Потеря контроля.

Анна сидела за столом, невидящим взглядом уставившись в кружку с остывшим чаем. Руки ее все еще дрожали, пальцы бессильно гладили край кружки. Слезы давно высохли, оставив на щеках соленые следы. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как затихли шаги Кости на лестнице. — Зачем ты так? — спросила она тихо, не поворачивая головы к мужу. Голос звучал устало, надломленно. Сергей стоял у холодильника, все еще тяжело дыша после перепалки. Он поправил сползшие очки, провел ладонью по лысине, вытирая испарину. — А как мне с ним еще? — бросил он грубо. В голосе звучала та самая злость, что копилась годами. — Мне перед ним на задних лапках надо было попрыгать, как ты? В жопу его поцеловать? Анна только всхлипнула в ответ, от чего плечи ее вздрогнули. Она сидела, сгорбившись, маленькая, словно постаревшая за этот день на десяток лет. — Мы лишились сына, — произнесла она после долгой паузы. Голос ее дрожал, но в нем прорезалась та самая твердость, что пряталась где-то глубоко внутри. — Димы больше нет. А ты и без второго хочешь остаться? — Мне эта блатота тут не нужна! — повысил он тон, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ты видела, кто к нам пришел? Ты на руки его посмотри, на эту... на наколки его. Или ты хочешь, чтобы у тебя дом полный зэков оказался? Анна слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается. — Сергей, прекрати! — повысила голос она, и в этом возгласе прозвучало столько боли, что тот на секунду замолчал. — Это мой сын! Ты слышишь? Мой! И твой тоже, если ты не забыл. Я его родила, я его растила, и я не позволю тебе.. не позволю больше.. — А он что сделал? — перебил ее Сергей, но уже тише, глуше. — Разборки, зона, теперь эти... пацаны его. Дима, конечно, не подарок был, но хоть человеком рос, а этот... — Замолчи! — Анна вдруг резко поднялась, схватившись за край стола, чтобы не упасть. Ноги не слушались, в глазах потемнело. — Не смей! Не смей при мне их сравнивать! Или что, для тебя Костя не сын? Каким бы он ни был, это наша кровь. — Отцепись, — буркнул мужчина, уходя из кухни. — Нет, ты ответь! — в глазах Анны блеснули слезы, но голос был твердый. — Ты сейчас Костю выгнал. Своего сына, который, может, единственный, кто нас с тобой вообще похоронит по-человечески. А Дима когда последний раз к нам наведывался сам?! — Замолчи, Аня, — процедил Сергей сквозь зубы. — Не доводи до греха. — До греха? — горько усмехнулась она, отпуская его майку и отступая на шаг. — О чем ты, Сережа? Твой грех в том, что ты сыну любви не дал, и меня тыкал постоянно в то, что я хочу это сделать. Она отвернулась, подошла к окну, и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном сновали редкие прохожие, которые спешили по своим делам, и весь этот мир ей казался чужим.. далеким. Сергей стоял посреди кухни, смотрел на ее сгорбленную спину и молчал. Он перевел взгляд на дверь, за которой скрылся Костя, потом снова на жену. Внутри у него все клокотало: злость, обида, и где-то глубоко, на самом дне, маленькое, едва заметное чувство стыда. Но признать его, выпустить наружу было выше его сил. — Это видимо ты забыла, что он мне не родной сын, — сказал он наконец тихо, но так, что каждое слово впилось в нее, как игла под ногти. — Нагуляла тогда, а?! Думала я забыл? Анна вздрогнула, будто от удара. Медленно повернулась, посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом. Она ничего не ответила ему. Прошла мимо, взяла со стола пузырек с корвалолом, спрятав его в карман халата. Потом вышла из кухни, пересекла коридор и скрылась в спальне, плотно закрыв за собой дверь. Сергей остался один. Он стоял посреди кухни, смотрел на разбитую чашку, на ремень у своих ног. Потом медленно нагнулся, поднял его, и повесил на спинку стула. Подошел к окну, закурил прямо на кухне, хотя Анна всегда ругалась за это и посмотрел на серое небо, задумавшись. Где-то там, в этом городе, шел парень, которого он никогда не воспринимал. Он был ему чужим, и как бы он не пытался, не смог его принять как родного. Хотя, когда он только родился, да и время до рождения Димки было другим. Сергей с радостью играл с Костей, ухаживал за ним, а потом.. все как-то наперекосяк пошло..

***

Костя шел быстро, почти бежал, но сам того не замечал. Ноги несли его по знакомым дворам, мимо гаражей, хрущевок с облупившейся краской, редких прохожих, которые шарахались от его фигуры в сторону. Сигарета во рту давно погасла, и он выплюнул ее, даже не заметив. В голове был полный бардак. Мысли скакали, перед глазами стояла картина: мать с затравленным взглядом, отец с ремнем, эта гребаная кухня, и везде, в каждом углу сознания — Лиза. Ее голос в трубке, всхлипы, растерянность. И то, что она сейчас, вероятно, переваривает все это дерьмо. Он шумно выдохнул и остановился, вновь достав пачку сигарет, и выбив из нее одну. За последние полчаса это была уже пятая или шестая по счету. Он курил жадно, глубоко, чувствуя только горький дым, заполняющий легкие, и холодный воздух, который смешивался с ним. Он злился. На отца, за то, что тот как всегда не может просто поддержать близких, за то, что Дима для него всегда был лучше, а Костя, в свою очередь, был каким-то не таким, неполноценным. На мать, за ее слепую любовь к этому телу, за ее жалость к нему. На Лизу, за то, что она вообще вышла замуж за этого урода, за то, что терпела, за то, что сейчас наверняка сидит и плачет по нему. И на самого себя. За то, что все это сделал, за то, что теперь придется врать, ведь, чего греха таить — он зэк и убийца. За то, что внутри, под всей этой коркой злости и цинизма, до сих пор живет какая-то дурацкая, никому не нужная нежность к этой девушке. В переулке, в который он свернул, ветер дул сильнее, забирался под расстегнутый плащ, от чего Костя зябко повел плечами, но застегиваться не стал. Следующая мысль, которая проплыла в сознании, стала о похоронах. Точнее, о деньгах, которые ему придется выложить из своего кармана. Мать с отцом, конечно, не бедствуют, но похороны.. дело такое. Это поминки, место на кладбище, священнику дать, если мать захочет по-православному, стол накрыть, «чтобы люди пальцами не тыкали потом», как сказал бы батя. А еще.. катафалк, гроб, памятник. М-да, все это выйдет рублей в пятьсот, наверное. И ведь батя, он такой, каждую копейку пересчитает, прежде чем отдать. Лучше, если Костя сам впишется. Половину, а то и больше, возьмет на себя. Пусть не думают, что он совсем уж скотина. Хотя, как не скотина? Это ж надо, убить родного брата, а потом строить из себя невиновного и организовывать похороны. Бля. Он сплюнул в сторону, выругавшись про себя. Лиза... опять Лиза. Мысль о ней вползала в голову снова и снова. Он злился на нее, но внутри, под слоем злости, пульсировало что-то другое, теплое и больное одновременно. То, от чего он не мог избавиться, сколько ни пытался. Оно просыпалось, когда он видел ее, когда слышал ее голос, когда непроизвольно думал о ней. И это бесило еще больше. Она сейчас там, дома, наверное. Перебирает его вещи, сидит с ними в обнимку и спрашивает в потолок «Почему?» Глаза красные, губы искусаны, руки трясутся. Или не трясутся? Может, уже все выплакала и сидит с пустыми глазами, как мать его. Костя вспомнил ее с этим дурацким пальто в руках, с растрепанными волосами, сжавшуюся в комок на больничном стуле, и внутри остро, неприятно кольнуло. — Пиздец ты, — прошептал он вслух, сам не зная, к кому обращается. К ней? К себе? К отцу или матери? Он пнул пустую консервную банку, валявшуюся на тротуаре, от чего банка с грохотом покатилась, забившись под чью-то машину. Он убил брата и облегчил жизнь себе. Да, именно так. Этот гаденыш отнял у него пять лет, сломал жизнь, подставил, предал и теперь его нет. И да, Косте от этого стало только легче, свободнее. Но вместе с этим он нарушил покой близких людей. Матери, которая теперь до конца дней своих будет носить в сердце эту рану. Отца, который, может виду особо и не покажет, но будет страдать по-своему. Лизе... молодой, красивой девушке, которая, вдруг, в двадцать пять стала вдовой. Пиздец. Где-то в глубине души мелькнула мысль: а не зайти ли к ней? Просто... побыть рядом. Посидеть молча, выпить чаю, сделать вид, что он ничего не знает, что он такой же убитый горем, как и она. Что ничего не было: ни их разговора в качалке, ни в подъезде. Может, она бы прижалась к нему, заплакала, а он бы обнял ее, и стало бы легче обоим. Но тут же другая мысль, злая и трезвая, перебила эту картину: «Ты придешь, а она будет лить слезы по нему». По этой мрази, которая ее унижала, изменяла, пила и распускала руки. Ты будешь сидеть и слушать это, кивать, корчить сочувствующее лицо, а внутри все будет кипеть от злости и ревности.» Поэтому не надо. Пусть пока все идет, своим чередом. Он поможет деньгами, сделает, что должен, но лезть к ней сейчас, в этот ад не будет. Костя пнул еще одну банку, потом еще. Шел и пинал все, что попадалось под ноги: окурки, мелкий мусор. Это помогало сбросить напряжение, хотя бы немного. Впереди уже виднелись знакомые гаражи, а за ними здание качалки с тусклым светом в окошке. Он остановился перед дверью, уперевшись в нее ладонью и постоял так секунду, собираясь с мыслями. Потом он толкнул дверь и шагнул внутрь, в тепло, в привычный мир, где все было просто и понятно. Здесь, по крайней мере, ему не надо было никем притворяться. В качалке было людно. Гомон стоял такой, что в ушах зазвенело, ведь присутствовало человек двадцать, не меньше. Но когда дверь открылась и Костя переступил порог, звук будто прирезало. Не сразу, но постепенно, разговоры начали стихать, а головы поворачиваться в его сторону. Сам он расправил плечи, встряхнулся, и натянул на лицо привычную, чуть кривую ухмылку — ту самую, от которой пацаны млели и понимали, что все под контролем. Он пошел внутрь, не спеша, размашистым шагом. Подошел к первой группе, протянул руку Турбо, что стоял ближе всех, и пожал ее. Потом Зиме, что стоял рядом. — Здарова, пацаны, — хрипло бросил он, проходя дальше. Руки пожимал на ходу, кому-то хлопнул по плечу, кому-то кивнул. Пацаны отвечали, но как-то скованно, и смотрели на него с сочувствием. С этим дурацким, жалостливым сочувствием, от которого внутри все переворачивалось. Турбо вообще смотрел исподлобья, и в глазах его читалось что-то странное: то ли та же жалость, то ли растерянность. — Че вы как на похоронах? — спросил он вдруг, оглядев всех, и сам мысленно хмыкнул: надо же, как в точку попал. Турбо переступил с ноги на ногу, и глянул на Зиму, но тот лишь пожал плечами. Тогда парень перевел взгляд обратно на Костю. Видно было, что парню не по себе, что он не знает, как правильно, боится ляпнуть лишнего или наоборот.. — Так это... — пробубнил он, не глядя Кащею в глаза. — Мы думали, ты в курсе. Кащей прищурился, чуть склонил голову набок и сделал вид, что не понимает. — В курсе че-го? — спросил он, разделяя последнее слово. Протянул, будто не понимал, о чем речь. Хотя ведь знал. Знал, что сейчас прозвучат эти слова, и придется играть дальше. Турбо сглотнул, оглянулся на пацанов за спиной.. поддержки искал, что ли? Соболезновать он не умел, как и все они. — Ну, — сказал он тише обычного, почти шепотом, хотя в зале и так стояла мертвая тишина, — Димона тварь какая-то пришибла. Пулю в лоб пустили и все. В общем... брата твоего. Соболезнуем. Кащей выслушал, не перебивая. И прежде чем что-либо сказать, он выдержал паузу, достал из кармана пачку, выбил сигарету, прикурил. Затянулся глубоко, выпустил дым к потолку, наблюдая, как он тает в тусклом свете ламп. Пацаны смотрели на него, ждали реакции. Кто-то, наверное, думал, что он сейчас сорвется, начнет крушить, орать, бить кулаком в стену. Кто-то, может, надеялся, что он покажет слабость, что этот человек наконец треснет. Но он так и стоял неподвижно. Сигарета в пальцах горела, дым щипал глаза. Он словно смотрел куда-то сквозь Турбо, а потом медленно, очень медленно, перевел взгляд на потолок и выдохнул. — М-м, — протянул он, затянулся в последний раз, бросил окурок на пол, и раздавил его носком ботинка. — Знаю я, пацаны. Знаю. Он не стал ничего объяснять. Не стал рассказывать, как ездил в морг, как забирал мать, как ругался с отцом. Это было не для них. Здесь он был Кащеем, а тот уж не размазывает сопли по стенам и не делится переживаниями. Вместо этого он просто кивнул им, коротко, по-своему, давая понять, что разговор окончен. Развернулся и пошел через зал к каморке. Он чувствовал на себе десятки взглядов: сочувствующих, жалостливых, и от каждого внутри поднималась злоба. Но он гнал ее прочь. Дверь в каморку была приоткрыта. Он толкнул ее, вошел внутрь, скинул плащ прямо на пол, у порога. Прошел к дивану, плюхнулся на него, закинул руки за голову, и уставился в потолок. Он смотрел на паутину, что колыхалась под потолком и думал о том, что сейчас за дверью десятки пацанов уверены, что их авторитет переживает тяжелые времена. Что он сейчас страдает, переваривает потерю. А он лежит и чувствует только одно — усталость. — Пиздец, — проговорил он сам себе в тишину и закрыл глаза. В голове уже было пусто: ни мыслей, ни чувств, только какой-то гул и тяжесть в конечностях. Парень полежал еще минуту, потом резко сел и свесил ноги с дивана. Потер лицо ладонями, разгоняя кровь. Встал, подошел к тумбочке, налил в граненый стакан воды и выпил ее залпом. Надо было решать дела, строить пацанов, потому что если этого не делать, Универсам так и останется на коленях. А этого он позволить себе не мог. Костя поднялся с дивана, провел ладонью по волосам, взъерошивая их, будто пытаясь разогнать тяжелые мысли. Поправил воротник рубашки, заправил ее в брюки и вышел из каморки. Он обвел зал взглядом, цепляя каждого по очереди. Где-то мелькнула рожа Зимы, у стойки с гантелями возился Турбо, в углу, на скамейке, сидел Адидас и лузгал семечки, сплевывая шелуху прямо на пол. Жало нашелся у ринга: сидел и бинтовал руки, готовясь к спаррингу. — Так, пацаны! Давайте, это... — поднял голос он, подзывая их жестом. — Зима, Турбо, Жало, кто там еще... Адидас, тоже сюда. Те переглянулись, отложили дела, подтянулись к каморке. Зима вошел первым, за ним Турбо, Жало, и последним Адидас, все еще жуя семечки и сплевывая шелуху в кулак. Да уж, еле разместились. Костя уселся на свое место, закинул ногу на ногу, обведя их взглядом. Пацаны сидели кто где: Турбо на стуле у стены, Зима на подлокотнике дивана, Жало пристроился на тумбочке, Адидас остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку и продолжая щелкать семечки. — Че там с Ералашем? — спросил Кащей без предисловий. — Слышно что-нибудь? Турбо глянул на Адидаса, потом снова на авторитета. Помялся, потер затылок. — Да не особо, — сказал он негромко. — Кирилл так и говорит, что это Лис был. Своими глазами, типа, видел. А как на деле, уж и не проссышь, Лис, не Лис... Адидас хрустнул очередной семечкой, сплюнул шелуху на пол, согласно кивнул. — Кирилл, Кирилл, — вставил он, — мутный пацан, шуганный. Жало молчал, только слушал, крутил в пальцах незажженную сигарету. Зима тоже не встревал, смотрел куда-то в стену, думал о своем. Кащей выслушал, кивнул. Потер переносицу пальцами, собирая мысли в кучу. — Ну понятно, че... понятно, — выдохнул он. Голос звучал устало. — То к нам пацаны в гости наведывались, а теперь я к ним схожу. По-соседски, так сказать. Чаю попьем, да? Поговорим за жизнь. Он резко поднялся, давая понять, что разговор окончен. Пацаны тоже зашевелились, засобирались. Адидас сунул последнюю семечку в рот, вытер руки о брюки. — С кем пойдешь? — спросил Жало, поднимаясь с тумбочки. — Один, — бросил Костя, не оборачиваясь. — Это не стрела же, емае. А если что пойдет не так... — он усмехнулся, и похлопал себя по пояснице, как раз там, где лежал пистолет, — У меня аргументы свои есть. Он накинул плащ, поправил воротник и шапку натянул на голову, сдвинув на затылок, как всегда. У выхода остановился, закурил, глубоко затянулся. На улице было холодно, ветрено, от чего он сунул руки в карманы и зашагал в сторону района Хади-Такташ. Шел быстро, размашисто, не обращая внимания на холод. Мысли в голове укладывались в четкую схему: Лис, Ералаш, Лиза, брат, мать. Все это надо было как-то связать, разрулить, чтобы дальше жить спокойно. Ну, или хотя бы без лишних проблем. Сейчас было другое дело. Универсам. Группировка, которая без него развалилась в говно, которую Дима просрал. Теперь все снова на нем. Надо поднимать, ставить на ноги, вправлять мозги пацанам, чтобы не шлялись где попало и не позорили район. Он уже начал прикидывать в голове, с чего начать, как вдруг из-за поворота вынырнула знакомая фигура. Костя всмотрелся — дядя Толя. Старый водила с автобусного парка, всю жизнь на районе баранку крутит. Еще с тех времен, когда Костя пацаном бегал, его знал. Нормальный мужик, свой. Судя по времени, и по его внешнему виду, он шел со смены: уставший, с сумкой через плечо, в ватнике и шапке-ушанке с опущенными ушами. Костя подошел, протянул руку и пожал ее крепко. — Добрый вечер, дядь Толь, — сказал он уважительно, чуть склонив голову. — Как ваше? Как здоровье? Дядя Толя так же пожал руку крепко, по-мужски, взглянув на парня из-под густых бровей. Лицо у него было обветренное, морщинистое, с вечной щетиной, но глаза живые, с хитринкой. — У меня-то нормально все, Костя, — ответил он, прищурившись. Достал из кармана папиросу, прикурил от спички, чиркнув о коробок. — У вас-то как оно? Разобрались? — С чем? — переспросил Кащей, вглядываясь в лицо мужика. Дядя Толя вздохнул, поправив лямку сумки на плече. — Так я вот... приходил же, — начал он объяснять, глядя Косте в глаза. — Дня три назад, про мальчишку рассказать хотел. Ну, который потом... — он запнулся, кашлянул в кулак. — Короче, видел я кое-что в тот вечер. А меня там пацан какой-то встретил, высокий такой, с усиками. Выслушал, сказал, что разберетесь, мол, идите, дядь Толь, не беспокойтесь. Ну я и пошел. Костя слушал, и внутри у него медленно, но верно закипало. Он даже не сразу понял, что именно его так зацепило. А потом дошло. Адидас. Сука, Адидас, сейчас сидел в качалке, лузгал семечки и делал вид, что ничего не знает, лишь пожимая плечами. — Так-так, — произнес Костя медленно, разделяя слова. — Давай подробнее. — Да я уж и не помню деталей, Кость. Запрыгнуть то в автобус оба хотели, да один кричал «Подожди!». А когда уж я увидел, что одного пинают, двери-то закрыл и уехал. — он махнул рукой, на глазах его стали появляться слезы, — Короче, потом мальчишку этого нашли, я и смекнул, что к чему. Хоть.. одного спас я. Кащей слушал, и с каждой фразой лицо его становилось все жестче. Желваки заходили под кожей, скулы обозначились резче. Он протянул руку, снова пожал ладонь мужика. — Спасибо, дядь Толь, — сказал он ровно. — Выручили. Дальше я сам. — Да не за что, сынок, — отмахнулся тот. — Ты это... держитесь там. Слышал я и про брата твоего. Соболезную. Костя кивнул, развернулся и зашагал обратно, туда, откуда пришел. Шаг его стал шире, жестче. В голове теперь не было ни мыслей про Универсам, ни про Лизу, ни про что другое. Только одно: Адидас, пацан, которому он доверял. Ералаш лежит в земле, а он... Он влетел в качалку, даже не закрыв за собой дверь — та с грохотом ударилась о стену. Пацаны, которые все еще были внутри, замерли, уставившись на него. По лицу Кащея было видно: он что-то узнал. Он прошел сквозь них, не глядя по сторонам, и направился прямиком к Адидасу, который все так же сидел на скамейке у стены и теперь уже не семечки лузгал, а курил, расслабленно откинувшись назад. Увидев Костю, он улыбнулся, но та сползла с его лица, когда он разглядел глаза. — Кащей, ты чего? — начал было он, поднимаясь. Но договорить не успел. Кулак ударил в челюсть с глухим звуком, от которого у стоящих рядом пацанов аж зубы заныли. Адидас даже не успел среагировать, и просто отлетел назад, ударился спиной о стену, сполз по ней, схватившись руками за лицо. — Че такое?! — заорал Адидас, поднимая глаза. Он попытался встать, но Кащей уже нависал над ним. — Че такое? Че такое, блять?! — Кащей схватил его за грудки, рванул вверх, отрывая от пола с такой силой, что куртка на спине Адидаса натянулась, готовая лопнуть по швам. Парень держал его перед собой, как тряпичную куклу, и лицо его было перекошено от ярости. — Ты почему, сука, не сказал, что дядя Толя приходил?! Сколько раз за Ералаша вопрос поднимали, ты, сука, даже не пискнул! Адидас болтался в воздухе, судорожно хватая ртом воздух. Глаза его бегали по лицу Кащея, по столпившимся вокруг пацанам, по стенам, ища поддержки. — Я... — начал он, сглатывая кровь, которая текла из разбитого носа. — Что?! Что ты? — заорал Кащей, тряся его так, что голова Адидаса моталась из стороны в сторону. — Сам решил разобраться? Забил? Забыл? Что?! Говори давай. Вокруг них собралась толпа. Пацаны замерли, вжав головы в плечи. Кто-то подошел ближе, кто-то, наоборот, отступил к стене, подальше. Турбо стоял с открытым ртом, Зима нахмурился, Жало сплюнул сквозь зубы и покачал головой. — Костян, — попытался встрять Турбо, делая шаг вперед. — Может, не при всех... — С хуя-ли это не при всех?! — Кащей повернул голову к нему, и Турбо попятился назад. — Пусть все видят! К нам свидетель пришел, что видел как пацана нашего забили, а этот урод, — он снова встряхнул Адидаса, — решает за всех, что важно, а что нет. Адидас дернулся, пытаясь ослабить хватку, но пальцы Кащея впивались в его куртку, как клещи. Кирилл в это время стоял ни жив ни мертв. Он попытался сделать шаг назад, влиться в толпу, стать невидимым, но не вышло. — Ты тоже сюда иди! — вдруг рявкнул Кащей, ткнув в него пальцем. Взгляд его был тяжелым, давящим, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Иди, иди, я сказал. Кирилл нерешительно шагнул вперед. Ноги его подкашивались, он споткнулся о свою же ногу, едва не упав, выровнялся и подошел к Кащею, остановившись в паре метров. Глаза его бегали по лицу старшего, по сжатым кулакам, по разбитому лицу Адидаса за спиной. Кащей смотрел на него сверху вниз. Не бил, не хватал за грудки. Просто стоял и смотрел и от этого было еще страшнее. — Вот скажи мне, — начал он тихо, почти ласково. — Ты же дядю Толю знаешь, да-а? Знаешь. Кирилл судорожно сглотнул, кивнул. Губы его тряслись, он пытался что-то сказать, но не мог выдавить из себя ни звука. — А вот он приходил оказывается, — продолжил Кащей все так же тихо, не сводя с него глаз. — Приходил к нам, рыдал тут. Думал, хоть одного пацана спас. Кирилл вжал голову в плечи еще сильнее. Казалось, он сейчас вообще исчезнет. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, оправдаться, объяснить, но Кащей поднял палец, и звук застрял у него в горле. — Ты понимаешь, че щас будет? — спросил Кащей, медленно наклоняясь к нему. Лицо его приблизилось к парнишке, и тот мог разглядеть каждую пору, каждую морщинку, каждый шрам. Глаза Кащея были темными, в них плескалось что-то страшное. Кирилл дернулся, судорожно вздохнул. И вдруг выпалил тонким, срывающимся голосом: — Да... да... бейте пацаны! Так будет справедливо. Я заслужил. Он зажмурился, втянул голову и приготовился к удару. Тело его трясло мелкой дрожью, кулаки сжались сами собой, в попытке защититься. Кащей замер и медленно выпрямился. На лице его появилось странное выражение: смесь удивления и усталости. — Справедливо? — переспросил он с насмешкой. — А мы когда-то не по справедливости? Кирилл приоткрыл один глаз, не веря, что его еще не ударили. — Нет... — пролепетал он, не зная, что ответить. — Нет, всегда по справедливости... — То-то же, — кивнул Кащей. Он стоял над ним, а потом вдруг шагнул ближе, и наклонился к самому уху Кирилла. Тот зажмурился снова, чувствуя горячее дыхание на своей щеке. — Спешу тебе напомнить: пацаны не извиняются, — тихо произнес Кащей. Он выпрямился, развернулся и пошел к каморке. Плащ его развевался, шаги гулко отдавались в тишине зала. Никто не шевелился, никто не дышал, но все знали, что с этой минуты спокойной жизни Кириллу не видать. А в группировке уж тем более.

***

несколькими часами ранее:

Лиза зашла в квартиру, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Несколько секунд стояла так, глядя в одну точку, а в голове было пусто. Потом что-то щелкнуло. Взгляд упал на вешалку, где до сих пор висела старая куртка Димы, на его тапки, стоящие у порога. Лиза оттолкнулась от двери и сделала шаг. Потом еще один. Руки ее затряслись, дыхание сбилось и стало частым, поверхностным. Она остановилась посреди прихожей и закричала. Не громко, а как-то странно, сдавленно, будто воздух застревал в горле и не хотел выходить. А потом полетело все, что попадалось под руку. Старое зеркало, в деревянной раме, которое она любила с грохотом упало на пол, стекло разлетелось осколками, брызнув во все стороны. Затем она рванула с вешалки куртку Димы, и дернула так, что вешалка сломалась. — Урод! — закричала она. — Сволочь! Что ты наделал! Что ж ты со мной сделал?! Слова вылетали сами, бессвязные, злые, полные такой боли, что горло драло. Она схватила с тумбочки стакан с засохшими цветами и швырнула его в стену. Вода потекла по обоям, цветы упали на пол, и книги, которые лежали стопкой, полетели следом. Ваза, подарок свекрови, разбилась вдребезги. Она металась по прихожей, хватая все подряд, а потом влетела на кухню. Здесь было тихо, темно, только холодильник гудел. Со стола полетели чашки, ложки, сахарница. Стул, на котором она сидела утром, с грохотом опрокинулся, ударился об пол, и тогда Лиза пнула его ногой, отправив в угол. Схватила со стола скатерть, дернула, и все, что на ней стояло, рухнуло вниз. — Ненавижу! — орала она. — Ненавижу тебя! Она влетела в комнату. На комоде стояли их с Димой фотографии: свадебные, с отпуска, просто так, вместе. В рамочках, под стеклом. Лиза схватила первую попавшуюся, и швырнула ее об пол. Рамка разлетелась, стекло треснуло, так же разлетевшись по углам. Вторую, третью, четвертую. Она хватала их и швыряла, одну за другой, не глядя, не разбирая. Когда фотографии кончились, она схватилась за полку. Дернула так, что та слетела с креплений, рухнула вниз, увлекая за собой еще какие-то безделушки, книги, старые открытки. Все это грохотало, звенело, разлеталось в разные стороны. Лиза стояла посреди этого разгрома, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, по одной текла кровь: она наконец заметила, но не почувствовала боли. Только увидела темную полосу на ладони и равнодушно отвела взгляд. А потом ноги подкосились. Она рухнула на колени прямо среди осколков. Острая боль полоснула по ногам сквозь колготки, но и это не пробилось сквозь ее шок. Лиза закрыла лицо руками и завыла. Слезы хлынули потоком, смешиваясь с кровью на руках, заливая лицо, капая на пол. — За что? — выла она. — Почему я, Господи? Чем я заслужила? Что я сделала не так? Ответа не было. Сколько она так просидела — минуту, час, она не знала. Она опустила руки, посмотрела вокруг и увидела обломки рамок, фотографии, которые теперь валялись лицом вниз, затоптанные, разорванные. Ее собственные руки в крови. Лиза попыталась встать, но ноги не слушались. Тогда она просто легла прямо здесь, на полу, среди всего этого кошмара. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, положила голову на согнутую руку и закрыла глаза. Последней мыслью перед тем, как провалиться в темноту, было: «Хорошо бы не проснуться». Но она проснулась. На том же полу, с затекшим телом, с запекшейся кровью на руках, с дикой головной болью и полным непониманием, где она и что произошло. Первое, что она увидела, открыв глаза: фотографию, на которой она и Дима стояли обнявшись. Они смотрели на нее с этого кусочка бумаги и улыбались. Лиза зажмурилась, перевернулась на спину и уставилась в потолок. Она полежала так еще немного, потом с трудом села. Тело ломило, в висках стучало. Лиза поднялась, держась за стену. Прошла на кухню, налила воды из-под крана и выпила прямо из ковшика. Потом вернулась в комнату, постояла посреди разгрома. Посмотрела на все это безразличными глазами и подумала о том, что все надо убрать. Надо жить дальше. Надо что-то делать с похоронами, с документами, с матерью Димы, с Костей, который теперь вообще, неизвестно, откликнется ли на ее просьбу о помощи. Мысль о Косте кольнула где-то под ребрами. Она вспомнила его взгляд в качалке: холодный, чужой. Он не принял ее извинений и даже слушать не стал. — Хрен с тобой. Со всеми вами,— прошептала она вслух. — Сама справлюсь. Она взяла веник и начала сметать осколки. Медленно, одну кучку за другой, стараясь держать себя в руках. Только иногда, когда в кучу попадала очередная фотография, она замирала на секунду, смотрела на нее, а потом переворачивала изображением вниз и сметала вместе с мусором. Уже в кухне, куда она пришла вытряхнуть совок, она взглядом наткнулась на ножницы, что лежали на столешнице. Она отставила совок, взяла их в руки и задумалась. А затем вдруг оказалась в ванной. Лиза стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Из отражения на нее глядела чужая, незнакомая девушка с опухшими глазами, с волосами, которые торчали в разные стороны, выбившись из прически. Вчерашняя тушь размазалась по щекам темными подтеками, губы потрескались, а на шее красовались красные пятна от нервов. Она распустила волосы. Они упали на плечи: длинные, до поясницы, всегда были ее гордостью. Дима любил их перебирать, накручивать на палец, а после целовать ее в макушку. «Русалка» — называл он ее когда-то давно, когда еще был человеком. Лиза провела рукой по волосам, и в пальцах остался целый клок. Она поднесла его к глазам, посмотрела.. Стресс выедал ее изнутри, выбирался наружу, добираясь до самого дорогого. Она сжала в кулаке толстую прядь у примерно у линии челюсти. Потянула, почувствовала, как натягивается кожа на голове и поднесла ножницы. Девушке вдруг вспомнилось, как в детстве мать заплетала ей косы. Ловкими пальцами делила волосы на три пряди, и плела туго, до боли, а потом говорила: «Коса — девичья краса, Лиза. Береги». И она берегла. Двадцать пять лет берегла, а теперь это было не нужно. Волосы поддались не сразу, сначала лезвия скользили, а потом разом перекусили прядь. Лиза почувствовала, как ослабло натяжение, как что-то изменилось и стало легче. Она посмотрела в свою руку: в кулаке болтался толстый, тяжелый хвост темных волос. Блестящих у корней, но с посеченными концами. Она держала его и смотрела, не понимая, что сделала. Лиза снова подняла глаза на зеркало. Из него на нее смотрела девушка с кривыми, неровно обрезанными волосами. Одна сторона была короче другой, пряди торчали в разные стороны, лезли в глаза, топорщились за ушами. Ножницы снова перекусили волосы. Еще одна прядь упала в раковину, присоединившись к первой. Лиза резала, не глядя уже, просто хватая волосы где попало и отсекая их. Некоторые пряди поддавались легко, другие приходилось перерезать дважды. Волосы падали на плечи, на пол, в раковину, липли к мокрым рукам. Когда она отрезала последнюю длинную прядь, до которой смогла дотянуться, наконец опустила руки и посмотрела на себя. В зеркале теперь был кто-то другой: незнакомый, чужой, с короткими темными волосами, с бледным лицом, и с огромными глазами, в которых не осталось ничего. — Ну здравствуй, — сказала она этому человеку. — Кто ты теперь? Она вышла из ванной, прошла через прихожую, усыпанную осколками, в комнату. Села на корточки, подняла одну из фотографий, что валялась на полу. Лиза посмотрела на нее, потом на свое отражение в зеркале шкафа. — Прощай, — сказала она фотографии и разорвала ее пополам. Потом еще на четыре части. И бросила обрывки в кучу мусора. Надо было жить дальше. Надо было хоронить мужа, оформлять бумаги, думать о том, что будет завтра.