо, — выдавила она. — Иди, милая, — кивнула женщина. Лиза вышла из-за перегородки, прошла через приемный покой к тому месту, где они оставили Анну Ивановну. Женщина сидела все там же, на тех же стульях, но теперь ее обступили люди. Старик с газетой куда-то делся, зато подошла та самая плачущая женщина с мужем. Та держала Анну Ивановну за руку, гладила по плечу, приговаривала что-то успокаивающее. Мужчина стоял рядом, мялся, не зная, куда себя деть, и только протягивал помятый носовой платок, который Анна Ивановна не брала. — Спасибо вам, — сказала Лиза, подходя. — Мы сами теперь. Спасибо. Женщина кивнула, отошла, но недалеко, села на соседний стул, готовая снова прийти на помощь. Лиза же села рядом со свекровью. Анна Ивановна сидела, уставившись в одну точку на стене, и мелко-мелко тряслась. — Сейчас Костя приедет, — сказала Лиза негромко. — Сказал, скоро будет. При слове «Костя» Анна Ивановна дернулась, будто от удара током. Медленно повернула голову к Лизе, посмотрела на нее мутными, невидящими глазами. — Костя... — повторила она одними губами. — А как же он теперь? Они же братья... Он теперь один остался... И снова затряслась, зашлась в беззвучных рыданиях. Лиза обняла ее за плечи и прижала к себе. Чувствовала, как колотится ее сердце, как вздрагивает тело. Сидела и смотрела на часы, а стрелка, как назло, ползла медленно. Прошло минут двадцать, может, полчаса. Люди приходили и уходили, за стеклом Людмила принимала документы, отвечала на вопросы, звонила куда-то. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то сидел тихо, как и они. Обычная жизнь больницы, которой не было никакого дела до чужого горя. Лиза уже начала думать, что Костя не приедет, что про себя послал ее куда подальше, что правильно, в общем-то, сделал, после всего, что она ему наговорила. Она уже прикидывала, как будет одна тащить Анну Ивановну домой, на общественном транспорте, через полгорода, но тут дверь приемного покоя с грохотом распахнулась. Костя вошел быстро, размашисто, сразу заполнив собой все пространство. На нем был тот же кожаный плащ, что и вчера, под ним темная рубашка, на голове шапка, сбитая на затылок. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тени, но взгляд как обычно острый и цепкий. Он подошел, тяжело ступая по кафельному полу. Остановился напротив, глянул на Анну Ивановну, потом на Лизу. — Ну, че такое? — спросил он коротко. Лиза поднялась, освобождая место рядом с матерью. — Его нашли сегодня ночью, — начала она и поняла, что снова заикается, как дура. — Возле гаражей. Я... я звонила тебе, потому что маму надо забрать, она сама не дойдет, видишь... Костя слушал, не перебивая. Только желваки на скулах заиграли под кожей. Он перевел взгляд на мать. Та сидела, сгорбившись, и смотрела на него снизу вверх с такой надеждой и болью, что у Лизы сердце сжалось. — Ма, — сказал Костя негромко. Голос его сел окончательно, превратившись в хрип. — Вставай, поехали. Он протянул руку. Анна Ивановна ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. Поднялась с трудом, ноги не держали, от чего она повисла на его руке. Костя подхватил ее под локоть, и придержал за спину. — Димка, родненький, это ты? — произнесла женщина, что явно уже погрузилась в состояние бреда. Лиза стояла, наблюдая за ними. Все его внимание было приковано к матери, к тому, чтобы она не упала, не разрыдалась снова, не потеряла сознание. Он говорил с ней тихо, ласково, так, как Лиза никогда от него не слышала. — Нет, ма, — выдохнув, ответил он, — Это я, Костя. Анна Ивановна кивнула, снова осознав свою потерю, и пошла, еле перебирая ногами. Парень вел ее к выходу, придерживая, не давая упасть. Анна Ивановна оглянулась на прощание к Лизе, посмотрела на нее мокрыми глазами, желая что-то сказать, но Костя потащил ее дальше, не давая остановиться. Лиза осталась одна посреди приемного покоя. Люди сновали мимо, кто-то толкнул ее плечом, и тут же извинился. Она стояла и смотрела на дверь, за которой только что исчез Костя. В голове было пусто, только одна мысль билась, как муха о стекло: «Он даже не спросил, как я». Но тут же другая мысль, злая и справедливая, пришла на смену: «А чего ты ждала, дура? Ты же сама ему сказала, что он любить не умеет. Сама послала подальше. Вот и получай теперь.» Она повернулась к стеклянной перегородке, за которой Людмила уже махала ей рукой, подзывая. — Иди сюда, девочка, — сказала женщина, смягчившись. — Сейчас я тебе все бумажки подготовлю, потом в милицию пойдешь, там скажут, что дальше. Ты держись, все будет хорошо. Лиза кивнула и подошла к окошку, чувствуя, как подкашиваются ноги, как тяжелеют веки, как хочется лечь прямо здесь, на холодный пол, и закрыть глаза, и чтобы никто ее не трогал, но было нельзя.. Она взяла ручку, которую протянула ей Людмила, и начала писать там, где указывал толстый палец с облупившимся лаком. Фамилия, имя, отчество, дата рождения, место прописки. А где-то там Костя вез мать домой. Они молчали всю дорогу. Анна Ивановна смотрела в окно и тихо плакала, а он сжимал руль так, что костяшки побелели, и смотрел на дорогу ничего не видящими глазами. Внутри у него все клокотало. Раскаяния не было, лишь злость на мать, которая сейчас сидит рядом и убивается по тому, кто ее родную кровь за решетку упек. И где-то глубоко, на самом дне, шевелилось что-то, похожее на жалость. К матери, к Лизе, к тому, что теперь будет. — Ма, ты как? — он покосился на мать, — Доедем щас, чаю попьешь, таблетку выпьешь. Я побуду с тобой немного. Анна Ивановна только кивнула, не поворачивая головы, и тогда Костя снова уставился на дорогу. Впереди был красный свет, грязный снег, серое небо. И куча других дел, о которых даже думать не хотелось. Квартира, в которую Костя привез мать, была хорошей. Не роскошной, конечно, но для конца восьмидесятых, вполне себе и очень даже. Трешка в кирпичной пятиэтажке, местами поскрипывающий паркетный пол, что был начищен до блеска, мебель добротная, на стенах красивые ковры. Парень толкнул дверь плечом, втаскивая мать в прихожую. Та все еще была сама не своя и двигалась цеплялась за стены. Он помог ей снять плащ, повесил на вешалку, свои ботинки скинул, но поставил ровно по старой привычке. Из комнаты доносился звук телевизора. — Бать, принимай, — раздраженно крикнул Костя, поняв, что отец дома. Из комнаты тут же выплыл мужчина с блестящей лысиной, очками в тонкой оправе на носу, которые он любил поправлять, когда нервничал. Он окинул взглядом две фигуры: жену, всю в слезах, бледную, трясущуюся, и сына, который стоял перед ним с темными кругами под глазами. Посмотрел и ничего не сказал. Просто постоял пару секунд и развернулся обратно в комнату. Костя нахмурился, но смолчал, ведь сейчас не до выяснений отношений. Он провел мать в кухню, усадил на табуретку с высокой спинкой, обитую дерматином и та жалобно скрипнула. Мать села, сложила руки на коленях и уставилась в одну точку на скатерти. — Щас, ма, — сказал Костя негромко. Он прошел к плите и щелкнул газом конфорка загорелась ровным синим огоньком, и поставил чайник. Пока тот грелся, он порылся в навесном шкафчике, нашел пузырек с корвалолом, предварительно понюхав — вроде тот. — На, ма, пей. Мать послушно открыла рот, выпила, поморщилась. Костя пододвинул к ней кружку с чаем: заварки налил побольше, и сахара две ложки, как она любила. Руки у матери дрожали, когда она брала кружку, от чего даже пришлось придержать, чтобы не расплескала. Он сел напротив, на табуретку, спиной к входу. В комнате отец что-то бормотал себе под нос. Мать пила чай маленькими глотками, обжигалась, но не замечала. Слезы все еще текли по щекам, а она смотрела словно сквозь стену. — Костик, — прошептала вдруг. — Как же так? Он же маленький был... я его в роддоме первый раз взяла на руки. Такой теплый, пальчики были крошечные... Костя сжал челюсть. Мать говорила про своего любимчика. Про того, кого всегда жалела, оправдывала, и любила. Через время в кухню вошел отец, но остановился в проеме, опершись плечом о косяк. Взгляд его был тяжелый, изучающий, с таким прищуром, будто видел перед собой не сына, а что-то грязное, прилипшее к подошве. В руках у него была газета, которую он нервно комкал. Мужчина прошел к столу, сел сбоку, около матери и бросил газету на край. — Ты наколки-то свои спрячь. — грубо проговорил он, — Перед кем кичишься? Парень медленно перевел на него взгляд. Рукава рубашки были длинные, татуировки не видно, если только на груди немного выглядывало. Но отец всегда все замечал, всегда цеплялся. Костя промолчал, отвернувшись к матери, которая даже не шелохнулась. — Слышь, че говорю? — повысил тон отец, хлопнув газетой по столу, — Ты где шлялся? По подвалам своим опять? Костя глубоко вздохнул и сцепил пальцы в замок перед собой, чтобы не сорваться. — Бать, съеби, а, — сказал он ровно, глядя в сторону. — Не до тебя сейчас. — Что ты сказал? — Голос отца стал еще громче. — Ты как с отцом разговариваешь, сученыш? Я из тебя сейчас быстро дурь выбью! Парень вскочил со стула так резко, что табуретка отлетела назад и грохнулась об пол. Он возвышался над отцом, ведь был шире в плечах, выше. Глаза его потемнели, на скулах заходили желваки. — А давай, выбивай, — голос его зазвучал резко, он больше не сдерживался. — Давай, бать, я ж, блять, самый хуевый у тебя, ага. Отец на мгновение опешил, но отступать не стал. Руки его машинально потянулись к поясу брюк, дернули пряжку, начав вытаскивать ремень. Видимо, забыл совсем, что перед ним стоит не пацан подросток, которого можно пороть за двойки, а взрослый мужик, прошедший зону и вернувшийся оттуда совершенно другим человеком. — Не стыдно тебе? — прошипел отец, наматывая ремень на кулак. — Мать в горе, а ты... — Мне-е? — Костя вздернул брови, и в лице его появилась та самая кривая усмешка, от которой люди обычно начинали нервничать. — Ты выродка вырастил, жопу ему нализывая. Отец замахнулся ремнем, но ударить не успел. Костя перехватил его руку, сжал запястье так, что рука отца покраснела и ремень со звоном упал на пол. — Ах да, ты же не в курсе, что это Димка твой человека завалил. — заорал Костя, срываясь на хрип. Он ударил свободной рукой по столу, так, что подскочили кружки, а ложка звякнула. — Я пять лет себе жизнь выгрызал на зоне, пока эта сука здесь жизнь себе устраивала. Он отпустил отца, толкнув его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся, налетев на холодильник, прижимаясь к нему спиной. Отец смотрел на него и, кажется, только сейчас осознавал, что перед ним стоял чужой, опасный человек. Костя стоял, тяжело дыша, а грудь его ходила ходуном. Он обвел взглядом кухню: мать, сидящая как статуя, с кружкой в руках, отец, вжавшийся в холодильник, его разбитая чашка на полу, с разлитым чаем вокруг. — Пиздец, — выдохнул он тихо, проведя рукой по волосам. — Просто пиздец. Он развернулся и пошел в коридор. На ходу стянул с вешалки плащ, накинул его на плечи. Ботинки напялил, просто сунув ноги, побыстрее желая покинуть эту квартиру. — Костя! — донесся из кухни слабый, надломленный, материнский голос. — Костя, не уходи... Он замер на секунду, держась за ручку двери. Внутри все кипело, требовало выхода. Еще минута в этой квартире — и он разнесет здесь все к чертям собачьим. Парень все таки рванул дверь на себя, вышел на лестничную клетку и побежал вниз, грохоча ботинками по бетону. На улице было холодно: серое небо, сильный ветер и начинавшийся дождь. Костя вышел из подъезда, остановился, запрокинул голову, подставил лицо колючим каплям. Дышал глубоко, рвано, пытаясь успокоиться. Из кармана он вытащил пачку, выбил сигарету, и затянулся глубоко, до боли в легких. Он стоял у подъезда, курил и смотрел на окна когда-то своей квартиры: на третьем этаже, горел свет на кухне. Там мать, отец, там то, что осталось от семьи. Если это вообще можно было назвать этим словом. Мысли метались: про мать, про Лизу, про отца с его вечным презрением. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрожали. Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок в лужу, развернулся и пошел прочь.