Время.

Костя брел по темной улице, сгорбившись под тяжестью ливня. Вода струилась по его лицу, затекала за воротник плаща, стекала по рукам, но он не замечал этого. Он сунул руку в карман, нащупал пачку и обнаружил, что вода просочилась и туда, сигареты размокли, почти превратились в кашу, но он все равно вытащил одну, зажал в губах, и чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло на секунду и тут же погасло. Тогда он чиркнул еще раз, еще, искры появлялись, но огонь не держался. Сигарета намокла еще больше и сломалась пополам, став непригодной. — Да ебаный в рот, — проворчал он, выплевывая остатки табака, и швырнул зажигалку в стену. Дальше он шел не глядя: ноги сами несли по знакомым улицам, мимо гаражей, остановок, редких прохожих, которые жались к стенам, и прятались от ливня. Ему же было все равно: мокрый, холодный, и злой, он продолжал идти куда глаза глядят. В голове всплыл образ знакомой девушки, которую он не видел пару недель. Внезапно появился в ее жизни и так же пропал, а теперь вспомнил. Да, получилось неудобно, но сейчас, кажется, она единственная, с кем можно провести время, забыв обо всем остальном. Он свернул на нужную улицу, не раздумывая. Старая пятиэтажка, знакомый подъезд, облупившаяся краска на дверях, оказалась перед ним достаточно скоро. Он поднялся на второй этаж, и вдруг остановился перед дверью: постоял секунду, глядя на облупившуюся краску, раздумывая.. стоит ли? Но тело словно жило своей жизнью в данный момент: рука сама поднялась, костяшки настойчиво стукнули в дверь трижды. За ней тут же послышались шаркающие шаги и очень скоро дверь приоткрылась, а в щели показалось сморщенное лицо, и глаза, которые щурились, пытаясь разглядеть гостя. — Здравствуйте, баб Нюр, — выдавил улыбку он настолько, насколько смог. Губы не слушались, лицо замерзло, но он постарался. — Алину позовете? Бабка вгляделась в него, и тут же узнала, тогда и успокоилась. Плечи ее опустились, и тогда она отступила на шаг, пуская в подъезд тепло и запах борща. — А чего же не позвать, — пожала она плечами. — Позову. Алина! — крикнула она в глубину квартиры, не оборачиваясь. — Алина, подь сюда! За спиной женщины, из темноты коридора, бесшумно выросла фигура в тоненькой кофте, и бордовых шортах. Волосы были распущены, лицо без косметики, видимо, готовилась ко сну. И только глаза: темные, острые, сразу словно вспыхнули, когда наткнулись на Костю. Она вышла вперед, пододвинула бабушку плечом, и сама встала в дверном проеме, сложив руки на груди, прислоняясь плечом к косяку. Она вздохнула, и закатила глаза, ведь сразу поняла, что Костя пьян — по лихорадочному блеску в глазах, по тому, как он слишком старательно выговаривал слова. — Бабуль, иди посиди, — сказала она негромко, — Я сама. Бабка глянула на нее, на Костю, покачала головой, но спорить не стала и, шаркая тапками, ушла в комнату, закрыв за собой дверь. — Чего тебе? — раздраженно спросила девушка, смотря из-под лба. Костя состроил мордочку с нарочитой жалобностью: брови домиком, уголки губ вниз, в глазах усталость и желание, чтобы ее это хоть немного растопило ее. — Ну ты чего злая какая, — протянул он. Голос был хриплым, сиплым от дождя и сигарет. — К тебе пришел, как видишь. — Вижу, вижу, — выдохнула она. — Опять надо кого-то из хаты вытянуть? Она не знала про Диму, хотя догадывалась, что что-то случилось, про похороны, про сегодняшний скандал. Для нее он был просто парнем, который появляется, когда ему что-то нужно, а потом исчезает на недели. Костя опустил голову. Мокрые волосы упали на лоб, с них капнуло на порог. Он переступил его, делая шаг вперед, почти вплотную к ней. — Нет, — сказал он вкрадчиво, немного склоняясь к ней. — На этот раз я просто к тебе. Алина подняла глаза: в них все еще была злость, но вдруг что-то дрогнуло. Она видела его лицо, видела, как дрожат его руки, как он замерз, и понимала как чужо он выглядит в этом подъезде. — Кость, — она вздохнула, и провела рукой по лицу. — Ты пьяный. Иди... Она хотела сказать «отсыпайся», но он уже шагнул вперед, положил руку на косяк, мешая ей закрыть входную дверь. Алина все же попыталась отстраниться, убрать его руку, но он не дал. — Кость, — повторила она, уже жестче. — Я еще раз повторяю, иди домой. Он наклонился, обхватил ее за талию, и притянул к себе. Плащ его был мокрым, холодным, и девушка дернулась, когда вода просочилась сквозь тонкую кофту. — Пусти, — она уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но Костя уже занес ее в коридор, перешагивая через порог, прижимая к себе так, что она не могла вырваться. — Костя, пусти! — она вновь дернулась, ударила его кулаком в плечо, но он только усмехнулся. — Тихо, тихо, — пробормотал он, пятясь назад, чтобы закрыть дверь ногой. — Тихо ты. Костя нащупал ногой ботинок, скинул один, потом второй, не развязывая шнурков. Он вошел в комнату, и сел на диван, усаживая ее к себе на колени. Она замерла на секунду, глядя на него сверху вниз, тяжело дыша, и злость ее была такой настоящей, что на душе у него стало легче. Хоть что-то живое в этом сером, холодном дне. — Зла-а-я, — повторил он, глядя в ее глаза снизу вверх. Алина перестала вырываться и спокойно сидела на его коленях, чувствуя, как вода с его плаща продолжает пропитывать ее одежду, как холод передается телу, и дрожат его руки на ее талии. И злость ее вдруг куда-то ушла, оставив место другому чувству, от которого она устала за эти недели ожидания. — Ты хоть знаешь, сколько я тебя искала? — спросила она тихо, с настоящей, глубокой обидой, которую она копила все это время. Она резко повернула голову к нему, глядя в глаза. — Я и сама к тебе приходила, и пацанов твоих пытала, а ты словно растворился. Она замолчала, сжала губы, и отвернулась. Костя смотрел на ее профиль, на напряженную линию челюсти, сжатые кулаки, которые она держала на коленях и медленно, успокаивающе гладил ее по волосам, от чего она постепенно расслаблялась, тая под его пальцами. — Ну пришел же, — сказал он тихо, с хрипотцой. — Че бубнить теперь? Она ударила его кулаком в грудь от бессилия, но он поймал ее, прижал к своей груди, к сердцу, которое колотилось где-то у горла. — Алин, — сказал он, и голос его был глухим и грустным. — Я не хочу сейчас ничего выяснять. Она смотрела на него очень долго. В темноте комнаты, где только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, ее глаза казались огромными, черными, полными всего, что она не могла сказать. Потом она выдохнула, и опустила голову, прижимаясь щекой к его плечу. — Ладно, — сказала она тихо. Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из ее тела, как она расслабляется и прижимается ближе. Чувствуя это, его пальцы скользнули чуть выше, почти до лопаток, а затем вернулись к пояснице, слегка надавливая. — А завтра? — вдруг спросила она, закусив губу, — Завтра я проснусь одна, а ты опять пропадешь на неделю? — Может быть, — не стал врать он. — Такая жизнь, Алин. Алина так и сидела на его коленях, чувствуя, как постепенно тяжелеет его тело, а дыхание становится глубже. Он устал, и это было видно: его голова клонилась к ее шее, руки, еще минуту назад сжимавшие ее талию, ослабили хватку. Она сидела и ждала, пальцами перебирая его влажные, спутанные волосы. Он пошевелился от этого, что-то пробормотал неразборчивое, и прижался щекой к ее плечу. Минут через десять, когда его дыхание стало размеренным, а руки совсем уже обмякли, она осторожно сдвинулась, приподнялась, придерживая голову, чтобы от резкого движения он не проснулся. Костя дернулся было, нахмурился во сне, но глаз не открыл. Девушка подсунула подушку, уложила его на диван, и вновь поправила мокрые волосы, убирая их с лица. Алина постояла над ним секунду, глядя на его лицо, а потом развернулась и вышла в коридор. Шла бесшумно, босиком по старому линолеуму, пол был холодным, но она не обращала на это внимания, ведь в крови стал подниматься адреналин. В коридоре было темно, только из соседней комнаты пробивался тусклый свет — бабушка как всегда пила чай на ночь и смотрела вечернюю программу. Алина проскользнула мимо, не заглядывая к ней, и подошла к телефону. Она сняла трубку, прижала ее к уху, сунув палец в отверстие и набрала номер. Сразу послышались длинные гудки, которые, казалось, отсчитывали секунды ее жизни. На четвертом ей ответили. — Слушаю, — послышался размеренный, низкий голос. — Явился все-таки, — сказала Алина шепотом. Она прикрыла трубку ладонью, и сжала пальцами так, что побелели костяшки. Взгляд ее упал на дверь, за которой спал Костя. Она видела его плечо, руку, свесившуюся с дивана, темные волосы на подушке. — Да.. да, завалился спать. — Отлично, — сказал собеседник, явно улыбаясь на том конце провода. — Значит, действуем по плану. Алина молчала. Смотрела на свои пальцы, которыми накручивала телефонный шнур, кусала губы и думала о том, что должна сделать. — А что с деньгами? — с жадностью вспомнила она, и решила уточнить у мужчины по ту сторону, — Мне.. м-не нужны гарантии. — Гарантии? — От души засмеялись в трубке, — Девочка моя, сделаешь все как надо, тогда и поговорим. Ты знаешь, я, в отличие от таких как ты, не кидаю никого. — Да, — она выдохнула, и провела ладонью по лицу. — Но... — Все, я сказал, — жестко перебил ее голос. — Жду звонка, Алина. Девушка хотела сказать что-то еще, но собеседник уже положил трубку. Она постояла секунду, прижимая ее к уху, слушая короткие гудки, а потом медленно положила ее на рычаг. В коридоре было тихо. Только дождь все так же стучал по стеклу, и где-то внизу, на улице, проехала машина, но шум шин быстро затих вдалеке. Алина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на дверь в комнату, за которой спал Костя. Медленно приблизившись, девушка постояла на пороге, глядя на него. Потом зашла, подошла к дивану, и осторожно, стараясь не разбудить, стянула плащ с плеч. Костя в полудреме подсобил ей, снова дернулся, и что-то пробормотал, но не проснулся. После она отвернулась, задернула шторы, чтобы утром свет не бил ему в глаза, поправила одеяло еще раз, и провела рукой по его плечу. Да и постояла еще немного, глядя на него, а потом тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Она прошла на кухню, села за стол, и уставилась в одну точку на стене. На душе было как-то паршиво, и она не знала, от чего больше — от того, что она уже сделала, или от того, что собиралась сделать в ближайшее время. Это было подло, но иначе она поступить не могла. Да и не хотела.

***

Лиза шла и сама не понимала, куда. Ноги несли по мокрому асфальту, сапоги хлюпали, и в каждой луже отражался тусклый свет редких фонарей. Дождь все еще моросил, но уже мелкий, противный, капли с волос стекали по спине холодными ручьями. Тело как-то одеревенело, голова гудела, в горле стоял ком, который она никак не могла проглотить, сколько ни пыталась, а мысли в голове скакали как сумасшедшие. Она споткнулась о собственную ногу, едва не упала, но успела и ухватилась за мокрый ствол дерева. В голове шумело, перед глазами все плыло. Столько всего навалилось за эти дни, что она перестала понимать, где правда, где ложь, где ее жизнь, которую она строила столько лет, и теперь рассыпалась. Жила себе, бед не знала.. Хотя, как не знала: в последнее время девушка просто привыкла к ним, сроднилась, и перестала замечать. А теперь их стало так много, что они заслонили все. Ноги сами принесли в ее двор, к знакомой лавочке у подъезда, где они с Димой когда-то сидели вечерами, болтали, строили планы. Сейчас лавочка была мокрой, но Лиза все равно на нее села. Холод прошел сквозь пальто, добрался до ног, до спины, но она лишь слегка поежилась от этих ощущений. Лиза опустила голову, и уставилась в асфальт, на лужи, в которых отражался фонарь, а в голове билась одна мысль: сигарету бы. Чтобы вдохнуть, выдохнуть, и чтобы этот горький дым заполнил легкие, вытеснил хотя бы на секунду эту тошнотворную пустоту. Вдруг кто‑то подсел рядом. Лиза напряглась всем телом, пальцы непроизвольно сжались, а спина выпрямилась в готовности вскочить и бежать. Она медленно подняла голову — и резко выдохнула с облегчением. Незнакомец оказался Турбо: он сидел, ссутулившись, хмурил брови, и смотрел на нее.. Его черная куртка блестела от дождевых капель, а фернанделька, что промокла насквозь, полностью прикрывала лоб. — Курить есть? — спросила она тихо. Турбо повернул к ней голову, глянул удивленно, но сразу кивнул, достал из пачки сигарету, и протянул ей. Он помог девушке зажечь ее, прикрыв огонек ладонью от ветра. Она наклонилась, прикурила, затянулась глубоко, до рези в легких, и только потом выдохнула. Долго так, с каким-то придыханием, выпуская дым в сырой воздух. Лиза закрыла глаза, словно в блаженстве, и подставила лицо дождю. Капли стекали по щекам, смешиваясь со слезами, и холодная вода слегка отрезвляла. Они сидели молча, слушая, как дождь стучит по крышам, по листьям, по асфальту, и где‑то вдалеке грохотал поезд. Лиза смотрела перед собой, но видела не двор с покосившимися качелями и не лужи, в которых отражались фонари, а обрывки прошлой жизни. Тишина между ребятами была тяжелой, ведь оба помнили, что произошло на похоронах, но от чего-то напряженности не было. Просто двое людей, которым нечего друг другу сказать, но все же лучше сидеть с кем-то, нежели поодиночке. — Это ты тогда Диме рассказал, что я к Косте уехала? — вдруг спросила Лиза не поворачивая головы. Турбо повернул голову к ней, нахмурился, поправил кепку, дернув козырек пониже. — Нет, — серьезно ответил он. — Тот, кому ты огрызалась в тот вечер. Лиза нахмурилась, пытаясь вспомнить, кому успела нагрубить тогда. Перед глазами мелькали лица, голоса, резкие фразы, но все сливалось в одну серую массу. Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Какая теперь уж разница? — Ну, и на том спасибо, — шепнула она, делая очередную затяжку. Турбо молчал. Сидел, смотрел куда-то вперед, на подъезд, на мокрые кусты, на редкие окна, в которых горел свет. Потом вдруг повернулся к ней, посмотрел на ее короткие, волосы, которые облепили лицо. — Тебе идет эта твоя.. новая стрижка, — сказал он, глядя куда‑то в сторону. Он явно пытался подбодрить девушку, насколько умел, и эта неуклюжая попытка вызвала у Лизы смех. Она повернула голову в его сторону, потом прыснула — сначала тихо, а затем громче, даже как-то истерично. Слезы смешались с дождем, смех вышел каким-то больным, рваным, но остановиться она не могла. Прижала ладонь ко рту, закашлялась, замотала головой. — Спасибо.. — выдавила наконец, вытирая мокрое лицо. — Спасибо, э-э.. Тур-бо? — Валера, — смущенно сказал он, отвернулся и сунул руки в карманы. — Прости, — сказала девушка положив руку ему на плечо, — Просто мне совсем не нравится то, что я с собой сделала, и.. — И очень зря, — выдохнул парень, вытаскивая сигарету из пачки, — В любом случае, как там у вас.. Волосы не зубы, отрастут. — Это точно, — улыбнулась Лиза, — Спасибо, Валера. Ты хороший парень. Он лишь кивнул несколько раз, затягиваясь сигаретой, и так же поднял голову к небу, как она некоторое время назад. — Все будет нормально, — сказал он после долгой паузы. В его голосе сквозила юношеская, искренняя надежда, что он говорит правду. — Кащей все решит, он тебе поможет. — Опять Кащей поможет, — устало вздохнула Лиза, показав пальцами кавычки и потушив сигарету об бортик лавочки. — Видеть он меня не хочет. И я сама в этом виновата. Турбо повернулся к ней, глянул внимательно. Взгляд у него был молодой, но серьезный, не по годам. — Глаза открой, Лиза, — усмехнулся он, вновь поворачиваясь к ней. В его взгляде не было осуждения, только какая‑то мудрость, неожиданная, как казалось Лизе, для его возраста. — И дай ему время. Лиза подняла глаза, посмотрела на него. Парень сидел, сжав челюсть, брови его были нахмурены, и в его образе вдруг проступило что-то от Кости — та же упертость, та же готовность стоять на своем. — Он очень изменился, — сказала она тихо, закусив губу. — Еще бы он не изменился, — вновь усмехнулся Турбо и вскинул руки. — После всего, что было.. После он помолчал, сгреб в кулак мокрую пачку сигарет, и сунул ее обратно в карман. Встал, потянулся, хрустнул спиной. — Ладно, — сказал он, — Пошли, провожу тебя. Лиза не двинулась. Сидела, глядя на свои руки, на обкусанные ногти, на темные разводы туши, которые оказались на пальцах, размазавшись. Потом медленно поднялась. Ноги затекли, голова кружилась, но она устояла, схватившись за спинку скамейки. — Не мне учить конечно, да и вообще не пацанские это дела, но.. — сказал Турбо, когда они пошли к подъезду, — Короче, не умеет он иначе. — О чем ты? — сложив руки на груди, спросила Лиза, пытаясь понять о чем конкретно пытается ей сказать парнишка. Он лишь посмотрел на нее, а затем махнул рукой, толкнул дверь подъезда, и пропустил ее вперед. Лиза шагнула в темноту, обернулась, хотела что-то сказать, но он уже ушел обратно, перепрыгивая лужи, сунув руки в карманы, и сгорбившись. Она постояла, глядя ему вслед, потом поднялась на свой этаж. Перед дверью замерла, и прижалась лбом к холодному косяку. Она достала ключи, и долго шарила в сумке, ведь пальцы не слушались, и те выскальзывали. Когда дверь наконец открылась, она вошла, прислонилась к стене, не снимая мокрого пальто, и стояла так в темноте, слушая, как капает с одежды на пол. А в голове все еще прокручивался весь разговор, прошедший на мокрой лавочке.

***

Так прошло еще несколько дней. Костя отрезал себя от всего, что было до. Не звонил матери, не появлялся в качалке, исчез для всех. Он просто исчез и все эти дни проводил с Алиной. Они почти не выходили на улицу. Алина брала в магазине продукты, готовила, и наблюдала со стороны, когда он думал о чем-то своем, глядя в одну точку. Спал он много, иногда по двенадцать часов подряд, просыпался, ел, читал газету, или просто лежал на диване, глядя в потолок. Алина не приставала с разговорами. Иногда садилась рядом, гладила по голове, он закрывал глаза и улыбался. Иногда она уходила в другую комнату, говорила с кем-то по телефону, но он как-то и не обращал внимания, мало ли какие там разговоры у девок. Баба Нюра косилась на него, но молчала. Так же совала ему тарелки с едой, ворчала что-то про «кожу да кости», но он не обижался, иногда улыбался, кивал, и молча ел. К концу третьего дня Костя побрился. Встал перед мутным зеркалом в ванной, намылил щеки мылом, и сбрил щетину станком. Правда, порезался дважды, от чего ругался под нос и швырял станок в раковину. Алина тогда принесла пластырь, заклеила его порезы, и провела пальцем по его скуле, усмехаясь. — Хорош, — сказала она. — Прямо жених. — Иди ты, — ответил он, улыбаясь уголком рта. Он перестал ходить в одной и той же мятой майке. Наконец надел чистую рубашку, которую Алина погладила, волосы расчесал, привел их в порядок, хотя кудри все равно падали на лоб, немного мешаясь. А Алина все смотрела на него, качая головой. — Воспрянул духом я смотрю, — сказала она как-то вечером, обвивая его шею руками, — На павлина стал похож. — Н-дэ, что есть, того не отнять, — ответил он, вглядываясь в ее глаза. На четвертый день он поехал в качалку. Набрал Жало, объяснил куда пропал, но без лишних подробностей, и попросил собрать всех. В качалке было людно: человек тридцать, не меньше. Пацаны сидели на скамьях, стояли у стен, курили, переговаривались. Все как всегда. Когда Костя вошел, разговоры стихли. Он был в чистой рубашке, в черных брюках, и выглядел собранно, даже как-то празднично. Пацаны переглянулись между собой — кто-то кивнул, кто-то прищурился. Он прошел в центр зала, встал, засунул руки в карманы и обвел всех взглядом. Лица знакомые, чужие, молодые и не очень, все смотрели на него. — Расклад такой, пацаны, — сказал он без предисловий. — Ситуацию с мальцом нашим я решил. Тишина стала еще гуще. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но все ждали объяснений. — Гастролеры херовы, — повторил Костя. — Залетные какие-то, не Казанские даже. Разъездовские пацаны говорят, что в тот вечер они на Сортировке были, и свидетели есть, я все проверил. Пацаны загудели. Кто-то предлагал проверить еще раз, кто-то ругался, кто-то молчал. Костя стоял, оглядывая всех, курил, и ждал, пока шум стихнет. — Поэтому, пацаны, смотрим в оба, по-одиночке, желательно, не ходим, ага. Девчонок своих тоже одних не отпускаем, — сказал он, когда стало тише. — я думаю, пояснять не надо, итак знают какие времена сейчас. После он посмотрел на Адидаса. Тот вжал голову в плечи, но промолчал. Кащей посчитал, что с ним будет отдельный разговор позже. — Все поняли? — спросил он. — Да, — ответили пацаны хором. — Свободны. Пацаны начали расходиться, перешептываясь. Костя остался стоять, докурил сигарету, и раздавил окурок об пол. А после его облепили несколько ребят, что были к нему ближе всего. — Ты как? — спросил негромко Жало. — Нормально, — ответил Кащей. — Пришел в себя немного. — Заметно, — вклинился Зима, глядя на его чистую рубашку, и в целом свежий внешний вид. — Хорошо выглядишь. — Спасибо, — усмехнулся Костя, хлопая его по плечу. — Комплиментов от пацанов я еще не получал. А Лиза все эти дни мучилась. Сидела дома, курила, пила чай, смотрела в окно. Дома было пусто, тихо, только холодильник гудел, да за стеной глуховатая соседка телевизор включала на полную громкость. Она по-новой убирала квартиру: мыла полы, вытирала пыль, перебирала вещи. Выкинула почти все, что напоминало ей о Диме. Да, может, в какой-то степени это было неправильно, но так ей было легче. Его бритва, тапки, чашка, из которой он пил кофе.. Она долго держала ее в руках, смотрела на трещину на эмали, а потом швырнула в мусорное ведро. Остатки фотографий, которые остались целыми в тот вечер, собрала в пакет, и убрала в дальний ящик комода. И стрижку она поправила. Сходила в районную парикмахерскую, женщина в засаленном халате удивилась, поцокала языком, но сделала все аккуратно. Теперь волосы лежали ровно, коротко, открывая шею. Лиза смотрела в зеркало и не узнавала себя. Без длинных волос лицо казалось строже, старше, и даже какая-то новая черта появилась.. жесткая, что ли. Она провела пальцем по волосам, скуле, губам, и убрала руку, махнув ею в зеркало. Вспоминала слова Турбо, размышляла. Сидела на кухне, курила, и хотела набрать Костю, но все не решалась, ведь вчера он трубку не поднял. Значит, его нет дома. Или чувствовал кто звонил, не считая нужным отвечать. Единственным вариантом оставалось идти лично. Она думала о том, как подступиться. Извиниться еще раз? Но тогда ведь он не принял извинений. Объяснить, что наговорила сгоряча? Что не хотела его обидеть? Что.. Она не знала. Однажды вечером, перебрав старые вещи, она нашла ту самую кассету: запись, которую Костя сделал для нее много лет назад. Кассета была затертая, а на этикетке его корявый почерк: «Для Лизки», который стерся почти, но буквы еще читались. Она держала ее в руках, вертела, и смотрела на блестящую пленку. Она вставила ее в магнитофон. Голос Цоя зашипел, пошел с помехами, но Лиза слушала, сидя на полу, обхватив колени, и слезы текли по щекам, которые она не стала вытирать. Она встала, выключила свет, легла на диван, и укрылась пледом. Девушка смотрела в потолок, слушала, как за окном воет ветер, и думала о том, что завтра, может быть, пойдет в качалку. Или не пойдет. Или позвонит к нему домой еще раз. Или просто будет ждать.. правда, чего ждать, она не знала.