Глава XIV. флэшбэк. Время забытых клятв

      Иногда воспоминания ускользают из моих глаз и скатываются по щекам, как холодные слёзы, которые я не могу удержать. Они не предупреждают, не зовут меня, но их холодные тени неизменно проникают в душу, оставляя следы, которых не смыть. Каждый раз, когда я закрываю глаза, они приходят. Необычные, израненные, с далеким запахом дыма и земли. Они приходят такими яркими и живыми, как если бы они не были пережиты, а были только что вырезаны из настоящего.       Но иногда воспоминания становятся слишком яркими, как вспышки света, и я не могу их игнорировать. Иногда она настолько реальна, что мне кажется, я снова чувствую её руку в своей, её дыхание рядом с собой. Я даже слышу её смех, когда мы были вдвоём, когда всё казалось простым, чистым и возможным. Но это было до того, как война забрала её.       Я помню, что Гермиона никогда не боялась.       Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. Смерть придет, у неё будут твои глаза. Так всегда говорили. И я верил. Верил, что смерть — это просто вопрос времени, что она в какой-то момент коснется всех. Я никогда не думал, что это случится с ней. Что смерть возьмёт её так, как она забирает всех. Нет, я не мог этого принять. Это было абсурдно. Это было враньём. Потому что Гермиона никогда не должна была умереть.       Я помню, как это началось. Как её смех, её взгляд, её присутствие вскоре стало чем-то более, чем просто частью моего мира. И всё это было странно, я не знал, что с этим делать, как это назвать, но Гермиона стала тем, кого я не мог игнорировать. Она была не просто умной и сильной, она была такой живой, как если бы её свет мог осветить всю тьму этого мира. И всё же я, как всегда, оставался в своей тени — наблюдателем, критиком, врагом. Наша связь начала развиваться постепенно, неясно, как иней, который замерзает на утреннем воздухе, когда солнце ещё не взошло. Мы оба были как два потока — отдалённых, но направленных в одно русло, с каждым движением приближаясь друг к другу, как два края реки, соединяющиеся в одно целое. Но я не осознавал этого, пока не стало слишком поздно.       Гермиона Грейнджер поразила меня своей эрудированностью в первый же год нашего обучения в Хогвартсе. Из-за моего ярого интереса к её персоне мой отец решил сломать мне нос, навязывая ей ярлык «Грязнокровка», который я, конечно же, подхватил. Момент, когда я всё же перестал называть её Грязнокровкой, не был внезапным. Он растянулся на несколько дней, месяцев, может быть, лет. Я бы хотел сказать, что это был осознанный выбор, момент, когда я решил перестать унижать её, но это не так. Это было не решение, а скорее тихая, мучительная трансформация, которую я сам не сразу осознал. Сначала, конечно, было легко. Сказать: «Грязнокровка», как пощёчина по её аккуратному и нежному личику, — это было привычно и удобно. Это было оружие, которое я держал в руке с детства, как волшебную палочку, готовую произнести заклинание в любой момент. Это было просто. Просто и понятно: она была чем-то другим, чуждым и грязным. Она была не как мы. Она была…немногим больше, чем просто очередной слабой точкой в этом мире.       Я начал замечать её. И не просто замечать. Я начал видеть её по-настоящему. Я стал видеть не просто этот светлый и умный образ, не просто того человека, что был всегда передо мной, а человека, который умел бороться, который не сдавался, который не оборачивался назад. Она была сильной, настоящей Золотой девочкой и истинной Гриффиндоркой. И с каждым днём её сила становилась более явной. Я видел, как она растёт. Я видел, как она противостоит всему, что я когда-то считал нормой, как она не прячется, не извиняется за свою истинную сущность, как её кулак прилетает мне в нос на третьем курсе. И, может быть, именно тогда, когда я увидел, как она принимает свою силу, как она несёт её через весь этот мир, я вдруг понял, что для неё не существовало никогда этого «грязнокровия».       Сначала это было как лёгкий удар по моей гордости. Я продолжал смотреть на неё через эту призму, через эту преграду, которая мне казалась неприступной. Я всё ещё пытался вернуть её в тот мир, который был мне знаком — мир, где она была тем, кем я считал её изначально. Но не мог, как бы я не пытался. В один день, когда она посмотрела на меня, когда её взгляд встретился с моим, я понял, что этот взгляд уже не искал какого-либо унижения. Она больше не ждала моей реакции. Она была собой. И в этот момент я осознал, что я больше не смел её унижать и не мог на неё психологически влиять.       Честно, это не было простым решением, не было чем-то, что я просто выбрал. Это был болезненный процесс принятия. Когда я, наконец, понял, что моё слово «Грязнокровка» больше не имеет силы, я почувствовал, как этот ярлык соскальзывает в том числе и с меня, как старые, изношенные одежды, которые больше не подходят. Я стоял перед ней, и в её глазах я увидел не чуждость, не что-то, что стоило бы презирать, а нечто огромное и потрясающее.       Моё молчание стало для меня признанием. Я не сказал ей прямо, что я перестал так думать. Я просто больше не называл её так. Я больше не произносил этого слова, и в этом молчании была вся моя вина. Это было признанием того, что, несмотря на всё, что я когда-то чувствовал, я теперь осознавал, что она была выше всего этого. Она была выше меня, и я не мог скрыться за словами, которые больше не имели значения.       Она была человеком, который не нуждался в моём одобрении или же мнении. Она была тем, кем я никогда не мог бы быть, но стремился быть рядом, хотя бы на одном уровне с её принципами.       Я помню третий курс, как мы начали становиться ближе. В её глазах всегда была искорка любопытства и стремление понять, что скрывается за внешним миром, и я, как всегда, наблюдал за ней. Я не мог не смотреть. Она была слишком яркой, такой невообразимо умной, и я не мог оторвать от неё взгляда. Она была как светлый поток воды в мире, полном грязи и пыли. Я не мог объяснить, почему её присутствие для меня было таким важным.       На самом деле это было смешно — я ведь всё еще дня неё был врагом. Мы не должны были дружить, мы не должны были быть даже на одном уровне. Я был под ярым влиянием своего отца, я был его копией, а она была тем, кто всегда хотел спасти всех, кто всегда верил в свои идеалы, которые не затрагивали других людей. В её глазах я по-прежнему был воплощением всего плохого в этом мире. И я всё это знал, но всё равно не мог оторвать взгляда от неё.       Наши разговоры начинались с банальностей. Это были простые «Доброе утро», когда мы встречались в коридоре, или «Как ты?» в ответ на мои довольно прямые, почти невежливые вопросы. Но я не мог отрицать, что что-то в этих разговорах меняло меня. Она была не такой, как другие. Она не испугалась моей резкой смены поведения.       Потому что я помню, что Гермиона никогда не боялась.       Однажды, на каком-то несчастном ужине, я внезапно зачем-то подошёл к её столу, к их Гриффиндорскому столу. Это не было случайностью. Это было, как внутренняя необходимость. Я подошёл, и на мгновение, прежде чем заговорить, наши взгляды встретились. Мне не нужно было ничего говорить, чтобы понять, что она чувствовала. Это было непонимание. Она смотрела на меня, как будто видела меня насквозь, а я пытался скрыться.       — Ты всегда такая…умная? - я сам удивился, как это вышло, но это было именно то, что я хотел узнать. Как она смогла быть такой, как будто ничего в этом мире не могло её вогнать в тупик. Я не знал, почему я задал этот вопрос. Это просто вырвалось. Она посмотрела на меня, хлопая ресницами и засмеялась, но её смех был не издевающимся. Это был смех, который я никогда не забуду. Он был таким чистым, таким искренним, и от него у меня пронзила какая-то болезненная тоска.       — Нет, - ответила она, и в её голосе звучала лёгкая ирония. — Просто читаю много книг. Могу поделиться чем-то, если хочешь.       И в этот момент что-то в её словах задело меня. Это было не что-то великое, не какое-то откровение. Это было просто простое действие, но в этом было всё. Она предложила мне свою помощь. Она предложила мне что-то, что казалось таким естественным для неё, но таким невозможным для меня. Она не боялась делиться, не боялась мне помочь. Тогда я не знал, что это было первым шагом в нашем пути. Что это было первым моментом, когда мы начали двигаться друг к другу. Я не осознавал, что, стоя перед ней во время чёртового ужина, я искал не просто её помощь, а что-то большее, что-то, что могло бы стать моим спасением.       Так продолжилось наше общение, а я с каждым днём всё больше убеждался в одном: я не мог быть без неё. Я не мог продолжать этот путь, если она не была бы рядом. И хотя я продолжал притворяться, что моментами не замечаю её, но её место в моей жизни становилось неизбежным. Она была тем, кого я искал. Искал из-за слов своего отца, что я должен найти ту, кто будет достойна и любима мной. И она была не чистокровной. Потом случило то, что раскрыло меня ей, как одну из её любимых книг. Зарождение отношений Гермионы с Уизли было не таким ярким, как те, что я пытался построить с ней. Это было, скорее, медленное, не совсем осознанное сближение, как два течения, которые изначально пересекались, но со временем неизбежно сталкиваются, образуя нечто большее.       Я помню, как это начиналось.       Середина третьего курса. Рон и Гермиона всегда были рядом — везде. Он часто выглядел так, как будто ничего не замечал, сидя с ней в коридорах, смехом разбивая тяжёлые тени учебы и реальности. Гермиона всегда смеялась в ответ на его объективно плохие шутки, хотя я знал, что это больше привычка, чем настоящая привязанность. Мне всегда казалось, что Уизли с его простотой и обыкновенной легкомысленностью стал чем-то, что её успокаивало. Может, это была их дружба, а может, просто нечто большее, что они не осознавали — как случается с многими на их возрасте, как с теми, кто находит друг друга в самом начале. Всё выглядело просто, но каждый раз, когда я их видел, когда я наблюдал за ними в Большом зале или на занятиях, я понимал, что что-то меняется. Что-то между ними растёт.       А потом, как обычно бывает, я вмешался.       Не потому что я хотел, а потому что в этом мире — каждый может вмешиваться, если это невообразимо. Если ты видишь, как что-то слишком яркое и красивое, как Гермиона медленно распадается и тонет в личности Уизли, даже не осознавая этого. И я был тем, кто порвал её покой окончательно. Именно в тот зимний день, когда мы все отправились в Хогсмид, всё и изменилось.       Они стояли за оградой, напротив Воющей хижиной, где снег падал мягкими хлопьями. Рон, как обычно, пытался что-то шутить, а Гермиона с лёгкой улыбкой смотрела на него, предлагая подойти ближе. Она, как всегда, ставила свои мысли в приоритет, пока её каштановые волосы не покрылись снегом, и её взгляд не был поглощён этим новым миром. Я не мог этого больше терпеть. Злость и ревность вырвались наружу, и, хотя я не знал, что именно она для меня значила в тот момент, я просто не мог не вмешаться. Я знал, что это глупо. Но когда ты на грани — ты начинаешь действовать не по правилам.       — Выбираете более удобное любовное гнёздышко, некий дом мечты? - я скользил в окружении Крэбба и Гойла по склону, пытаясь сдержать всё негодование, что рвалось наружу. — По-моему твоей семье, Уизли, одной комнаты хватит на всех, - я искренне не мог удержаться, в этот момент мои слова звучали как яд. Мы все стояли рядом друг с другом, и я не мог не посмотреть на неё. — Ты всегда пыталась искать смысл в каждом мелком слове, в каждой улыбке, но разве ты не видишь, что он просто не понимает тебя? Он не может. Его голова занята чем угодно, но не твоими словами и не твоими знаниями, он не видит мира вокруг, а ты вечно тянешь его за собой, как если бы это было нормой.       Гермиона сразу повернулась ко мне, её глаза, полные возмущения и недоумения, встретились с моими. Она не могла понять, почему я вмешиваюсь. Но в этот момент, в ту самую секунду, когда её взгляд зацепился за мой, я почувствовал, как всё меняется. Она не любила его так, как я думал. Она была с ним, потому что это было проще. Потому что это было безопаснее. А вот я был другим разговором.       Рон, конечно, ничего не сказал. Он был тем, кто всегда терялся, когда происходило что-то большее. Он знал, что она могла быть с ним, но его слова не могли коснуться её так, как мои. Моё вмешательство было точным, болезненным, как шип, воткнувшийся в сердце её уверенности.       И с того самого момента всё изменилось. Гермиона и Уизли начали держаться друг от друга на расстоянии. Это было не сразу заметно, но постепенно её взгляды становились менее уверенными, её слова — менее точными. Она всё больше замыкалась в себе. Это было как разрыв, который я не увидел сразу, но который почувствовал. А потом всё стало ясным. Она начала тянуться ко мне.       На седьмом курсе всё стало более отчаянным и очевидным, уже для всех. Всё было так напряжено, но в то же время очень нежно. Что не было ни одного дня, чтобы мы не чувствовали эту войну вокруг, но чувствовали связь друг с другом. Мы были ближе, чем когда-либо, и в какой-то момент я понял, что она стала всем для меня. И тогда, когда я понял, что не могу позволить себе потерять её, я сказал ей те слова, которые терзали меня так долго. Тогда я впервые сфотографировался на фотоаппарат Колина Криви вместе с ней.       Но война не дала нам чуть больше времени.       Вихрь войны кружил вокруг нас, как смерч, не оставляя ни спасения, ни пощады. Полевые госпитали были переполнены, заклинания сыпались из всех сторон, и земля под ногами дрожала от мощных ударов темной магии.       Она больше не была похожа на ту, которую я всегда помнил. Её волосы, ранее такие ухоженные и аккуратные, были грязными и спутанными, а лицо, покрытое пылью, казалось, утратило ту прежнюю невинность, которой она обладала раньше. Её глаза, полные боли и усталости, но всё же излучающие силу, встретились с моим взглядом. Гермиона стояла в разрушенном коридоре Хогвартса, когда пыль и дым окутывали её фигуру, она была одна и она оставалась стойкой, как всегда. Я нашёл её первым. В её руках, под тусклым светом заклинания, мерцали раны, а её лицо было покрыто пылью. Глаза — отражением всего, что она пережила за последние дни. В глазах её был тот же огонь, что и всегда, но теперь он стал тусклым, будто этот мир забрал слишком много. Я уверенно шагал по разрушенным коридорам, пока черная мантия окутывала тело, а маска Пожирателя смерти скрывала её любимые и родные черты лица, которые Гермиона помнила. Я провел палочкой по маске, заставляя её исчезнуть и предстать перед ней без любой скрытности. Я также незамедлительно снял с себя капюшон, продолжая медленно шагать в её сторону.       Наблюдая за каждым моим шагом, она всё больше понимала, что я не был тем самодовольным, язвительным и открытым Малфоем, каким был раньше. Каким она меня помнила. Душа претерпела такую боль и такие муки, что она ощущалась на каждом моему чёртовом шаге. Я стоял перед ней, с трудом оставаясь человеком, по-прежнему её человеком.       В этот момент я сделал то, о чём не жалею по сей день. Я сделал шаг вперёд, и моя рука сжала не просто палочку, а что-то гораздо более важное — кольцо. Это кольцо было её судьбой, нашей судьбой. И, возможно, это был самый важный момент в её жизни, я действительно был готов встретиться с ним, и был готов к последствиям этого выбора. Я прекрасно знал, что этот выбор может стоить нам жизни, что даже после этого всё изменится. Но я действительно не мог больше молчать.       — Гермиона, - голос был настолько хриплым, что она едва ли его услышала, но это было неважно. Она могла почувствовать это. В каждом слове, в каждом моем дыхании. Она не двигалась, а её глаза встретились с моим взглядом. Это было не просто желание. Это было больше. Это было всё. Всё, что я мог ей предложить. И, как ни странно, это было то, чего она на самом деле хотела. — Гермиона, я… - слова сбивались, как будто каждый из них отнимал у меня остатки силы. — Я не могу представить себе мир без тебя. Я не могу думать о том, что случится со мной, если ты уйдешь. Я не могу оставаться в этом мире, где тебя нет.       Её прекрасное лицо было скрыто под пылью и кровью, но она медленно подошла ближе. она не знала, что сказать, она не знала, что делать, но она чувствовала меня. Чувствовала мои страдания и боль. Она не могла сказать «нет», не могла отвернуться, потому что она была со мной, и она знала, что неважно, какой мир ждёт нас впереди — этот момент был наш. Только наш. И она молча кивнула.       У меня была тогда рана под рёбрами, и я с трудом встал на колени, аккуратно дотрагиваясь до её пальцев с удивительной для себя нежностью, которая контрастировала с жестоким миром вокруг. Я достал золотое обручальное кольцо моей семьи, которое передавалось из поколения в поколение. Оно сверкало в тусклом свете ярким золотом и казалось, что мир вокруг на время замер. Я почти не мог дышать. Сердце впервые колотилось, как если бы душа рвалась на части, и я не мог остановить это, как бы не пытался.       И я осторожно надел кольцо на её палец. Это было так трогательно, так важно для меня, что мои глаза неосознанно заполнили слёзы, я впервые заплакал перед ней. Я не мог сдержать их, как бы не старался. Это кольцо, на её руке, которое было символом всего, что мы вдвоем пережили. Символом всего, чем мы стали друг для друга. Я заплакал, потому что не знал, как продолжить. Я был готов к этому моменту, прокручивал в голове этот сценарий, но я не готов был потерять её, не готов к тому, что мы могли не пережить этот момент.       Плечи дрожали от боли, я опустил голову, прижимая её руку к своему лицу, как если бы это был последний момент, который я мог почувствовать. Я вижу её — её лицо, её взгляд. Тот момент, когда она смотрела на меня, не видя страха, как если бы ничто в этом мире не могло её остановить. Она никогда не боялась. Гермиона никогда не боялась. Страх был ей чужд, он не мог проникнуть в её душу, так как её сила исходила из её самой сущности. Даже в самые тёмные моменты войны, когда вокруг нас был лишь прах и боль, её вера в свет оставалась непоколебимой. И её любовь…её любовь была тем огнём, который горел в её сердце, освещая всё вокруг.       — Я люблю тебя, Гермиона. Больше, чем эту гребанную жизнь.       Я знаю, что она могла стоять перед опасностью, перед смертью, перед всеми теми, кто хотел поглотить мир, и её сила была настолько естественной, она была такой, к чему я привык, что другие не могли не следовать её примеру. Она не была безрассудной. Нет. Она была эмоционально развитой, потому что знала, что, несмотря на весь этот мир, который мог разрушить их, она могла сделать всё, чтобы защитить тех, кого любила.       Я помню тот день, когда мы стояли у разрушенных стен Хогвартса. Мы потеряли столько друзей, столько братьев и сестёр по судьбе, но она была рядом. Она была рядом, и её вера была несломленной. Даже в тот момент, когда смерть не казалась далёкой, когда разрушение, война, всё это стало частью её, она не дрогнула. В этот момент я помогал ей выйти из разрушенных останков Хогвартса, шаг за шагом покидая те руины, которые были когда-то домом. Здание, поглощённое пеплом войны, стояло как памятник гибели и отчаяния. Вокруг простирался разрушенный мир: земля, изрытая следами сражений, стёртые очертания прошлого. Воздух был тяжёл и пыльный, напоённый запахом сгоревших деревьев и тёмной магии, ещё витавшей в воздухе. Но несмотря на всё это, я был с ней.       Трава под ногами была мокрой, как если бы всё, что осталось от мира, не смогло бы восстановить свой цвет. Было чувство, как эта травяная зелень пропитывает мои ботинки, как она проникает в самое сердце, словно напоминание о том, что жизнь продолжалась, несмотря на смерть, несмотря на разрушение. Я часто смотрел на неё, а она молча шла рядом, и всё вокруг казалось призрачным.       В этот момент, когда мы шли по разрушенной земле, когда шаги звучали эхом среди трупов и обломков, я почувствовал, как всё внутри замерло. Я каждую секунду замедлял шаги, потому что что-то было действительно не так. Конечно я знал, я догадывался, что они не могут просто отпустить меня. Я знал, что они не могут дать мне уйти. Всегда знал, что есть те, кто никогда не отпустит меня — даже если я стоял с ней, даже если я выбрал свет.       И, как если бы мир вокруг них сжался в один момент, они почувствовали это, вдвоем. Эти холодные, ледяные существа, которые рвались в их сторону, не имея лица, не имея души — дементоры. Их тени сливались с ночным воздухом, становясь всё более отчётливыми, как если бы сами они были воплощением тьмы, страха и предательства. Они не могли забыть. Они не могли забыть, что Драко Люциус Малфой выбрал другую сторону. Он предал Волдеморта, он осмелился шагнуть из тени. И дементоры — как дети Тёмного Лорда — приходили за ним. За тем, кто стал предателем. За тем, кто больше не был одним из них.       Драко почувствовал холод, который проникал глубоко в его душу. Он знал этот ужас. Он знал, как это — быть пойманным в ловушку дементоров. Он знал, что их присутствие вызывает в человеке самые тёмные воспоминания, самые глубокие страхи. И он чувствовал, как его тело снова сковывает лёд, как его душу, когда-то полную гордыни и уверенности, охватывает тень предательства. Малфой был осуждён. Он знал это. И в этот момент, когда дементоры начали приближаться, он повернулся к Гермионе с одним лишь жестом — он не мог ей помочь. Он не мог ни сражаться, ни убежать. Он не был готов.       — Гермиона… - его голос был тонким, почти невесомым, как дыхание, и в нём был весь тот ужас, который он не мог скрыть. — Они…они пришли за мной.       Грейнджер посмотрела на него, её глаза полны тревоги, но в них была и решимость. Она знала, что она должна действовать. Гермиона не могла позволить ему быть поглощённым этими демонами из тьмы, несмотря на все, что было. Она не могла потерять его. Даже если этот мир был создан для того, чтобы разорвать их, она не могла позволить, чтобы его душу забрали.       — Не смей их бояться, - её голос был твёрдым, как никогда. Девушка сделала шаг вперёд, поднимая палочку. Она не могла колебаться. Она не могла позволить страху взять верх. — Экспекто Патронум! - Гермиона выкрикнула заклинание, и в тот же миг воздух вокруг них наполнился светом. Сначала слабым, затем всё ярче и ярче. Силы, которые Гермиона вложила в свой Патронус, наполнили всё вокруг сиянием, которое разгоняло тьму и холод. И вот из луча света, как воплощение её души, появилась её выдра.       Её выдра была не просто защитой — она была частью самой Гермионы. Она была яркой и стремительной, её тело ловко пронзало воздух, отражая всё светом. Каждое её движение было решительным, и каждое касание света прогоняло тьму, оставляя за собой лишь чистоту и силу. Она взмыла в воздух, окружая их обоих, создавая купол из света, который с каждым моментом становился только ярче.       Малфой стоял, немеющий от удивления. Он никогда не умел вызывать Патронус, он не знал, что есть такое заклинание. Драко видел, как её Патронус сражается с дементорами, как выдра сжимает их тени, отгоняет их своим светом. Она защищала его. Она была его защитой. И в этот момент, находясь под её светом, он чувствовал, как всё в нём меняется. Все его страхи, все его сомнения исчезли. Он был готов. Он был готов быть с ней, несмотря ни на что. И даже если тьма окружала их, она была их светом. Она спасала его.       — Гермиона… - его голос был полон благодарности, полной признательности и любви. Он смотрел на неё с таким взглядом, что её сердце чуть не разорвалось от того, что она была с ним, что она сражалась ради него.       Её выдра продолжала драться, её свет разгонял дементоров, каждый из которых отступал, но Гермиона знала, что их ещё слишком много. Она знала, что она должна держать этот свет. Она должна их прогнать, пока не осталось ни одного. С каждым движением её Патронус становился всё мощнее, а её сердце — всё сильнее. И именно в этот момент, зная, что Драко ничем не может ей помочь, она почувствовала его пальцы на своих. Он поддерживал её и не отпускал ни на секунду, бегая взглядом по небу, следя за каждым движением выдры.       Когда последний дементор исчез, растворившись в свете, Гермиона опустила палочку. Её силы были на исходе, но она чувствовала, как её любовь к Драко, её воля, её свет всё ещё горят внутри неё. Она повернулась к нему, и их глаза встретились. Девушка смотрела на него, в его глазах был тот же свет — свет, который не исчезал.       На моей памяти в её голосе никогда не было страха. Это была уверенность, которой не было у большинства из нас. И её уверенность передавалась другим. Она была лидером не потому, что вела за собой, а потому, что её свет был заразителен. Я видел, как Гарри, Рон и все остальные следовали за ней, зная, что она найдёт способ, что она всегда найдёт выход. Гермиона была тем, кто верил в них всех.       Небо над нами было затянуто мрачными облаками, словно сама природа поняла, что происходит, и согласилась с этим, предвосхищая катастрофу. Ветер принес запах разложения и гари, и даже трава, когда-то зелёная и полная жизни, теперь была выжжена и искорёжена, как все вокруг. В эти последние моменты я догадываюсь, что Гермиона ощущала, мир вокруг неё рушится, а на её плечах лежит тяжёлое, но неизбежное решение. Её сердце сжималось от боли, от страха, от осознания, что они проигрывают. Война была проиграна, а Волдеморт — побеждал.       Она вновь повернулась ко мне, и её взгляд был полон отчаяния, я навсегда запомнил его. Война не спрашивала, война не прощала, и сейчас её душу наполняло горькое ощущение, что в этот момент всё, что мы могли сделать, — это отпустить друг друга, чтобы спасти других.       — Драко… - её голос был тихим, почти шепотом, но в нём звучала вся её боль. — Я…понимаю, что нам не победить. Но ты должен помочь им, Гарри и Рону. Они сейчас одни, там. Они сражаются с Волдемортом. Я не могу оставить их. – её слова были как удар, как нож в сердце. Гермиона не могла больше стоять и ждать. Она не могла оставаться здесь, в этом месте, и смотреть, как всё рушится, когда её друзья, её любимые, в опасности. Но, говоря эти слова, она чувствовала, как её сердце рвётся на части. Как её душу опустошает осознание, что ей придётся покинуть меня.       Я стоял, словно парализованный, моя рука сжимала её пальцы, и я смотрел ей прямо в душу, не скрывая своего страха. Этот страх был такой сильный, что душа буквально глотала воздух. Я не знал, как отреагировать, как быть, но я просто не мог её отпустить. Я не мог поверить, что снова могу потерять её.       — Нет, ты что, нет, - голос срывался, и в нём было что-то болезненное, что-то, что заставляло её сердце разрываться на куски. — Я только нашёл тебя, я только почувствовал, что ты здесь, что ты рядом. Я не могу тебя оставить. Я не могу, это невыносимо. - пальцы продолжали сжиматься вокруг её руки, словно пытаясь удержать её, не дать уйти. Я эгоистично не мог позволить ей убежать в тот момент, когда она была моей последней опорой, моим светом. Я помнил, как она сражалась ради меня, как её Патронус защищал от тени. Я помнил её слова, её силу, её любовь. Я не мог её потерять.       Гермиона чувствовала, как её сердце разрывается от боли и любви. Я верю, что она не могла оставить меня, но она знала, что должна. Не могла позволить мне поглотиться этой тьме, этим страхом. В её глазах была решимость, она взяла мою руку, и с силой разжала её.       — Драко, ты не понимаешь. Я не могу остаться здесь. Я не могу смотреть, как они погибают, а ты должен помочь им, прошу. - её голос дрожал, но я знаю, что она не могла позволить себе слабость. Она должна была идти. — Я буду в порядке. Я обещаю. Ты и так сделал для меня всё. Ты нашел меня. Ты дал мне силу и причины жить. Ты дал мне надежду. Теперь я должна помочь тем, кто рядом.       Мои руки дрожали, было ощущение как мой страх становится её собственным. Она понимала, как больно это слышать. Но она, в свою очередь, должна была быть спасением для других и для него.       — Ты обещаешь мне, что всё будет хорошо? - голос был почти неслышным, как если бы я сам не верил своим словам, но верил в неё. — Ты обещаешь, что ты вернёшься ко мне? Поклянись мне, Гермиона, - её сердце замирало, я видел это по её глазам. Она смотрела на меня, а её глаза наполнились слезами. Сколько раз она мечтала, чтобы война закончилась, чтобы всё было как раньше. Но теперь, в этом моменте, она знала, что не может ждать.       — Обещаю, - её ответ был тихим, но твёрдым. — Я клянусь, что мы будем вместе. После всего этого, когда всё закончится, мы будем вместе.       С этими словами она оторвала свою руку, с огромной болью. Она сделала шаг назад, её ноги стали неуклонно двигаться вперёд. Каждый её шаг был труден, каждый шаг отнимал у неё силы, потому что, покидая меня, она теряла часть себя. Но она знала, что так должно быть. Она знала, что они оба не смогут победить, если не сделают этот последний шаг. Я до последнего стоял на месте, рука всё ещё тянулась к ней, но я должен был её отпустить. Наблюдал, как она удаляется, как её фигура растворяется в тумане и дыму, как её свет уходит в сторону леса, в сторону битвы, в сторону тех, кого она должна спасти. Я хотел бежать за ней, хотел закричать, но понимал — она уже приняла решение. И я должен был верить в неё, как она верила в меня.       Когда Гермиона исчезла в лесной тени, я почувствовал, как сердце опустошается. Но в этой пустоте была яркая искра надежды. Надежды, что всё будет хорошо, что она вернётся. Надежды, что после этого ада, после всего, что мы пережили, мы будут вместе.       — Я люблю тебя… - слова были тихими, едва слышными, но в них было всё, что я мог тогда сказать. Всё, что я мог тогда почувствовать.       Сдирая с себя мантию Пожирателя, я развернулся, побежав в сторону битвы, в сторону Гарри и Рона, готовый сделать всё, чтобы помочь им. Потому что она так хочет. Потому что она так просила. И в этот момент я знал: любовь будет сильнее всего. Даже сильнее этой войны.       Но как же я ошибался, когда прижимал её к себе в последний раз, когда наши руки переплелись, а её дыхание стало слабым, я понял, что, несмотря на всю её силу, даже она не могла бороться с этим. Даже её свет, её вера, её любовь не смогли остановить саму смерть.       Тёмный лес сжимал её со всех сторон, как ядовитая паутина, опутывая её чувства, лишая дыхания, оставляя лишь тень боли и страха. Каждый шаг был тяжёлым, каждое дыхание — как последняя попытка сбежать. Но куда бы она ни шла, чем дальше, тем больше чувствовала, как что-то рушится внутри неё. Гермиона знала, что она не вернётся. Знала, что этот лес, эта ночь, эти руны — всё вело к той самой черте, за которой она уже не сможет вернуться. Не к Драко. Не к своему будущему. Не к тому, что она так любила. Она бежала, и её сердце, разрывающееся от боли, било в груди с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется. Страх. Страх того, что она не успеет. Страх того, что всё, что она сделала, не будет достаточно. Страх того, что она не сможет сдержать обещание, данное ему, что не сможет вернуться, чтобы сказать ему, как сильно она его любит. Когда она подошла к старому дубу, её рука на мгновение замерла, а взгляд скользнул по его коре, как по какой-то древней карте, которая вела к судьбе. Она знала, что это было опасно, что такие магические ритуалы, такие руны могли повлечь страшные последствия.       Но она также знала, что только так, только с помощью этой силы она могла изменить судьбу, повернуть время вспять и остановить Волдеморта до того, как он снова обрёл силу. Но почему-то ей стало так тяжело. Почему-то руны, которые она должна была вырезать, теперь казались ей настолько страшными.       ᛁ Ithur — Узел сердца, ᚠ Fara — Разорванная нить, ᛞ Darg — Погасшее сердце, требующее жертвы.       Каждая из этих рун была как частица её собственной души. Она чувствовала, как её жизнь становится частью этого древнего ритуала, и, вырезая каждую линию, она теряла часть себя, как если бы с каждым движением она теряла и часть будущего, которое она могла бы иметь с Драко. С каждым шагом её рука дрожала сильнее, и воздух вокруг неё становился всё холоднее.       Больше не будет его. Больше не будет нас.       Гермиона чувствовала это, каждую клеточку своего тела. Тот факт, что она не сможет вернуться, не сможет сказать ему, как сильно любит его. Что никогда не сможет обнять его, не сможет вновь почувствовать его руки, его тепло. Она не сможет сказать ему, что он — единственная причина, по которой она живёт, и что, несмотря на всё, несмотря на весь этот мир, он был её спасением. Но теперь это было потеряно. Всё потеряно.       Как только она вырезала последнюю руну, она почувствовала, как что-то тёмное, как тень, сжала её сердце. Это был момент, когда она поняла, что не выживет. Она не успеет вернуться. Заклинание, которое она начала, было слишком сильным. И всё, что она сделала, всё, что она оставила, будет исчезать с каждым её вздохом.       В этот момент, когда её сознание уже начало смутно меркнуть, как только она поняла, что время ушло, и её надежда на спасение была пуста, Грейнджер почувствовала, как что-то стянуло её в сторону. Её тело, расколотое от боли, от усталости, уже не могло сопротивляться. Она попыталась подняться, но сила, которая повалила её, была слишком велика. И вот оно — то, чего она так боялась.       Он пришёл. Люциус Малфой.       Его лицо, холодное и жестокое, появилось перед ней, как кошмар, которого она не могла избежать. Он стоял, как смерть, которая пришла за её жизнью, за её светом, за её светом, который мог бы победить тьму. Мужчина не был в этом лесу случайно. Он знал о её поисках, знал, что она делает. Он знал, что она может изменить всё, и именно потому он был здесь — чтобы не дать ей завершить этот ритуал.       — Скажи, ты думала, что сможешь остановить Тёмного Лорда? - его голос был сухим, наполненным презрением и усталостью. — Ты думала, что можешь быть важнее всего этого? Твоё место не здесь, Гермиона.       Девушка пыталась встать, но её ноги не слушались её. Она была слишком слаба после битвы с Дементорами, после того, как её силы были исчерпаны. Заклинание Люциуса было слишком мощным. Она не могла сопротивляться.       — Ты думаешь, что я не знаю, что ты для него значишь? - его слова были жёсткими, но в них была скрытая угроза. — Драко… я знаю, как он тебя любит. Но ты не можешь изменить будущее, грязнокровка. Нарцисса сейчас подвергается пыткам, пока я ищу тебя. - и вот, когда Грейнджер увидела его палочку, его лицо, когда она почувствовала, как боль пронзает её тело, она поняла — всё, что она сделала, не имеет значения. Она не успеет вернуться. Она не успеет сказать ему те слова, которые так долго носила в сердце. — Я лучше пожертвую твоими чувствами ради того, чтобы сохранить свою семью, - продолжал Люциус, не замечая её боли. Он сделал шаг вперёд, и его магия снова ударила по ней. И она почувствовала, как её нога ломается, как её тело, её кости разрушаются. Крик, вырывающийся из её груди, был полной и окончательной расплатой за её попытки изменить будущее. Она не могла больше двигаться. Она была беспомощной.       И в этот момент, когда её тело уже не слушалось, когда она ощущала, как её сознание тонет в темноте, она ощутила лишь одно: она не вернётся к Драко. Она не скажет ему, как сильно она его любит. Она никогда не обнимет его, не почувствует его руку на своей. Она никогда не скажет ему, что он был её светом в этом мраке.       Девушка почувствовала, как всё вокруг неё темнеет, как последняя искорка жизни уходит. Она знала, что это конец. Но самое страшное было то, что, несмотря на весь этот ужас, несмотря на её муки, она не могла остановить свою судьбу. И в глубине души Гермиона понимала — всё, что она сделала, было напрасно. Всё, что она чувствовала, всё, что она строила, оно исчезло. И с этим исчезла её последняя надежда в лице Драко.       Тьма уже сгущалась, но для Драко всё было ясно. Он знал, что, несмотря на весь ужас вокруг, всё, что ему нужно было сделать, — это сражаться. Малфой не мог вернуться, не мог стоять в стороне. Гермиона была его светом, его надеждой, и именно её любовь придавала ему силы идти туда, где темные заклинания разрывали воздух, а жизнь висела на волоске.       Когда он появился на поле битвы, его сердце сжалось, но он не мог отступить. Волдеморт и его последователи были там, но было и нечто большее. Он знал, что теперь, с этим кольцом на пальце, с обещанием, данным Гермионе, он должен был найти своё место в этом хаосе. Всё, что было до этого момента, казалось туманом, неважным, потому что она была его будущим. И именно это чувство, именно её любовь позволяли ему действовать с невероятной решимостью.       Гарри и Рон сражались, их палочки свистели в воздухе, отражая свет и тьму в том переплетении магии, что определяло судьбу этой войны. Когда Драко приблизился, он заметил, как их взгляды пронзили его, как будто они не верили своим глазам, но он не мог остановиться. Он знал, что они не примут его в начале, но теперь это не имело значения. Он был здесь, чтобы помочь. И ему нужно было это сделать.       — Ты пришёл! - Гарри выдохнул, его палочка была наготове, а глаза все ещё полны недоверия, но не страха. Он видел, как Драко движется к ним. Они были здесь, на одном поле, против Волдеморта, и он всё же решил сражаться на их стороне.       — Я не мог оставить вас, Поттер. И не мог оставить её, - его голос был спокоен, в нём звучала тяжесть, которая не могла скрыть всего того, что он чувствовал. Он был не просто бойцом здесь. Он был здесь, потому что знал, что именно сейчас их союз может изменить ход этой войны.       Рон, оглядываясь на Драко, всё ещё был насторожен, но чувство беспокойства оставило его, когда он понял, что не было другого выбора, кроме как верить в него. Они оба знали, что никакие магические различия больше не имели значения. Они все были здесь, на одной стороне. И они все должны были победить.       Сражение продолжалось. Волдеморт был как змей, уклоняющийся от их атак, его заклинания оставляли пепел в воздухе, его глаза горели ярким огнём, но он не мог справиться с этим. Он не мог уничтожить всех. Гарри и Рон работали как единое целое, их сила и верность друг другу создавали невидимую преграду. А Драко был их щитом, его заклинания отражали атаки, создавая защиту для своих новых союзников.       — Ты прав, мы должны это сделать! - крикнул Рон, выстрелив заклинанием в сторону Волдеморта. — Только если объединим силы, мы победим!       Каждое слово, каждый жест, каждый выстрел наполнял их решимостью. Они чувствовали, что победа близка. Но когда казалось, что всё уже решено, когда заклинания Волдеморта стали слабеть под натиском их атак, его смех прозвучал как раскат грома, его лицо исказилось от ярости.       — Всё кончено, - пронзительный голос Волдеморта прорезал воздух, и его слова были как нож в сердце. — Вы думаете, что смогли победить? Грязнокровка мертва. Она мертва. Ваша угроза испепелена! Больше никто не попытается изменить прошлое, потому что единственная ведьма, что могла повлиять на прошлое - была убита!       Эти слова — они ударили в его грудь, как молния, заставив его сердце обрушиться. Драко замер. Гермиона… мертва? Она не могла быть мертва. Он чувствовал её рядом, её любовь, её свет. Он не верил этому. Это было невозможно.       Он оглянулся на Гарри и Рона. Их лица были ошарашены, они стояли в оцепенении, осознавая, что последний шанс на победу пропал. Но одновременно в их глазах была пустота. Тени сомнения. Они почувствовали это. Гермиона не была больше здесь. И теперь они все стояли, не зная, как двигаться дальше.       Драко посмотрел на своё кольцо. Его пальцы сжались вокруг обручального кольца, которое он получил от Гермионы. Оно было как обещание, которое он не мог забыть, как свет, который ещё горел в его душе. И он знал: она не мертва. Она не могла быть мертва.       Он должен был найти её. Он обязан был это сделать.       Его грудь сжалась от боли. Он понимал, что сейчас не будет больше времени, что он должен уйти. Он должен найти её.       — Я… я должен идти, - сказал Драко, его голос был полон отчаяния, но также и решимости. — Я не могу здесь остаться! Я должен её найти!       Он не ждал ответа от Гарри и Рона. Он срывался с места, его ноги несли его в сторону леса, в ту сторону, где она исчезла, где её свет, её любовь, её сила привели его к этому моменту. Он не мог позволить себе думать о том, что он может её потерять. Он не мог потерять её.       Ты не уйдёшь от меня, Гермиона. Ты вернёшься, ты найдёшь меня, и я найду тебя. Ты поклялась мне.       Но когда пыль от битвы поднялась, когда магия Волдеморта потускнела, Рон внезапно отлетел назад, ударившись о мост, как если бы мощное заклинание отнесло его в сторону. Он выжил, но в его глазах был тот же ужас, который Драко ощущал в своём сердце. Драко не мог больше ждать.       Он побежал. Вперёд. В ту сторону, где тьма ещё не поглотила её, где она могла быть.       Малфой молил все высшие силы, чтобы он успел её найти. Чтобы она была жива. Чтобы всё было хорошо.       Она должна быть живой. Я должен её найти.       Он не знал, что будет дальше, не знал, как всё закончится, но в этот момент, в эту секунду, он не мог ничего другого сделать.       Драко не замечал, как его ноги почти не касались земли. Он бежал, его тело двигалось автоматически, как если бы само время стало его врагом, отнимающим последнюю надежду. В его голове не было места для мыслей — только одно: найти её, вернуть её. Он знал, что она не могла быть мертва. Не могло быть такого, чтобы она ушла так, не оставив следов, не оставив его с этим пустым ощущением, которое теперь пожирало его изнутри. Мама... она говорила мне, что она защитит её, что её любовь и сила дадут Гермионе шанс выжить. Она обещала, что она будет рядом, что она найдет способ защитить ту, кто была важнее для меня, чем кто-либо другой. Нарцисса была последней надеждой, её сила была мне известна, её тайные манипуляции с Волдемортом — её умение влиять на ход событий. Она могла сделать что-то, чтобы Гермиона осталась жива. Я верил в это, Я должен был верить.       Я помнил её слова, её уверенность, её взгляд, когда она говорила: "Я не позволю, чтобы её коснулась тень. Я сделаю всё, чтобы она была в безопасности." Это была последняя надежда — верить в свою мать. Я обязан был верить. Ведь если бы она не защитила её, если бы она не смогла вмешаться, тогда я не знал, как дальше жить и мать тоже это понимала. Ведь именно Нарцисса была связующим звеном, той женщиной, которая, казалось, могла что-то изменить, как будто её слова могли повлиять на судьбу всей войны. Но всё это оказалось ложью. Ложью, которая умирала в моей груди, как будто кто-то рвал её на части.       В момент, когда он ворвался в тёмный лес и увидел её, он понял, что не было ни защиты, ни помощи, ни спасения. Её тело лежало у дерева. Оно было полуживым, полумёртвым, ломанное, разбитое, словно последняя искорка жизни была вырвана из неё. Её лицо было покрыто грязью, а губы — кровоточили, как после удара. Волосы её были спутаны, но даже в этом состоянии, она оставалась такой же красивой, такой же невероятной. Теперь же её руки были изломаны, её тело лежало бездыханно. Её глаза едва ли могли открыться, и это был момент, когда Драко понял, что всё, что он знал, всё, что он чувствовал, просто… рухнуло. Пропало. Больше не существовало.       Сначала он не мог поверить. Он не хотел верить. Это была какая-то ошибка, какой-то кошмар, в котором он не мог быть. Его дыхание перехватило, а сердце словно превратилось в лёд. Драко опустился на колени рядом с ней, его руки дрожали, когда он прикасался к её лицу. Она была такой холодной. Такой чуждой. Она была… почти мертва.       Он не мог этого понять, не мог принять. Это было невозможно.       Он потряс её, схватил её за плечи, пытаясь влить в неё хоть что-то. Он должен был вернуть её. Он должен был. Но ничего не происходило. Её тело было изранено, не было ни дыхания, ни пульса. Она уходила. Она уходила навсегда, в тьму, в пустоту, в небытие. И это было единственным, что он осознавал в этот момент.       Предательство.       Боль.       Его мать — та, кто обещала ему, что она защитит её, та, кто обещала, что Гермиона будет в безопасности — обманула его. Она не смогла. Она не защитила. Она не остановила эту судьбу. И теперь, с каждой секундой, с каждым взглядом на её беспомощное тело, Драко чувствовал, как его мир рушится. Он никогда не думал, что это будет так. Он не знал, как пережить это. Как жить с тем, что она ушла, и что он ничего не мог сделать.       Она была его миром.       И вот теперь, когда он смотрел на её лицо, на её безжизненное тело, он понимал, что не существует будущего без неё. Не существовало возможности, в которой она была бы рядом. Всё, что он мог почувствовать, было это — пустота, которая проникала в каждую клетку его тела.       Тот мир, в котором они могли бы быть счастливы вместе, в котором они могли бы жить, строить будущее теперь был разрушен. Он не мог больше ничего обещать. Он не мог вернуться к той Гермионе, с которой мечтал быть.       И тогда он понял, что это не просто война. Это не просто была борьба между тьмой и светом. Это было нечто личное. Это была его утрата, его конец, его падение. Он сел рядом с ней, не в силах сдержать слёзы. Он чувствовал, как мир вокруг него замер, как каждая частичка его тела поглощалась этим ужасом. Драко кричал, как загнанное и раненное животное, что скорбит по утрате о прошлом.       Тьма вокруг него сгущалась, но в этом мраке не было света. Тот свет, которым она была для него, исчез.       Он обнял её, как если бы мог вернуть её к жизни хотя бы через своё прикосновение, и на мгновение ему казалось, что она откликнется, что она посмотрит на него, что они смогут быть вместе. Но её тело оставалось холодным.       Гермиона была мертва.       Его любовь была мертва.       И он остался один. В этом мертвом мире.       Её лицо, когда-то полное огня и решимости, теперь в моей памяти было скрыто пылью и кровью. Я помню, как она была ярким светом, который освещал все тёмные уголки этого мира, но теперь этот свет тускнеет с каждой секундой, и я не могу ничего сделать, чтобы его вернуть.       И теперь я знаю, что всё это — лишь память. Только память о ней. Как ледяные слёзы, которые я не могу удержать, когда вспоминаю, как она смотрела на меня в тот момент, когда все закончится. Гермиона никогда не боялась, но она не смогла избежать своей судьбы. И я не смог уберечь её.       Её смерть — это моя вина. Я не смог её защитить. Я не смог её спасти. Я отпустил её на верную гибель.       Поэтому я часто возвращаюсь к тем моментам, когда она была рядом. Когда её смех был живым, когда она была настоящей. Я держу эти воспоминания, несмотря на боль, несмотря на её отсутствие, потому что это всё, что у меня осталось. Печальные следы, которые невозможно стереть. И мне не хватает её больше, чем я когда-либо думал.       Она никогда не боялась. Но сейчас, когда её нет, я боюсь, что никогда не смогу забыть и отпустить её вновь.