Стыд, тоска и боль

..Мужчина стоял между ее раздвинутых ног, нависая сверху, и пальцы его медленно ползли вверх по внутренней стороне бедра. Кожа там была горячей, нежной, и он чувствовал, как под его ладонью пробегают мурашки. Она вздрогнула, дернулась, но не отстранилась, только закусила губу и смотрела на него снизу вверх своими огромными глазами. — Разве так можно?... — прошептала девушка. Он усмехнулся, и наклонился к ее уху, почти касаясь губами мочки. — Ну чего ты дергаешься? — спросил он хрипло, почти шепотом. Дышал тяжело, сдерживаясь из последних сил. — Сама же захотела, м? Она хотела возразить. Нет, должна была возразить, но слова не шли. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд от кривой усмешки, шрама над бровью, и темных, глубоких глаз. — Боюсь, это неправильно, — наконец смогла девушка выдавить из себя. — Кто сказал? — Он на секунду отстранился, но почти сразу вновь наклонился так близко, что стал едва касаться ее губ своими. — Кто придумал эти правила? Люди? Так люди много чего придумали, только счастья от этого ни у кого нет. Она смотрела на него, и губы ее дрожали, а грудь часто вздымалась. Девушка вновь собиралась что-то сказать, но он не дал, поцеловав ее. Сначала легко, просто касаясь, дразня, но когда она ответила, пусть и робко, он прижался плотнее. Она выдохнула ему в рот что-то невнятное, казалось, всхлипнула почти, но руки ее сами собой обвили его шею, притягивая ближе. Он целовал ее долго, смакуя, ни капли не спеша. Чувствовал, как уходит ее сопротивление, как тело становится податливым, а пальцы зарываются ему в волосы на затылке, и притягивают еще ближе. Это было хорошо. Вот это было правильно. Его ладони сжались на ее талии, ощущая тепло тела сквозь тонкую материю платья. Потом одна рука скользнула выше, по спине, цепляя застежку, а вторая ниже, по бедру, задирая длинный подол. — Стой... — выдохнула она, когда он на секунду оторвался, чтобы расстегнуть свои брюки. — М-м? — отозвался он, заметив ее замешательство и не стал терять ни секунды, склонившись к ее шее. Губы его коснулись места за ухом, где кожа особенно нежная, и она дернулась, вцепившись пальцами в его плечи. Он не слышал ответа, да и не хотел. А тем временем руки его скользнули по спине, по ягодицам, и приподняли девушку, усаживая к себе на колени. Она вдруг обхватила его ногами, прижалась всем телом, и это было так правильно, так естественно, и хорошо, что он снова улыбнулся ей в губы. — Ну вот, — хрипло шепнул он ей в ухо, прикусив его. — А ты боялась. Она улыбнулась в ответ сквозь вдруг нагрянувшие слезы и поцеловала его сама. Долго и нежно, а он принимал это, гладил ее по спине, шептал что-то ласковое, глупое, что никогда, по ее мнению, не сказал бы наяву. Между делом руки его задрали подол юбки до пояса, и пальцы скользнули туда, где уже было невыносимо мокро, заставив девушку дрогнуть и протяжно застонать. Она открыла рот, желая что-то сказать, и.. проснулась. Резко, с диким стуком сердца, с ощущением, что в груди не хватает воздуха. Лиза села на край дивана, свесив ноги, хватая ртом воздух, и несколько секунд не могла понять, где она, что с ней, почему так жарко и почему в трусах мокро. Она провела рукой по лицу, по голове, наткнувшись на короткие, волосы и все вспомнила, но не расстроилась. Сердце все еще колотилось где-то в горле, перед глазами стояло его лицо, его усмешка, его руки на ее теле. — Твою мать, — выдохнула она и зажмурилась. — Твою ж мать.. Она посидела так еще минуту, пытаясь унять дрожь и чувство стыда в груди. Потом встала, и побрела на кухню, опираясь на стену: за водой, сигаретой, за чем угодно, лишь бы прогнать этот сон, который показался слишком уж реальным. Лиза затянулась глубоко, чувствуя, как горький дым заполняет легкие, и сознание, вытесняя оттуда остатки сна. Того самого, который до сих пор стоял перед глазами, и даже ощущался на коже. И от этого становилось еще более мерзко на душе. Девушка перевела взгляд на часы с коричневым пластиковым корпусом и громким тиканьем, которое в тишине кухни отдавалось в висках. Стрелки показывали пять тридцать: за окном было еще темно, и лишь где-то на горизонте, над крышами пятиэтажек, небо начинало светлеть, наливаться розовым, а потом и золотым. Она сидела на табуретке, кутаясь в халат, и чувствовала головой непривычную легкость, холодок на затылке, к которому не могла привыкнуть. Посмотреть в зеркало вновь было как-то страшно. Казалось, только в волосах и была вся ее красота. Сигарета догорала, обжигая пальцы и потому она затушила ее о край консервной банки, служившей пепельницей, тут же потянувшись за следующей. Пачка была почти пуста: осталось три штуки. И вот тогда, в тишине этого раннего утра, когда город еще спал и только редкие машины шуршали шинами по дороге, в груди начало разливаться липкое, противное, выматывающее чувство. Стыд. — Да что ж такое, — прошептала она вслух, сжимая пальцами переносицу. Она понимала головой, что сны не подчиняются человеку, что люди не выбирают, что им снится. Что она не виновата в том, что подсознание выкинуло такую картину, но от этого понимания легче не становилось. Потому что этот сон был слишком реальным. Она вспомнила его глаза — темные, с прищуром, от которого внутри все переворачивалось. Вспомнила его руки на своей талии, на бедрах, под юбкой. Как жадно он целовал ее, как она отвечала, таяла под его пальцами, и хотела, чтобы это не заканчивалось. — Идиотка, — выдохнула Лиза в тишину, зажигая новую сигарету. Муж лежит в морге с пулей во лбу. Тот, с кем она прожила столько лет, которого любила, ненавидела, прощала, и проклинала. А ей вдруг снится такое, о чем думать вслух стыдно, да еще и с кем! В голову забралась мысль о том, как теперь смотреть Косте в глаза. После того, что она видела во сне. После того, как во сне она была готова отдаться ему, не думая ни о чем. И все это при том, что в реальности они в.. ссоре. Он зол на нее, не принял ее извинений, и не хочет видеть. А она теперь будет краснеть при каждой встрече, даже случайной. Он, конечно, не знает, что ей приснилось, но она-то знает. И от этого знания никуда не деться. Лиза вновь затянулась, выпустила дым в потолок, наблюдая, как он кружится, тает, исчезает. За окном светало, город просыпался, а она сидела на кухне и пыталась понять, кто она теперь и что ей делать с жизнью, которая разбилась вдребезги, так же как те рамки, которые она вчера швыряла об пол. Сигарета кончилась. Она затушила ее, подошла к раковине и плеснула себе из под крана воды, чтобы убрать горечь от курева. Да и умыться холодной водой не помешало бы, чтобы взбодриться. Жизнь продолжалась и девушке надо было как-то существовать дальше. Хоронить мужа, поддерживать свекровь и его семью, строить свою жизнь без, хоть и не очень крепкого, но все же мужского плеча. — Справлюсь, — прошептала она, прикрыв глаза и вытирая лицо полотенцем. — Справлюсь, куда я денусь.

***

В каморке было темно, хоть глаз выколи. Лампочка под потолком давно перегорела, а новую вкрутить Костя так и не сподобился. Только тусклый свет из зала пробивался сквозь щели в двери, выхватывая из мрака отдельные детали: край дивана, горлышко пустой бутылки на полу, поблескивающий окурок в пепельнице. Он сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел в одну точку на потолке. Глаза слипались, но стоило закрыть их, как в голову лезли мысли, одна другой хлеще, и сон уходил, оставляя вместо себя тяжелую усталость. В руке дотлевала сигарета. Он машинально поднес ее к губам, затянулся и оказалось, что курить уже нечего,. Костя выругался сквозь зубы, раздавил его в пепельнице, полной таких же окурков, и потянулся за новой пачкой, которой не было. Лежала лишь смятая, из которой он достал последнюю примерно час назад. — Бля-я-я, — протянул он, швырнув пачку в угол. Он провел рукой по лицу, встал, и прошелся по каморке. Два шага туда, два обратно. Мысли в голове крутились, как заезженная пластинка. Похороны.. Через пару часов надо будет занести матери денег. Да, Костя все устроил без лишнего шума. Место на кладбище нашел, договорился с кем надо и сунул, куда следует. Даже гроб подобрал нормальный, не дубовый, конечно, но и не какая-то там фанера. Венки, ленты, все дела. Даже батюшку нанял, хотя сам в бога не верил. Просто мать хотела, чтобы все как у людей.. Значит будет как у людей. Он думал об этом и сам себе удивлялся. Организовать все для того, кого сам же и завалил. Забавно другое: людей собралось... негусто. Костя криво усмехнулся своим мыслям: кто бы сомневался. Оказалось, что проводить Диму в последний путь хотят далеко не все. Удивительно, как человек при жизни умудрился насрать везде так, что даже после смерти к нему идти не хотят. Придут только самые близкие, да и те, скорее, из уважения к матери, чем к нему самому. Пацаны с района, человек пять-шесть, не больше. Отец, мать, Лиза. Может, еще пара соседей, которым делать нечего. А ведь он мог бы быть авторитетным человеком. Мог бы, но не стал: просрал все, что можно было просрать. Группировку, уважение, даже жизнь собственную просрал. И теперь лежит в холодном ящике, и никому до него нет дела, кроме матери, которая рыдает, да жены, наверное. Он снова сел на диван, уперся локтями в колени, свесил голову. В зале за дверью было тихо, ведь пацаны разошлись, наверное, по домам. Только где-то далеко, на улице, лаяла собака, да редкие машины проезжали мимо, оставляя за собой шум и удаляющийся звук мотора. И схода еще эта.. Блатные, уважаемые люди, с которыми надо будет разговаривать, держать ответ. Ее переносили уже два раза. То ли менты их пасли, то ли сами тянули резину, хрен их разберешь. Но сейчас Косте это было только на руку. В кармане брякнула мелочь. Он сунул туда руку, нащупал ключи, зажигалку, смятые бумажки, кошелек. Открыл, пересчитал на глаз: около тысячи, а может, чуть больше. На похороны хватит, еще и останется.. да, еще как останется. Не каждый может похвастаться таким толстым кошельком в их время, м-мда. Костя постоял, вглядываясь в темноту, а затем вернулся на диван: лег, закинул руки за голову, и уставился в потолок. Спать хотелось невыносимо, но не выходило, ведь мысли не давали. Он думал о матери. Как она там одна? Надо будет заехать сегодня, отдать деньги, поговорить, успокоить. Думал о Лизе. О том, что теперь будет. Как они столкнутся на похоронах, как будут стоять рядом, смотреть в одну яму, делать вид, что все нормально, что они просто родственники, убитые горем. А у самого внутри все будет кипеть, рваться наружу, требовать чего-то, чему он даже названия не знал. Думал о том, что устал. Просто устал, вымотался, и что отдыхать то некогда, потому что дела, проблемы, похороны, сходки, пацаны, мать, Лиза, все это навалилось и давит, давит, давит. Скоро надо будет вставать. Идти к матери, ехать на кладбище, хоронить брата, делать серьезное лицо и не показывать, что внутри лишь пустота и усталость. Костя закрыл глаза всего на минуту просто чтобы дать им отдохнуть и провалился в сон. Тяжелый, черный, без сновидений. Мысли замучили его, измотали, и последней было: «Хоть бы час поспать. Хоть бы час...».

***

Последние дни слились для Анны Ивановны в бесконечный кошмар. Она почти не спала, не ела, только сидела за кухонным столом, уставившись в одну точку на стене, и думала. Слова мужа въелись в память, и не отпускали. «В гробу я видел такого сына» — слышала она снова и снова, прокручивала в голове, пыталась найти оправдание, объяснение, хоть что-то, что сделало бы эти слова менее страшными, но находила. Сергей, конечно, всегда был жестким, требовал порядка, но чтобы так... Чтобы вот так, про того, кого растил с малых лет... Она вздыхала, отводила взгляд от стены, смотрела в окно на серое, низкое небо, и думала о Косте. Где он сейчас? Что с ним? После той ссоры он ушел, хлопнул дверью, и теперь ни слуху ни духу. Звонить боялась: вдруг он не захочет разговаривать, вдруг обида слишком глубокая. А он там один, или с пацанами своими, да с проблемами. И сердце у него, поди, разрывается, хоть виду и не показывает. Она думала и о Лизе. Совсем молодая девушка стала вдовой. Анна Ивановна ведь и сама когда-то переживала ту же потерю. Еще до Сергея, до детей. Ее первая любовь — Андрюша. Парень разбился на мотоцикле, дурак был, молодой, горячий. Она тогда думала, что жизнь кончена, что никогда больше не будет ни радости, ни света. Знала это чувство, когда внутри пустота, но для всех вокруг нос вешать нельзя, и надо было как-то жить, улыбаться, делать дела. Женщина понимала Лизу.. и жалела ее. Она сидела за столом, обхватив двумя руками кружку с чаем, и смотрела, как за окном сгущаются тучи. Часы на стене показывали начало девятого: обычно в это время она уже давно была на ногах, хлопотала по хозяйству, но сегодня даже встать не могла. Вдруг, резкая, пронзительная трель дверного звонка прокатилась по квартире. Анна Ивановна вздрогнула всем телом, рука дернулась, кружка с чаем опрокинулась, горячая жидкость разлилась по скатерти, и затекла под тарелку с недоеденным бутербродом. Женщина вышла в коридор, посмотрела на дверь и не понимала, кто это может быть в такую рань. Она прошла дальше, машинально вытирая руки о фартук. И шла медленно, ноги не слушались, в голове гудело. Кто бы там ни был, ей было все равно. Соседи? Милиция? Еще какие-то плохие новости? Хуже уже не будет. Она даже в глазок смотреть не стала: просто дернула щеколду, повернула замок и открыла дверь. На пороге стоял Костя. У Анны Ивановны сердце сначала замерло, а потом забилось с неистовой силой. Она боялась, что сын больше не придет, что обида возьмет верх, что он отречется от семьи, от нее, от всего. А сейчас он стоит здесь и смотрит на нее. Она шагнула вперед и просто упала ему в руки. Обхватила за плечи, прижалась лицом к жесткой коже плаща, и затряслась. Слезы хлынули сами, плечи ее ходили ходуном, руки вцепились в воротник его куртки мертвой хваткой. — Ма, ты че? — услышала она его голос. Тихий, даже растерянный. — Ма, ну-ну, перестань. Он обнял ее в ответ, неуклюже, но крепко. Одной рукой прижал к себе, другой гладил по спине, как в детстве. — Ма, посмотри на меня, — попросил он. Анна Ивановна отстранилась, подняла на него заплаканные глаза. — Костенька... — прошептала она, шмыгая носом. — Я думала... после той ссоры.. — Тихо, ма, — перебил он мягко и вдруг протянул руку, в которой что-то было. Пачка денег, перетянутая резинкой, и довольно толстая. Он сунул ей прямо в руки, и женщина машинально взяла, не понимая, что это, зачем. — Костя, ты что... — начала она, глядя то на пачку, то на его лицо. — Тихо, говорю, — повторил он, поправляя шапку на голове. — Деньги на похороны. Они сегодня, ма. Я все устроил: место, гроб, водитель и все остальное че надо. Все готово. Анна Ивановна моргнула, пытаясь переварить информацию. — А... но... — она пыталась найти слова, но они путались, мысли разбегались. — Как сегодня? Так быстро? Костя, мы не готовы... — Ма, не надо, — он сунул ей пачку в карман фартука, прихлопнув сверху ладонью, чтобы не выпала. — Все нормально. Чем быстрее, тем легче будет. Нечего тянуть. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри все расслабляется. Этот суровый мужчина, которого многие боялись, сейчас стоял перед ней и решал все. Брал на себя то, что она не могла потянуть. — Лизе позвони еще, — добавил он, уже отступая к лестнице. — Пусть тоже собирается. Там в пачке записка, все адреса, время. Буду ждать вас там. — Лизе? — переспросила она, все еще не приходя в себя. — Лизе позвонить? — Ага, — кивнул Костя. — Позвони, скажи, чтобы собиралась. И чтобы... ну, в общем, сама знаешь. Я пошел. Анна Ивановна схватила его за руку, не давая уйти. — Костя, зайди! — затараторила она, чувствуя, как внутри все сжимается от страха, что он сейчас уйдет и снова пропадет. — Зайди хоть на минутку, чай попьем, поговорим! Тут вафельный торт вот, сушки, ты же любишь... Она уже тянула его в прихожую, но Костя вдруг замер. Взгляд его ушел куда-то за ее плечо, в глубину квартиры. Анна Ивановна обернулась и увидела Сергея. Мужчина стоял в дверном проеме кухни, опираясь плечом о косяк. Костя стиснул зубы, перевел взгляд обратно на мать и усмехнулся уголком рта — своей кривой усмешкой, от которой у нее, порой, сердце щемило. — Не, ма, — сказал он негромко. — В другой раз. Она хотела возразить, хотела удержать, но он уже отстранялся, высвобождая руку. — Давай, ма, собирайтесь, — повторил он, отступая к лестнице. — Все будет нормально. — Костя! — крикнула она вслед, но он уже бежал вниз, тяжело топая ботинками по ступенькам. Анна Ивановна стояла в дверях, прижимая к груди пачку денег, которую только что сунул ей сын. — Костя... — прошептала она одними губами, но он уже не слышал. Анна Ивановна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди было странно: и больно, и тепло одновременно. Костя пришел несмотря на ту ссору, на отцовские слова, на все, что было, он пришел. Она развернула записку, и пробежала по ней глазами. Все было коротко, и по делу: адрес кладбища, время, название конторы, где будет гроб.. Таким был Костя, он всегда делал, а не говорил. Надо было звонить Лизе. Часы показывали начало десятого, девушка наверняка уже не спит, хоть и ночь, поди, не спала. Анна Ивановна вздохнула, поднялась, подошла к телефону, что висел на стене в коридоре, сняла трубку и набрала номер. Длинные гудки тянулись бесконечно. Она уже хотела положить трубку, когда на том конце ответили. Голос Лизы был хриплым, и непонятно, от нервов, сна, или чего-то еще. — Алло? — Лизонька, здравствуй, девочка моя, это я, — сказала Анна Ивановна тихо. — Ты как? — Не спрашивайте, пожалуйста. — после паузы ответила девушка, — Вы как, Анна Ивановна? — Да что я... — женщина вздохнула, прижала трубку плечом к уху, свободной рукой теребя край фартука. — Тут, знаешь, Костя приходил, денег принес на похороны. Говорит, все устроил, адрес оставил и время. Ты... ты сама поедешь, или тебя забрать? — Нет, я сама. — на выдохе ответила девушка, — Вы скажите только куда. Женщина торопливо продиктовала адрес, время. Лиза записала, и повторила, чтобы убедиться, что все правильно. Голос ее звучал ровно, но Анна Ивановна чувствовала, что там, внутри, у девушки все кипит, рвется наружу. Она и сама такой была когда-то, много лет назад.. — Лиз, — сказала она вдруг, неожиданно для себя самой. — Ты держись, дочка, ради себя держись. Я знаю, как тебе тяжело. — Спасибо, Анна Ивановна, — ответила Лиза после затяжной паузы и пары выдохов, — Я держусь, стараюсь. До встречи. Девушка положила трубку, а дентина осталась сидеть, и смотрела на деньги, на ровный почерк сына, и думала о том, что, может быть, не все еще потеряно. Может быть, еще можно все исправить. Может быть. Анна Ивановна вздохнула и пошла в спальню. Там, в шкафу, висело черное платье: строгое, закрытое, которое она надевала всего раз в жизни, на похороны собственной матери. С тех пор оно висело в чехле, дожидаясь своего часа. Она достала его, сняла чехол, расправила на кровати. Анна Ивановна провела рукой по гладкой ткани, вздохнула и начала раздеваться. А уже через полчаса она стояла перед зеркалом в прихожей, одетая во все черное, с черным платком на голове, повязанным концами назад. Лицо в зеркале было бледным, осунувшимся, с красными глазами. Казалось, за эти несколько дней она постарела лет на десять. Из комнаты вышел Сергей, так же в черном: рубашка ему стала тесновата, а брюки, наоборот, мешковаты, но он даже не пытался это исправить. Просто стоял, глядя на жену. — Готова? — спросил он. — Готова, — кивнула она. Они вышли в подъезд, спустились вниз молча. На улице было холодно, ветрено, низкое серое небо обещало дождь. Анна Ивановна подняла воротник пальто, запахнулась поплотнее и пошла к машине. Отец зашагал рядом, чуть касаясь плеч женщины, но не глядя в ее сторону.

***

Автобус подъехал к воротам кладбища ровно в одиннадцать. Старый ПАЗик, крашенный много раз, с запотевшими стеклами и облезлым поручнем у двери. В салоне было тесно и душно. Сиденья, обитые коричневым дерматином, были продавлены, некоторые порваны, из дыр торчал поролон. Крышка гроба была закрыта, и матери советовали больше смотреть, сказали, что лучше так. Костя видел в каком виде лежит его брат, когда забирал тело: собранный, в костюме, котором женился. Соседи по салону старались не смотреть в его сторону. Пацаны из Универсама сидели в задней части. Человек семь, все в черных куртках, кто в кожаных, кто в болоньевых, с мрачными лицами и настороженными глазами. Турбо пристроился у окна, Зима рядом, и Жало курил в форточку, хотя в автобусе курить было нельзя. Адидас сидел в проходе, с перевязанной рукой и прятал глаза. Кащей же устроился в середине, у прохода, чтобы видеть всех. Анна Ивановна сидела у окна, ближе к гробу. Черное платье, платок, руки на коленях, которые то и дело теребили то юбку, то носовой платочек. Губы ее мелко тряслись, но она держалась, только изредка прижимала к лицу мокрый платок и дышала очень тяжело и редко. Лицо ее было белым, как простыня, только под глазами было синяки, что не скрыть ничем. Рядом с ней сидел Сергей, в тесной черной рубашке, смотрел в окно на проплывающие мимо деревья и молчал. Лиза сидела через проход от Кости, прижавшись к стеклу, и смотрела куда-то в сторону. Она была в черном пальто, которое носила редко, в черных сапогах на низком каблуке, а на голове была черная траурная повязка. Девушка сжимала ручки сумки, немного теребя поверхность — нервничала. Сам Кащей сидел в достаточно расслабленной позе: плащ расстегнут, на голове шапка, которую он так и не снял, руки в карманах, ноги вытянуты вперед, и скрещены в щиколотках. Лицо спокойное, и только желваки на скулах ходили. Он не смотрел на гроб.. да и вообще старался не смотреть в ту сторону. Смотрел в окно, как все, на серое небо, на голые деревья, на столбы. Но взгляд то и дело возвращался к Лизе. Она сидела через проход от него, чуть впереди, с краю. В черном длинном пальто, которое он никогда на ней не видел, в черном траурном платке, повязанном на макушке. Голову она опустила, руки держала на ручках сумки, то сжимая их, то теребя материал. И..волосы. Сначала он подумал, что показалось. Длинные, густые, темные волосы, которые он помнил с юности, которые всегда были ее гордостью — их больше не было. Вместо них была очень короткая стрижка, которая, казалось, совсем ей не подходит. Лиза чувствовала его взгляд, но старалась не оборачиваться, и продолжала смотреть в окно, делая вид, что ничего не замечает. Но когда он особенно долго смотрел, она не выдерживала, поворачивалась, поднимала глаза и ловила его лицо в профиль, жесткую линию челюсти, сжатые губы. А он, будто специально, словно играл с ней, вновь поворачивал голову, встречался с ней взглядом, на что она сразу отворачивалась, сама поджимала губы, и втягивала голову в плечи. Он лишь прищуривался, пытаясь понять ее поведение, и старался держать себя в руках. Наконец, автобус остановился у ворот кладбища. Двигатель пазика чихнул в последний раз и затих. Водитель обернулся, посмотрел на гроб, на людей, прокашлялся и сказал негромко: «Приехали». В салоне зашевелились. Пацаны сзади поднялись первыми. Адидас, Жало, и еще двое, те, кто покрепче, подошли к гробу. Зима помогал водиле открыть багажный отсек, впуская холодный воздух в салон. Пацаны помогали снаружи вытаскивать гроб, кто за ручки держал, кто просто подстраховывал. Два мужика в черных одеяниях, кладбищенские рабочие, подошли помогать. Анна Ивановна стояла у автобуса, держалась за поручень, и смотрела на гроб. Сергей взял ее под руку, она не отстранилась, но и не посмотрела на него, всхлипнув. Лиза встала последней. Она повесила сумку на плечо, поправила платок, и шагнула к выходу. Кащей стоял у двери, пропуская людей, и когда она поравнялась с ним, их плечи почти коснулись. В этот момент она замерла на секунду, и подняла на него глаза. — Здравствуй, Костя, — сказала она тихо. Он посмотрел на нее сверху вниз, на это бледное лицо, на красные, опухшие глаза и выдохнул. Хотел сказать что-то, но вместо этого сжал зубы, кивнул и шагнул в сторону, пропуская ее. — Здравствуй, Лиза, — ответил он коротко, а затем добавил, уже не глядя, — Выходи давай. Лиза вышла, придерживая платок, и пошла к остальным. Мужчина вышел следом, закурил на ходу, и глубоко затянулся. Он смотрел вперед, на серое небо, на голые деревья, на покосившиеся кресты по сторонам, и думал: «Вот и все, брат, конечная. Ты в яму, а я дальше жить. Наверстывать.. упущенное» Впереди, у свежевырытой ямы, стояли несколько мужиков с лопатами. Один курил, смолил одну за одной, остальные просто стояли, поджав губы, ждали, когда поднесут. Рядом был столик с венками, крест, куча земли, присыпанная снегом. Когда носильщики поднесли гроб, Один из мужиков кинул окурок, и подошел. — Че, начнем? Костя кивнул, отошел к матери. Анна Ивановна стояла, вцепившись в мужа, но тот был как камень, стоял, не двигался. Костя взял ее под руку, и отвел чуть в сторону, подальше. Костя оглянулся на Лизу. Она подошла к Анне Ивановне, так же взяв ее под руку, и смотрела стеклянным взглядом на гроб, на это красное, блестящее на морозе покрывало. Носильщики взялись за веревки, и начали опускать гроб. Веревки заскрипели, гроб качнулся, и пошел вниз. Анна Ивановна дернулась, застонала, но Костя и Лиза удержали ее, не дали упасть. — Тихо, ма, — произнес Костя, — Тихо. Гроб мягко стукнулся о дно. Мужики выпрямились, взялись за лопаты. — Прощайтесь, — сказал один из них. Анна Ивановна шагнула к яме, упала на колени прямо в землю, и все же завыла, забилась в истерике. Костя подхватил ее, приподнял, прижимая к себе. Отец стоял в стороне, глядя на могилу, и лицо его было каменным, и лишь кадык ходил ходуном. Лиза подошла ближе, посмотрела вниз, на красную крышку, и всхлипнула. Слезы потекли по ее щекам, и девушка тут же стала вытирать их рукавом пальто, параллельно зажимая себе рот, чтобы не выдавать громких всхлипов. Не смотря ни на что, хотелось от души поплакать, отпустить душу и похоронить все плохое вместе с ним.. Пацаны по одному подходили, кидали горсти мерзлой земли. Костя подвел мать, подал горсть и ей. Та с трудом разжала пальцы, бросила вниз и всхлипнула. — Прощай, сынок, — прошептала она, закрывая глаза. Теперь и Костя подошел к краю, взял ком земли, и замер на секунду. Посмотрел в яму, на гроб, на все это и бросил. Он выпрямился, вытер руки о плащ. Повернул голову в сторону Лизы: она стояла, сжимая в кулаке горсть земли, и так же смотрела на яму. Губы ее шевелились, будто она что-то шептала, но слов ему не было слышно. Потом она поднесла руку к краю, разжала пальцы и земля посыпалась вниз, рассыпаясь по крышке мелкой дробью. Костя видел, как плачет девушка, и что-то внутри у него дрожало, что-то сдавливало горло, собирая ком, но задерживаться не стал. Надо было ехать в кафе.

***

В кафе было тепло и тесно. Маленький зал на шесть столов, который Костя снял целиком, чтобы не было никого лишнего. Столы сдвинули в один длинный, накрыли белыми скатертями, дешевыми, но чистыми. Посуда граненая, стаканы, тарелки с облупившейся позолотой по краю. В углу, на отдельном столике, пристроили фотографию Димы, что вставили в деревянную рамку, и повязали черную ленту. На фото он был еще стриженый, улыбающийся, наверное, только с армии. Смотрел он на всех с фотографии молодой, почти чужой, каким его уже никто не помнил. Народ расселся кто куда. Анна Ивановна сразу заняла место и рядом с собой посадила Лизу, ухватив ее за руку, потянула, шепнула: «Садись, дочка, садись». Девушка села, положила руки на колени, и уставилась в тарелку. Отец устроился напротив них, через стол и смотрел перед собой. Перед ним поставили стопку, налили, но он не стал пить, лишь теребил в пальцах хлебный мякиш. Костя задержался у входа, перекинулся парой слов с официанткой, если ее можно было так назвать — бабкой в засаленном фартуке, которая смотрела на него с опаской. Сунул ей денег, сказал, чтобы наливала без напоминаний. Потом подошел к столу, и сел на свободное место, через два стула от Лизы. Плащ снимать не стал, только расстегнул, поправив воротник. Пацаны рассеялись по столу: Зима, Турбо, Жало, еще пара знакомых рож и поминки начались тихо. Анна Ивановна первой подняла стопку, руки тряслись, водка расплескивалась, но она старалась не подавать вида. — За Димку, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Царствие ему небесное. Женщина выпила, не поморщившись, оставила стопку, и вытерла губы платком. За ней потянулись остальные. Лиза лишь пригубила, и поставила стакан обратно. Рядом Анна Ивановна что-то говорила: про детство парня, про школу, про то, какой он был хороший мальчик. Слова ее лились не задерживались в голове. Костя слушал вполуха. Сидел, откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах пустую стопку. Взгляд его скользил по столу, по лицам, по тарелкам с закуской. — Я помню, — говорила Анна Ивановна, — он в пять лет уже читал. Я прихожу с работы, а он сидит, букварь листает, губами шевелит.. Голос ее оборвался. Она прижала платок к глазам, замерла на секунду, но тут же резко выдохнула и продолжила. Кто-то из пацанов кашлянул, кто-то подвинул тарелку. За столом было тихо, только стопки звенели да вилки брякали о тарелки. — ...и в институт поступил с первого раза. На вечерний, правда, но сам.. Я так гордилась... Отец за столом шевельнулся. Костя краем глаза заметил, как дернулось его лицо, как сжались губы. Но старик промолчал, разглядывая стакан, как и многие вокруг. — А Костя, — вдруг сказала Анна Ивановна, оборачиваясь к сыну, — ты помнишь, как вы с Димой во дворе в футбол гоняли? — Помню, ма, — сказал Костя ровно. — Помню. Он не смотрел на мать. Смотрел в окно, за которым шел ливень. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах ходили. — А вы, ребята, — Анна Ивановна обвела взглядом парней, — вы с ним тоже дружили, он вас всех... — Ма, — перебил Костя, мягко, но твердо. — Давай поедим. Ты сколько уже не ела нормально? Она послушно взяла ложку, зачерпнув ею пюре, но ко рту не поднесла, и все же отложила. Взгляд ее снова ушел куда-то внутрь, в свои воспоминания. За столом зашевелились, стали двигать тарелки. Кто-то себе налил, кто-то закусил. Турбо что-то сказал Зиме, тот кивнул. Жало налил себе еще, выпил, и громко выдохнул. И тут отец подал голос. Негромко, вроде бы себе под нос, но так, что услышали все: — А другой сынок вон... — он качнул головой в сторону Кости, даже не глядя на него, — в тюрьму умудрился загреметь. За столом стало тихо. Пацаны замерли, переглянулись. Адидас втянул голову в плечи, а Анна Ивановна побледнела, прижав руку ко рту. Костя медленно повернул голову и посмотрел на отца. Тот сидел, глядя в упор, и на лице его застыла какая-то странная, брезгливая усмешка. — Че, бать? — спросил Костя тихо, но брови его нахмурились. — А что? — сказал он, и голос его был громче, чем следовало. — Сам все знаешь. Кем ты был, кто ты есть. — Сергей! — выкрикнула Анна Ивановна, но он даже не посмотрел на нее. — На похоронах у брата сидит, рожу свою воровскую скалит. — не унимался Сергей, — Где стыд, Костя? Где совесть? Костя медленно, очень медленно, приоткрыл рот, отвел челюсть в сторону, и выдохнул. — Совесть? — усмехнулся он, — Тебе ли об этом говорить? Отец улыбнулся в ответ. Да так открыто, нагло, показывая, что не боится парня. Кажется, алкоголь, который он все же выпил, начал брать свое. — А что не так? Загремел на зону, и руки в крови у тебя! — голос мужчины стал срываться, — А теперь, твою мать, пришел, деньги суешь, героем себя выставляешь. А люди-то помнят, Костя. Люди-то знают, кто ты есть на самом деле! Костя медленно встал, не спеша, опершись руками о стол. Стаканы звякнули, тарелки вместе с ними. Он навис над столом перед отцом, над всеми. Остальные затаили дыхание, зная, что сейчас может произойти. — А ну, бать, давай, — сказал он. Голос его стал хриплым, низким, даже с каким-то надрывом. — Скажи еще раз прямо мне в глаза. Скажи, кто я есть. — Костя! — Анна Ивановна вскочила, схватила его за руку, повисла на ней. — Не надо, сынок, не надо, он не со зла... — Не-ет уж, подожди, — Костя не смотрел на мать, но и не дергался. — Ты, сука, меня обвиняешь в том, чего я не делал. В том, что сделано чужими руками. Отец поднялся так же не спеша, держась за край стола. Лицо его было красным, но он не отступал. — Вот паршивец, — заорал мужчина, и слюна брызнула изо рта. — Кто же виноват, если не ты?! — Сергей! — закричала Анна уже в голос, и слезы хлынули из ее глаз. — Прекрати! Слышишь, прекрати! Он же твой сын! — Сын? Какой он мне сын? — брезгливо, с усмешкой повторил Сергей, вглядываясь в темные глаза Кости. — Уголовник! Мать нагуляла тебя, сученыша, а я мучился потом с тобой. Костя шагнул вперед и стол между ними качнулся, стакан упал, разбился, водка разлилась по скатерти темным пятном. Парень не стал сдерживаться, и даже почти пропустил слова о том, что он не родной, мимо ушей. Он обошел стол, надвигаясь на отца, а тот стоял, вцепившись в край стола, но не отступал. Только дернул головой, пытаясь сохранить остаться в позе. — Ты че? — Костя навис над ним, заслонил лампу, тень легла на лицо отца, на лысину, на его очки, которые сползли на кончик носа. — Забыл с кем базаришь? — А ну пошел вон! — заорал отец, но голос его сорвался, стал тоньше, злее. — Я не посмотрю кто ты, и выкину тебя за шиворот щас, если ты не угомонишься. — сказал Костя тихо. Отец дернулся, попытался ударить, но кулак его лишь скользнул по плечу парня. А тот даже не моргнул, схватил отца за шиворот рубахи, смял ткань в кулаке, и рванул на себя, приподнимая тушу над полом. — Костя! — закричала мать, прорываясь вперед, но ребята успели ее перехватить, Зима взял ее за плечи и стал удерживать. — Не смей! Он же отец! — Какой он отец? — Костя склонился к самому лицу отца, и голос его стал тихим, почти шепотом. — Ты мне жизнь сломал, сука. Ты с детства меня травил, и ведь за что? В чем я был виноват? — Убери руки, — прохрипел отец, лицо его вновь побагровело, очки упали, и повисли на веревочке. — Убери, я сказал! Сученыш. — Че? — Костя усмехнулся, криво, страшно. — Че ты сказал? Повтори. — Сученыш, — повторил Сергей, — На его месте должен быть ты, понял? Ты! В этот момент парень отпустил мужчину и ударил его: кулак пришелся прямо в переносицу. Раздался мерзкий хруст, после которого тут же брызнула кровь: по губам, подбородку, на белую скатерть. — Вот так, бать, ага, — сказал Костя сквозь зубы, наклонившись к мужчине. — Еще раз ты мне что-то скажешь, ещ-ще хоть раз, блять. Он разжал пальцы, и отец рухнул на стул, хватаясь за лицо. Мать тут же припала к нему, вырвавшись из рук Зимы, и стала прижимать к лицу мужа салфетки, причитать, и охать. — Что же это делается, а.. Ой что же делается.. Лиза вдруг вскочила так резко, что стул за ней опрокинулся, и грохнулся об пол, но она даже не обернулась. Слова сами рвались наружу, она не могла их остановить, да и не хотела. Все, что накопилось за эти годы: унижения, придирки, косые взгляды, вечное чувство, что она недостаточно хороша для их семьи, все это вдруг нашло выход. — А вам самому не стыдно? — голос ее прозвучал громко, звонко, перекрывая всхлипы Анны Ивановны и мычание Сергея, который зажимал разбитый нос. — Он все это устроил, чтобы вам угодить. Похороны, поминки, этот стол, гроб, машину, все, чтобы не стыдно перед людьми было, как вы любите говорить, да? Она перевела дыхание, и в тишине, которая вдруг наступила, было слышно, как за окном льет дождь. Пацаны замерли, переглядываясь, но никто не решался и слова вставить. Адидас так и замер с ложкой в руке, не донеся ее до рта, и даже Анна перестала всхлипывать, подняв на нее мокрые, испуганные глаза. — Насрать на людей! — Лиза шагнула ближе к столу, и Сергей невольно отшатнулся, будто она могла его ударить. А она, кажется, могла. — Вы на себя посмотрите! Вы столько лет ко мне придирались! Я и не такая, и не эдакая, и сына вашего недостойна, и готовлю плохо, и детей родить не могу. Девушка кричала сквозь нахлынувшие слезы, которые она не спешила вытирать, срывая голос. Сергей открыл рот, хотел что-то сказать, но Лиза не дала. — Постыдились бы этого, а не стола накрытого! Стыдно должно быть, что вы сыну любви не дали, а не то, что он наколки носит! Стыдно, что вы его не защитили, когда надо было! Стыдно, что вы сейчас себя так ведете, а он... — голос ее дрогнул, но она справилась, сглотнув комок в горле. — Он один со всем этим справляется, а вы в довесок ему еще и в спину плюете. Тишина стояла такая, что слышно было, как на кухне за стеной звякнула посуда. Анна Ивановна сидела, прижав платок к лицу, и смотрела на Лизу, не в силах и слова сказать. Сергей в свою очередь опустил голову, даже не пытаясь больше ничего говорить. Лиза повернулась. Костя стоял у двери, в распахнутом плаще, руки его были опущены, а на пальцах кровь. Он смотрел на нее. Она сделала шаг к нему, не думая, не соображая, просто пошла, словно ноги сами понесли. Подошла, протянула руку, и положила ее ему на грудь. Через ткань рубашки она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он дрожит. — Костя, — начала она тихо. Хотела сказать что-то еще, что он не один, что она понимает, что все это неправильно, но он поднял свою руку медленно, бережно. Взял ее пальцы, сжал их на секунду и убрал со своей груди. Он не оттолкнул, а просто убрал, и посмотрел в ее глаза. — Не надо, — сказал он тихо. Очень тихо, так, что только она услышала. — Не надо, Лиза. Она открыла рот, но он уже развернулся, толкнул дверь и вышел. Холодный воздух с улицы ворвался в зал, взметая салфетки со стола. Лиза стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как по щекам текут слезы, но не вытирала их. — Лизонька, — донесся сзади голос Анны Ивановны, слабый такой, испуганный. — Лизонька, ты сядь, дочка, сядь... Лиза не обернулась. Сделала еще шаг к двери, потом другой. Она стояла у нее, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту, где уже никого не было. От дыхания запотевало стекло, и она водила по нему пальцем, выводя какие-то бессмысленные линии, пока за спиной кто-то не взял ее за плечо, не повел обратно к столу, усаживая на место. — Сиди, — сказал Жало, и голос его был хриплым, и непривычно тихим. — Сиди, девка, он сам справится. — Ну как сам? — спросила она, и голос прозвучал с какой-то детской ноткой. Она подняла глаза на парня, посмотрела в его светлые глаза, на кривой шрам над губой. — Ну разве... Как же? Жало налил ей полную стопку водки, почти до краев. Поднес к губам, придерживая за плечо, чтобы не дергалась, но Лиза мотнула головой, и губы сжала, но он был настойчив, как все пацаны, привыкшие, что их слушаются. — Я не хочу, — фыркнула Лиза, отворачиваясь. — Надо, пей, — сказал он ровно, и водка хлынула в горло, обожгла, заставила закашляться, зажмуриться так, что перед глазами поплыли круги. — Легче щас станет. Она хотела сказать, что легче не станет, и что ничего уже не изменить, но в итоге сидела, не открывая глаз, чувствуя, как тепло разливается по телу, расслабляются мышцы, и отпускает тот страшный, выматывающий спазм, который держал ее все эти дни. Когда она открыла глаза, Жало все так же сидел напротив, крутил в пальцах сигарету, и смотрел на нее. — Хорошая ты девка, Лиза, — протянул он, от чего она невольно нахмурилась. — Ну не кривись ты. Если бы не Костян, я бы... Он не договорил, и вместо этого отвернулся, налил себе, и выпил. Лиза смотрела на него, и в голове ее, в этом пьяном, мутном тумане, вдруг что-то щелкнуло. — А что Костя? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем она хотела. Она подалась вперед, оперлась локтями о стол, глядя на Жало в упор. — Ты хотел сказать Дима? Жало вскинул бровь, усмехнулся, но это вышло как-то совсем не весело, скорее грустно. — Че? — переспросил он и пожевал губу, отводя взгляд. — Да я в целом.. Просто, повезло Костяну, что у него есть ты. — Повезло? — переспросила Лиза, и в голосе ее прозвучала горечь. — Да он меня видеть не хочет. Я ему... я для него хуже всех. Жало хмыкнул, покачал головой и налил себе еще, вновь усмехаясь. — Дура ты, Лиза, — сказал он наконец. — Совсем дура. Не видишь ничего дальше своего носа. Она хотела узнать, что он имеет в виду, докопаться, но Жало ясно дал понять, что этот разговор окончен. К тому же, со стороны на них стали коситься Анна да пацаны. — Давай, Лиза, — сказал он. Лиза понимала, что он слишком много видел и слишком многое хранит в себе. — Давай, не бери в голову. Не сейчас. Он оставил ее одну за столом, с полной тарелкой и пустой стопкой, с этой странной, недосказанной репликой, и словами о том, что она чего-то в упор не замечает. Но ведь.. она знала. Знала, что когда-то у Кости были чувства к ней, но.. — Я.. я пойду, — сказала девушка, выдохнув. — Куда? — нахмурился Жало. — Сиди, приходи в себя. Но она уже вставала, держась за край стола, чувствуя, как ноги не слушаются, как пол качается под ними. Кто-то подал ей пальто, кто-то помог надеть, кто-то сунул в руки сумку, которую она уже не узнавала. — Я провожу, — сказал Турбо, поднимаясь следом. — Не надо, — она отстранилась, — Сама. — Куда ты одна? — Анна Ивановна вскочила, подбежала, схватила ее за руку, — Лизонька, опасно ведь.. — Домой, — сказала Лиза, и голос ее прозвучал тверже, чем она чувствовала себя. — Мне домой надо. Она вышла на улицу, в холод, в темноту, и проливной дождь ударил в лицо, заливаясь за воротник. Она шла, не разбирая дороги, хватаясь за стены домов, деревья, столбы.. за все, что попадалось под руку. — Турбо, давай за ней, — скомандовал Жало, как только девушка вышла за порог, — Случись с ней че, Кащей башку открутит. А тем временем на душу девушки стала накатывать волна тоски по Диме..