Глава V. Имя, которое зовёт её обратно

      Больничное крыло было погружено в тишину, нарушаемую лишь редким потрескиванием магических ламп под потолком. Гермиона сидела на высокой койке, поджав под себя ноги, в обвёрнутой вокруг плеч мягкой серой накидке Мадам Помфри — та накинула её, как только заметила дрожь в руках девушки. Больничное крыло никогда не отличалось своим отоплением, как остальные части Хогвартса, тут всегда знобило, будь то лето или зима.       Синяк на скуле уже не был таким страшным, но отголоски боли отзывались в каждом движении. И всё же боль была меньше, чем напряжение, что будто вжалось под кожу — воспоминание, чужие крики, хруст каблуков Дафны, запах крови, и..       — Гермиона, — голос Гарри прозвучал тихо, почти осторожно. Он стоял в дверном проеме, окутанный частично светом от факелов коридора за его спиной. Брюнет едва переступал с ноги на ногу, руки в карманах мантии, плечи ссутулены. Он мог выглядеть храбрым перед кем угодно — кроме неё. Ей он не умел скрывать своих страхов. Шатенка поднимает голову, выходя из своих мыслей, когда отдаленно слышит своё имя.       — Ты должна была позвать меня, — сказал он. Поттер не обвинял её. Он не имел права этого делать. Это было похоже на констатирующую боль.       Грейнджер всматривалась в ярко-зеленые глаза парня, что медленно шел к ней. Он будто плыл, аккуратно, доброжелательно, смущенно, с сожалением. Его чёрные, как перо ворона, волосы, прикрывали его лоб и Гермионе всегда казалось, что он был не от мира сего. Он всегда был так красив, так благороден, так любезен. Не удивительно, что из-за близости с ним шатенка получила ревностную дозу со стороны Дафны.       — Гарри, - но он уже подошёл ближе — медленно, будто боялся снова задеть её случайным движением. Его ладонь дрогнула, прежде чем он осмелился коснуться её лица — не синяка, а чуть ниже подбородка, лёгким касанием пальцев.       — Она тебя ударила, — выдавил он. — А потом, всё это. Дафна. Туалет. Ты одна. Тебе больно, Гермиона. Ты даже не позвала, - он падает перед ней на колени, крепко обнимая её за ладони. Его преданные глаза бегали по её израненному лицу, которое он сравнивал с даром Мерлина.       — Я не успела, — мягко перебила она, вытягивая одну из ладоней и укладывая её на его чёрную макушку. Гарри сразу же закрыл глаза, прижимаясь к её ладони. Он прикусил губу, и Гермиона видела — он сражается не со злостью, а со страхом. Тот страх, что поселился в нём ещё в детстве, когда каждый, кого он любил, исчезал из его жизни.       — Ты обещала, — он говорил тихо, но каждое слово — будто удар по собственному сердцу. — Ты обещала, что, если что-то случится, ты позовёшь меня. А я, - он приоткрыл глаза, устремляясь куда-то в простыни. — Я пришёл слишком поздно, - его голос звучал с открытой горечью, он чувствовал вину перед ней. Вину, что не доверился своей интуиции.       Когда они с Роном вышли с тренировочного поля, мимо них сразу же пробежал Колин Криви со своей камерой. Он кричал лишь отрывистые фразы: «Дафна Гринграсс», «Гермиона Грейнджер», «Женский туалет». Поттера, как водой окатило. Он сорвался прямо в форме для квиддича в сторону женского туалета, распихивая всех на своём пути. Рон стартанул за ним, бросая мётлы на землю.       Гермиона опустила взгляд.       — Я пыталась справиться сама, - поймав его взгляд, он пыталась звучать уверенно, будто, не жалея о произошедшем.       — Ты не обязана! — сорвалось у него громче, чем он хотел. Он сжал кулаки, тут же виновато отводя глаза. Гарри поднимается на ноги, притаскивая одиноко стоящий рядом стул к её кровати и садясь рядом. Гермиона нежно и бережно положила ладонь поверх его коленки.       — Я здесь, Гарри, - она нежно улыбнулась, совсем позабыв о том, как выглядит со стороны. Вся помятая, лохматая, но его это не заботило. Она продолжала быть для него самой прекрасной девушкой в этом мире. — Всё хорошо, - но это не помогло. Он зажмурился, и в его взгляде появилось что-то такое — голое, честное, болезненное — что ей захотелось обнять его сразу, без слов.       — Если бы Дафна ещё раз ударила, — его голос задрожал. — Если бы я не успел, - он резко провёл ладонью по лицу, будто стирая тень. — А когда, когда он, - Поттер оперся локтями о свои колени, запуская пальцы в свои волосы и прикрывая лицо. Слова выходили из его сжатой от боли и стыда челюсти, будто его вот-вот сорвет.       Гермиона замерла.       Тишина густела.       Гарри проглотил оставшееся слово.       — Не думай об этом, — мягко прошептала она. — Всё уже позади, - голос оставался человечным. Она не винила никого в произошедшем. Она сама была виновата в том, что не держала язык за зубами, когда Гринграсс начала донимать её в большом зале. Он резко качнул головой.       — Не позади. Ты едва стояла на коленях. У тебя был страх в глазах, Гермиона. Настоящий страх. И я, - его глаза потемнели, когда Гермиона закусила губу. Он вскинул на неё взгляд — отчаянный.       — Я не хочу больше видеть это. Никогда, - Поттер бережно провел ладонью по её волосам, пододвигаясь ближе и аккуратно укладывая её голову себе на плечо. — Тебя никто больше не тронет, — прошептал он ей в макушку. — Пока я дышу, никто. Она закрыла глаза. Слова Гарри всегда звучали как клятва — не громкая, а настоящая.       В этот момент дверь распахнулась.       — Гермиона, — Пэнси Паркинсон стояла на пороге, руки сцеплены, глаза широкие с размазанными стрелками, как будто она не спала несколько часов. — Я, - брюнетка сглотнула, делая шаг в сторону её кровати. — Мне нужно убедиться, что ты в порядке, - её голос дрожал, она невольно тянула ладонь в её сторону, передвигая своими худыми ножками по кафелю больничного крыла. Цоканье её каблуков отражалось от стен, когда Гарри резко обернулся, став перед Гермионой, словно щит.       — Ещё чего? — его голос стал колючим. Он нахмурил брови, убирая одну руку в карман мантии, нащупывая палочку. Пэнси подняла руки, будто сдаваясь.       — Я не за дракой, Поттер, — останавливаясь, она отозвалась устало. — Просто хотела знать, жива ли она. После того, что случилось, - она смотрела своими зелеными глазами в глаза Гарри. Языком жеста призывая Поттера к миру.       Гермиона аккуратно коснулась предплечья Гарри.       — Всё хорошо. Дай ей сказать, - он, недовольно вздохнув, отступил в сторону — лишь на шаг, но этого хватило, чтобы Пэнси увидела лицо Гермионы, которая смотрела на неё с немым вопросом.       Пэнси кивнула, глядя только на неё.       — За всё, что сделала Дафна, - её руки опускаются, но она продолжает стоять на одном месте. —Она ответит. Снейп уже в курсе. Директора тоже предупредили. — её голос дрогнул. — Она не должна была так, - жестом дрожащей руки показывая в сторону Гермионы. — Слишком далеко зашла.       Гермиона сухо кивнула, и Паркинсон готова была взмолить Мерлина о благодарности, что Грейнджер приняла её переживания и не отнеслась так категорично. Брюнетка никогда не поддерживала насилие между учениками. Даже если у них были личные тёрки или вражда. Дальше словесных перепалок никогда не заходило. Рыжеволосая голова вынырнула из-за двери.       — О, блин, вы все тут? — Рон протиснулся внутрь, оглядывая остальных. — Помфри сказала, что мне можно принести тебе еду, - гордо проговорил Уизли, подходя к Гарри и пожимая ему руку. — Но она не сказала, что надо делить комнату с Паркинсон, - он актерски закатил глаза.       — Уизли, — протянула Пэнси раздражённо, проводя ладонью по лицу. Её он бесил неимоверно своими высказываниями.       — Паркинсон, — передразнил он брюнетку, усевшись рядом с Гермионой и суя ей пакет с едой. — Я, между прочим, переживал, - осуждающе проговорил рыжеволосы юноша, хмуря брови. Шуточные высказывания Рона всегда были его защитной реакцией.       Гермиона улыбнулась — впервые за весь день.       Тёпло. Усталой улыбкой, но настоящей.       — Спасибо, Рон, - прошептала Грейнджер и Пэнси выпрямилась, сканируя состояние девушки. Она тихо выдохнула, сжимая пальцы ещё крепче. Она ненавидела Гермиону. По привычке. По школьной иерархии. По собственной жёлтой зависти к её свету, уму и силе. Но в тот момент, когда Гермиона упала и кровь скатилась по её виску, Пэнси почувствовала не триумф, а шок. И боль. Когда брюнетка перевела взгляд с Гермионы на Гарри, а с Гарри на Рона, она заметила, что последний смотрел на неё. Пэнси вздрогнула.       Рыжий был нескладным, растрёпанным и всегда казался ей воплощением гриффиндорской нелепости и суматохи. Но сейчас — он выглядел по-взрослому серьёзным. Даже слишком. Он не смотрел на неё как врага. Не как на "Паркинсон-слизеринку". А как на человека, который сломался и который помог его подруге. Его «сестре». Его близкому человеку. Гриффиндорцы благодарны с львиной преданностью тем, кто помогает их близким. По его взгляду читалось, что он этого не забудет.       Она вспомнила лицо Поттера, когда он ворвался в туалет. Его глаза. Его ступор, когда увидел Драко слишком близко к Гермионе. И она отказывалась верить в то, что она повлияла на жизнь гриффиндорской зазнайке.       От этого ей стало хуже.       Рон не хотел признавать, но её страх был настоящим. Она выглядела так, будто мир под ней треснул, как лед под тонкими сапогами. Она боялась за Гермиону — как ни странно это звучало. Но ещё страшнее — за Малфоя.       — Ладно. Я убедилась, — она посмотрела ещё раз на Гермиону, словно что-то обдумывая. — Береги себя, Грейнджер. Не ради него, — кивок на Гарри. — Ради себя, - и стремительно ушла.       Рон фыркнул:       — Удивительно, что она не укусила кого-то на выходе.       Гарри не отреагировал — его взгляд был прикован только к Гермионе. Он вновь занял место на стуле перед ней и тихо проговорил, чтобы его слышала она и Рон.       — Я заберу тебя отсюда, как только Мадам Помфри разрешит. Мы пойдём в гостиную, и я, - он запнулся. — Я не оставлю тебя одну, ладно? Она посмотрела на него. Так близко, что видела, как дрожат ресницы.       — Гарри, я справлюсь, - её голос звучал решительно и Рон сжал губы в тонкую линию. Он понимал, что Гарри говорит правильные вещи, но он не мог оставлять без внимания её слова.       — Я знаю, что справишься, — он усмехнулся, правда горько. — Ты всегда справляешься лучше нас всех. Но позволь и мне быть рядом. Не как герой. Не как мальчик-который-выжил. Просто, как Гарри. Которому важно, чтобы с тобой всё было хорошо, - он измученно улыбнулся, будто борясь с упорностью девушки. — Которому важно, чтобы моя девушка была всегда в порядке. - Гарри протянул ей руку. Она вложила свою. И впервые за много часов боль отступила. Не ушла полностью — но отступила.       Рон не мог этого переварить.       Какого чёрта Драко Малфой делал ТАМ? Почему он добрался раньше Гарри? Почему был так близко? Почему выглядел так, будто потеряет рассудок, если Гермиона потеряет сознание? Эта мысль крутилось в голове Рона с того момента, как он вошёл в туалет следом за своим другом. Он не хотел думать, что у Малфоя есть чувства к Гермионе. Это было бы слишком — слишком глупо, слишком неправильно, слишком опасно. Но то, что он увидел...       Драко стоял так, будто мир держался на нём. На его ярости. На его потере контроля. На его… боли? Рон не хотел признавать очевидное. Даже сейчас. Он был погружен в свои мысли и единственное, что он смог выдавить из себя это: — Да таким, как Дафна, вообще место в Азкабане. - он размахивал руками, пытаясь скрыть страх и непонимание за болтовнёй.

***

      После ухода Рона прошло более двух часов. Хогвартс погрузился во тьму и тишину. Было слышно только потрескивание горящих факелов. Гермиона спала спокойно — впервые за сутки. Её дыхание ровное, тихое, как шелест страницы. Сиреневая полоска магического света мерцала у изножья кровати, показывая, что восстановление идёт как надо. Но Гарри смотрел не на чару и даже не на синяк на её щеке.       Парень смотрел на то, что едва не потерял.       Он сидел рядом, не двигаясь, будто любое движение могло нарушить хрупкую тишину. На Гермионе всё ещё лежала серая накидка, что накинула Мадам Помфри. Гарри поправил край ткани, словно это могло защитить её от боли, от мира, от всего, что хотел бы забрать у него.       И снова — как неизбежная тень — память потянула его в тот туалет. Крик Гермионы. Холод плитки. Разлетающиеся осколки. Кровь на полу. И…Малфой.       Гарри зажмурился, потому что этот образ прожигал сильнее всего. Он ненавидел, что видел это. Что был свидетелем того, как в глазах Малфоя вспыхнуло что-то слишком яркое, слишком дикое, слишком опасное. Безумная любовь — он и раньше чувствовал, что у Драко может быть именно такая, если она имеется, но только сейчас увидел её настоящую форму.       Любовь, от которой нет спасения.       Любовь, которая топит.       Любовь, которая не знает границ.       Гарри никогда бы не подумал в жизни, что у Малфоя есть какие-то чувства к ней. К его Гермионе. К его лучику света и его богине. Все время после поступления в Хогвартс Драко то и дело издевался, измывался, оскорблял, угрожал и был всегда с Пэнси. В какой момент времени это поменялось? В какой момент он стал чувствовать опасность, что кто-то считает его Гермиону своей? Гарри понял это, когда увидел, как Малфой поднял палочку. Как воздух вокруг него стал плотным, холодным, трескучим. Как в его руках собиралась магия не ради справедливости, а ради мести. Ради чувства. Ради неё. Драко в тот момент был готов на убийство — не колеблясь, не думая, не считаясь с последствиями.       Гарри глубоко вдохнул. Вот их главный разлом.       Он бы жертвовал собой.       Драко — всем остальным.       Гарри мог умереть ради Гермионы, если бы пришлось. И ради друзей. И ради школы. И ради мира. В нём была эта ужасная, тяжёлая способность — ставить себя последним. Он ненавидел её, но она была внутри его настолько же глубоко, как шрам на лбу. Если бы стоял выбор — «ты или она» — он знал, что выбрал бы.       Без паузы.       Без мыслей.       Без сожаления.       И это делало его Героем — по воле судьбы или вопреки, но Героем.       А Драко…       Драко бы сжёг мир, если бы кто-то попытался отнять у него то, что он считает своим. Не потому что он смелый, а потому что не умеет держать чувства в узде. Потому что его любовь — не свет, а пламя. Не обет, а ярость. Гарри видел это в тот миг, когда Малфой почти произнёс запретное заклинание. Ему было всё равно на правила. На людей вокруг. На последствия. На то, что будет дальше. Если бы Гермиона не крикнула — Дафны бы уже не было.       И Гарри ненавидел, насколько легко он мог представить это. Потому что там, в той секунде, они с Драко стали похожи будто зеркала. Две стороны одной грани. Два мальчика, чьи сердца сорвались с цепи, когда Гермиона закричала. Оба сорвались бежать к ней. Оба хотели защитить. Оба забыли о себе. Но разница — огромная. Определяющая.       Гарри хотел спасти Гермиону.       Драко хотел уничтожить того, кто её тронул.       Гарри действовал из боли и страха потерять.       Драко — из ярости и желания владеть.       Гарри хотел закрыть собой.       Драко хотел открыть смертью путь к мести.       Гарри дрожал не от силы магии, а от того ужаса, который почувствовал, увидев её на полу.       Драко дрожал от силы собственных тёмных эмоций, от того, что не мог их удержать. И всё же…Завязанный узел между ними двоими был очевиден. Гарри не хотел этого признавать. Но после той ночи он понимал:       Драко любит Гермиону по-своему. Сильно. Безумно. Опасно.       Гарри — по-другому. Правильно. Тихо. Самоотверженно.       Его любовь — та, которая спасает. Любовь, в которой он готов умереть, лишь бы она жила. Любовь, которая не разрушает мир, а защищает его для неё. И именно поэтому Гарри сейчас сидел рядом, в тишине больничного крыла, держа ладонь Гермионы в своей, пока она спала. Не тряс её. Не требовал обещаний. Не клялся в ярости. Просто держал. Потому что любовь Гарри — это не огонь. Это тепло. Не шторм. А берег. Не разрушение мира ради одного человека. А готовность встать против мира самому — чтобы защитить тех, кого он любит.       Он провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Тихо. Едва ощутимо.       Гарри Поттер был готов умереть ради Гермионы.       Драко Малфой был готов убить ради неё.       И именно поэтому они были связаны — двумя линиями, ведущими к одной девушке, но лежащими на противоположных концах света. И именно поэтому они никогда не будут одинаковыми.       Гермиона вздохнула во сне, и Гарри наклонился чуть ближе, слушая её дыхание. Она — жива. А значит, мир всё ещё в порядке.