Глава VII. То, что он знал первым

      Громкий стук каблуков рассыпался по тёмным коридорам, отлетая от каменных стен и эхом раздаваясь в ушах. Нарцисса шла быстро, сдерживая дрожь, которая свивалась где-то под грудной костью. Её длинное чёрное платье развевалось, словно тень, догоняющая свою хозяйку, и казалось — сейчас оно сорвётся с её плеч и поглотит коридор целиком. Она шла в сторону заброшенных каминов.       — Остановись, Нарцисса, — голос Люциуса ударил ей в спину.       Она остановилась резко, будто сама превратилась в осколок напряжения, и развернулась. Её глаза, голубые, чистые, как утренний лёд на озере, встретились с серыми, полными худшего из возможных оттенков — сдержанности.       — Нарцисса, любовь моя, я разбираюсь в этом вопросе самостоятельно, у меня всё под контролем, - Люциус никогда не проявлял слабости. Он никогда не имел такого понятия, как «слабость», но не перед ней. Не перед смыслом его жизни, не перед его грехом, не перед его любовью всей жизни. Малфои всегда ставили своих женщин выше всего в этом мире, выше нормальности, выше граней понимания и дозволенности. У них была такая черта, что им сносило крышу, если что-то угрожала их семье или, не дай Мерлин, их женщинам.       — Под каким контролем, Люциус? — она проговорила ровно, почти мягко, и только тонкая линия дрожи вдоль плеч выдавала, что внутри неё клубится шторм. — Под каким контролем? — повторила она, приближаясь к мужу и наращивая свой тон тревоги и злости.       Её белые, как лунный свет, волосы образовали за ней след, а чёрное, длинное платье казалось клинком, рассекающим воздух.       Люциус смотрел на неё как на чудо, которое мир не заслуживает.       Нарцисса схватила его за грудки, притянув к себе и слёзы блеснули на её ресницах. Он ненавидел, когда она плакала. Когда этот гнилой мир заставлял её плакать. Когда сын заставлял её плакать.       — Я знаю, что этот оборотень — один из ваших. И ты знаешь, кто он. — Её голос дрогнул, но не от слабости, а от ярости. — Что ему нужно от моего сына? -  Люциус отвёл взгляд и накрыл её руки своими ладонями, стараясь успокоить. Но успокоить Нарциссу было невозможно, её безмолвный внутренний кричащий страх резал грудь изнутри.       Оборотень, — так они называли то, что скользило по Хогвартсу, оставляя за собой разломы пустоты. Тонкие, как порезы бумаги, зияющие так, что в них нельзя смотреть слишком долго.       Она видела один сама. Случайно. Разлом возник между двумя камнями у старой башни, когда она несла в руках свои любимые розы в сторону полей её сада. Там не было света. Там не было тени. Там не было ничего.       Люциус и Пожиратели работали ночами, составляя схемы, отмечая каждый разрыв магии. Они нашли уже пять, пять трещин в самом времени. И в каждой — привкус уже ненавистной им корицы. Странный запах, смешивающийся с холодом.       Нарцисса не сказала Люциусу, но ей казалось, что запах она знает. Где-то слышала. Когда-то давно. Но где? Она точно помнила, что слышала этот запах, когда Драко возвращался домой перед каникулами и праздниками. Было ощущение, будто этот запах всегда слабо к нему цеплялся, будто он с чем-то или кем-то контактировал. Но главное — другое. Каждый раз, когда появлялся новый разлом, Драко — их Драко — спотыкался в воздухе, на пустом месте, будто проходил через невидимый поток, будто на его пути что-то появлялась из-за чего он терял равновесие. Нарцисса заметила последний раз такое спотыкание, когда её сын был дома пару дней из-за праздников, осенью, за неделю до первого снега. Его магия дергалась, а взгляд становился на секунду мутным, тяжёлым, как у взрослого мужчины, который видел слишком много. Но взгляд не состыковывался с её сыном, с подростком, с мальчиком, которому всего шестнадцать лет.       Она не могла не замечать.       Нарцисса Малфой никогда не была слепой. Она просто долго позволяла себе не смотреть.       — Мы нашли ещё один, — тихо сказал он, отпуская её руки. — Прямо под восточной галереей. И все они сходятся в одну точку.       — В Хогвартс, — прошептала женщина, прикладывая ладонь к своему лбу. Она молилась всем богам мира, что её опасения были напрасны и что Драко ничего не угрожает.       Он не сказал остального вслух. Она прочитала это в его лице. Оборотень ищет Драко. Ищет их единственного и любимого сына. И Драко это чувствовал, потому что становился очень рассеянным, очень тревожным и нервным. Он приходит за ним, меняет линии событий, пытается переписать мир. Их мир.       И никто даже не смеет допустить мысль, которая кружит вокруг, как ночная сова, стараясь не садиться — что оборотень — сам Драко. Потому что это было бы сумасшествием.

***

      Ночь опустилась на Хогвартс глухо и вязко, будто пропиталась тем, о чём никто не хотел говорить вслух. Гермиона и Гарри уже давно спали — каждый в своей комнате, но с одинаковым ощущением тревоги, тонкой, как волосок на коже.       Хогвартс затих. Но он — нет.       Драко стоял у зеркала в своей комнате, проводя пальцами по раме, словно проверяя её на прочность. Он снова видел не своё отражение.       Зеркало дрогнуло.       Его собственные глаза мелькнули старше, темнее — с тем опытом, который подростки не носят. Запах корицы поднялся из воздуха дымом от сигареты, что тлела в его длинных пальцах. Он выкурил десять пачек за три дня и ни одна не была близка с тем запахом, который преследовал его с той ночи. С той ночи, когда она лежала под деревом. Сломанная, тёплая ещё. А потом — холодная.       Драко не помнил, как он нашёл её. Как нашёл её сломанную и одиноко лежавшую под тлеющим деревом.       Она еще дышала, когда он её нашел. Её нога была неестественно вывернута, укутанная частично опавшими листьями. Сама девушка была вся измазана в грязи и собственной крови. Малфой подлетел к ней так стремительно, совсем позабыв о том, что Тёмный Лорд может наблюдать за действиями сына Пожирателя смерти, но ему было плевать. Звериный крик разнесся по лесу, когда он, падая на колени и аккуратно прижимая её к себе, пытался привести её в чувства, пытался удержать этот выскальзывающий кусок её жизни, её души.       Юноша заметил, как она пыталась вырезать какие-то руны на коре дерева. Она пыталась исправить и вернуться в прошлое, чтобы спасти всех и не позволить Тёмному Лорду возродиться, но она просто не успела.       — Я говорил же тебе, Драко, - ледяной голос, что раздался чуть-ли не эхом в его голове и Малфой поднимает зареванные глаза на звук. Он прижимает Гермиону к себе все сильнее и сильнее. Так отчаянно, так по-детски. Он отползал с ней на руках, оставляя за собой след на грязной земле. Вся его одежда была измазана в грязи и крови, её крови. — Грязнокровка – всегда будет грязнокровкой, её кровь – чума, ошибка, грязь, - чёрная маска испарилась с лица мужчины, что медленно надвигался на отползающего Драко и на него смотрел его отец.       — Не говори так, отец, - его голос срывался на скулеж, — Прошу, помоги ей, - Малфой встал на колени перед отцом, прижимая Гермиону к себе, утопая в своих слезах. — Умоляю, пап, - последнее слово слетело с дрожью, будто ему не шестнадцать, а одиннадцать, как тогда, когда он признал любовь к Грейнджер ошибкой. Как тогда, когда почувствовал на вкус свою кровь. Как тогда, когда отец впервые избил его до такой степени. — Мама... – он вздыхает, слушая хриплые вдохи девушки, что даже не могла пошевелиться. — Мама сказала, что она поможет, что она спрячет её, - блондин ломает брови, а его губы предательски начинают дрожать. — Мама..она..       — Замолчи, - его перебивает шипение со стороны Люциуса. — Не смей упоминать свою мать рядом с этой грязью и опасностью, - пренебрежительный тон и Гермиона из всех сил переводит свой взгляд на Драко.       — Нет, - голос сорвался на крик, а тело начало дрожать. — Не смей называть её так, - Малфой аккуратно прижимает её голову к плечу, продолжая стоять на коленях перед отцом, молясь, что он смилуется. Что он поможет. Это же отец. Это же его папа.       В глазах Люциуса что-то блеснуло. Он провел параллель между ним и Драко. Между Нарциссой и Гермионой. Он отказывался верить в то, что его сын, его мальчик, отдал свою душу ей, этой поганой грязнокровке.       — Она не доживет, ей не помочь, - констатировал факт мужчина, разворачиваясь и скрывая от сына дрожь на его обветренных губах. Он понимал чувства сына. Он понимал, что Драко такой же, как он. Что ради своей любви он пойдет против всего, против всех, просто сейчас это не так проявилось ещё. Не так, как с Люциусом. Драко был еще слаб, сильно напуган. — Попрощайся и убирайся отсюда, пока тебя не нашли, а я сделаю всё, чтобы отвести армию Пожирателей от вас с матерью. – он надел заново маску, но не успел исчезнуть, как до его ушей долетел рваный крик, крик зверя, крик отчаяния с диким рёвом. Его отцовское сердце сжалось. Он никогда не слышал такого от своего сына, поэтому быстро исчезнул, оставив Драко со своей болью.       Малфой рыдал, пока его горячие слезы падали на бледнеющее личико Грейнджер. Она сорвала свой маховик времени, заставляя того взять его. — Забери... – тихий предсмертный хрип. — Возьми... – второй.       Парень смотрел в болотно-коричневые глаза девушки и на её лице появилась вымученная улыбка. Для него. Только для него.       Не успевает он что-то сказать, как его хватают за плечо. Уизли схватил Малфоя, оттаскивая того от неё. Её тело с грохотом вновь падает на грязь с листьями и Драко больше ничего не слышал. Его это доломало, переломило, что-то порвало в голове. Он кричал, вырывался, от Уизли слышал только то, что она мертва.       Он не помнил фаз перед заклятием. Он помнил землю под ногтями, кровь на губах, когда кричал. Помнил капли дождя, падавшие ей на лоб.       Гермиона говорила: «Игры со временем всегда заканчиваются трагедией». Но она уже умерла. Какая разница, какой ценой вернуть её обратно?       Малфой вырывается из хватки Уизли, приняв решение, что он использует последний шанс на спасение для всего мира и отдаст его Гермионе. Плевать он хотел на Поттера, плевать он хотел на Уизли и его семью, плевать он хотел на отца, что убил её, на мать, что не сдержала обещание. Плевать он хотел на этот мир, он сожжет его нахуй.       Он подлетает к дереву, на котором Грейнджер начала вырезать руны, чтобы вернуться в прошлое. Она хотела вернуться назад. Драко подбежал к дереву с маховиком времени, вокруг него возник купол, который никого не пропускал. Рон не мог до него достучаться, с силой долбя по этому неразрушимому куполу.       Малфой сразу понял, она не успела достать маховик, чтобы активировался этот купол.       Её убили раньше. Люциус убил её раньше, чем Драко нашёл её. Раньше, чем она хоть что-то сделала.       Драко дрожащей рукой поднял маховик, всматриваясь в него и переводя взгляд то на Рона, то на холодное и бездыханное тело Грейнджер. На её глазах застыл страх. Она боялась умирать, даже если во время смерти была в объятиях её любимого человека.       Маховик пах смертью, пеплом и древней магией. Она заговорила его, но просто не успела. На коре — три руны.       ᛁ Ithur — узел сердца. ᚠ Fara — разорванная нить. ᛞ Darg — погасшее сердце, требующее жертвы.       Он прокусил ладонь и обвёл каждую руну своей кровью. Каждая линия жгла кожу, но боль уже ничего не значила.       Драко склонился к Гермионе и прижал её холодный лоб к своему.       — В другой жизни я спасу тебя, — прошептал он и закрыл глаза. — Даже если должна умереть вся эта.       Пламя взвилось по кругу, беззвучное, белое, ненормальное. Воздух сжался — как будто мир был сделан из ткани, и кто-то резко дернул за нить. Драко поставил ладони на кору дерева, слушая умоляющие крики Рона на фоне. Сначала — лёгкое покалывание. Потом — боль. Потом — разрыв. Мир надломился. Он слышал, как трескаются узлы судьбы — как сухие ветки, в ушах — гул, словно тысяча голосов говорит одновременно. Воздух стал вязким, как живой, а пол ушёл из-под ног.       Драко отцепился от тела любимой и наклонился, вжимаясь лбом в дерево и пытаясь держать себя в сознании от этой адской боли, что его тело прочувствовало. Это было хуже Круцио, которым его дрянная тётка любила играться. Он стиснул зубы.       — Возьми что хочешь… — прошипел он. — Возьми, блять, что хочешь, только её отдай, - руна Darg вспыхнула тёмно-красным и что-то внутри него оборвалось, как будто кусок души вырвали. Маховик в его руках взорвался, заставляя парня открыть глаза.       Он вскрикнул от боли. Пламя поднялось до неба. До тёмно-серого неба, прям как её губы. Его любимые губы. Лес исчезал. Дерево исчезло. Рон закричал от боли и сгорел, как и тело Гермионы. Его серые глаза лишь на секунду взглянули в её пустые и ему показалось, что в них застыла одна лишь одинокая слеза, что зеркалом отражала пламя, которое окутывает её бездушное тело. Она простилась с ним и Мир исчез.       Остался лишь он — и пустота, натянутая, как струна. Ткань времени разорвалась.       Драко чувствовал, что падает, но падение было не вниз и не вверх. Он падал между.       И тьма вокруг шептала: Не твоя нить, не твоё время, не твой путь…       Он рвал пространство руками, пытаясь удержать остатки сознания. Малфой скалился, пытаясь хоть что-то ухватить, хоть какой-нибудь жизненный момент, хоть какое-нибудь время.       Перед глазами — вспышки:       Гермиона смеётся,       Гермиона кричит,       Гермиона умирает,       Гермиона жива.       Последний образ был ярче всех.       Он тянулся к нему.       — Гермиона! — сорвался крик и время рухнуло. Его сердце раскололось пополам — медленно, беззвучно, мучительно, словно оно остановилось. Так болезненно, чуть ли не задыхаясь от этой боли. Прыжок завершён. Цена заплачена. И пути назад больше нет.       Он хотел вернуться на час назад. На минуту. На секунду. Но время — не жалеет.       Когда разлом разверзся, он упал в него вместе с запахом корицы, крови и влажной земли. Его магия рвалась наружу, как вторая кожа. Он не видел, куда падает. А мир — выбрал не вернуть ему прошлое, а забросить в другую линию — ту, где она жива. Где она улыбается. Где она носит чужое имя рядом со своим.       Вздох.       Драко поднял взгляд на зеркало — и увидел не своё отражение. Тень, старше его на годы, смотрела на него из глубины стекла. Его собственная тень. Оборотень. Разрушитель линий. Гость мира, которому он не принадлежал.       От зеркала побежала тонкая трещина — светлая, ледяная. Это был не шрам на стекле, это был шрам времени, застывший между ним и отражением.       Драко шагнул назад — но воздух уже дрожал.       Глубоко под замком разорвалась ещё одна временная петля, и стены зала вздохнули, будто Хогвартс впервые за долгое время испугался. И именно эта трещина была той, о которой вскоре узнают Люциус и Нарцисса. Пока же — в коридорах было тихо. Драко сел на край своей кровати, сжимая кулаки. Он чувствовал, как мир вокруг пытается вытолкнуть его обратно, как неправильно вставленную деталь, но он не уйдёт. Не раньше, чем вернёт её, не раньше, чем исправит то, что уже однажды потерял.       И когда в комнате стихли последние вибрации разлома, когда Хогвартс затянул трещину поверх тонкой ткани мира, в коридорах замка уже шёл человек. Люциус Малфой.       Он знал, что разломы не появляются просто так. И он знал, куда они ведут.       К его сыну.