Глава XX. Раб своей любви

      Прошло три с половиной месяца с того момента, как мир погрузился в бесконечную тьму.       В сердце зимы — самое холодное и беспощадное время, когда страх обвивает душу, а свет исчезает, словно его никогда и не было. В этом мрак под названием война прятались те, кто когда-то был готов бороться, но теперь лишь выживал.       Поместье Блэков стало их укрытием, но это не было безопасным пристанищем. Здесь, среди мраморных стен и шепотов, которые иногда казались громче, чем удары молнии, они чувствовали, как воздух становится всё более тяжёлым, как сама тень, что поглощала мир за стенами, начала затягивать и их.       Сириус, в своём доме, как никогда раньше, ощущал каждый угол, каждую старую вещь, полную боли и старых воспоминаний. Он держал детей в безопасности и изо всех сил пытался не допустить, чтобы тьма затопила и их душу.       Война, что катилась с неумолимой скоростью, не щадила никого.       Реки крови текли по улицам, а воздух был насыщен не только запахом смерти, но и отчаянием. Он начинал с того, что знал, что точно разрушит. Мудрые были повержены первыми, те, кто пытался дать отпор, вскоре исчезали в бездне. Волдеморт превращал каждое поле сражений в кладбище, а города, когда-то полные жизни, теперь стали туманными пустошами, где даже тени казались чуждыми.       С каждым днём его влияние росло, и не было ни одного места, где можно было бы почувствовать себя в безопасности. Он захватывал страны одну за другой, направляя Пожирателей смерти на любую цель, не разбирая ни времени, ни места. Страх стал повседневностью, а те, кто пережил эти ужасные ночи, уже не верили в спасение. Они верили лишь в то, что тьма однажды поглотит всё.       В этом мире, где победа казалась невозможной, Пэнси, Драко, Рон, Гарри и Гермиона прятались в поместье Блэков, скрываясь под защитой Сириуса. Здесь, в его холодных стенах, где каждый шёпот казался предвестием трагедии, они пытались хоть как-то сохранить свою человечность.       Гермиона не покидала библиотеку Блэков ни на шаг, поглощённая своими поисками.       Она искала ответы, и каждый её взгляд был сосредоточен на древних рукописях, старых магических книгах, которые были полны тайных знаний. Но каждое слово в этих книгах было похоже на крик из прошлого, а расшифровка временных рун становилась всё более болезненной. Её голова не выдерживала и страдала от мигрени. Книга за книгой, слово за словом — она искала разгадку, которую обещала Драко, но чем больше она погружалась в магию, тем сильнее ощущала, как разрывается её собственная душа. Ведь она знала, что расшифровать руны — это не просто помощь. Это шанс изменить всё.       Но что, если это будет не спасением, а новым ужасом?       Всё это время Драко, Рон, Гарри и Сириус выходили на вылазки, рискуя каждое мгновение своей жизни.       Каждая встреча с Орденом Феникса становилась всё более отчаянной. Задачи, которые они ставили перед собой, — обмен информацией, наблюдение за действиями Пожирателей смерти — всё это было поглощено в безбрежной тирании Волдеморта.       С каждым разом они возвращались с новыми страшными известиями о его силе и жестокости.       Рон, несмотря на свою усталость и боль, часто был рядом с Пэнси, помогая ей. Она не могла видеть, но её ощущение мира было на мгновение возвращено через его присутствие. Он стал её костылём, её единственным связующим звеном с реальностью. Пока домашние эльфы восстанавливали её зрение, Уизли стал её глазами, её опорой. Иногда ему казалось, что он не только помогает ей восстанавливать зрение, но и скрывает от неё самую страшную правду — правду о мире, что находился за стенами поместья.       Пэнси, пряталась, но её внутренний мир не знал укрытия. Её тьма была не только в глазах, но и в душе. Потери, утраты, безысходность — она чувствовала это так, как будто сама была частью этой разрушенной реальности. С каждым днём её надежда таяла, и боль становилась невыносимой.       Мир за стенами поместья был поглощён войной. Тени волшебников, кричащие в небе, отголоски разрушений и разрушенные жизни — всё это было так близко, что стоило только открыть окно, чтобы почувствовать холодный ветер смерти.       Но они оставались здесь, в этом доме, где каждый шаг, каждый взгляд, каждый звук напоминал им о том, как давно всё изменилось.       В этой тьме, в этом аду, где время казалось лишённым всякого смысла, они продолжали бороться. Но каждый из них понимал: чем дольше они остаются в безопасности, тем сильнее ощущение, что они теряют себя, теряют свою человечность, своё будущее.       Мир за стенами поместья Блэков уже не существовал.       Тот, что был прежде, исчез, превратившись в пепел, поглощённый войной. Те, кто когда-то стояли на защите, теперь были только тенями, обречёнными забыться в истории, как забытые герои, которых никто не вспомнит.       Волдеморт продолжал свою мракобесную кампанию, уничтожая, поглощая и обесчещивая всё, что когда-то считалось значимым.       Каждый день приносил новости о новых захваченных землях, о порабощённых народах.       Волдеморт не щадил никого.       Уничтожение нечистокровных, ловля и пытки магглов, истребление тех, кто осмеливался встать на его пути — всё это стало нормой. Улицы, когда-то полные жизни и смеха, теперь были пустыми. Дома, когда-то наполненные уютом и теплом, стали могилами.       Он не просто захватывал страны — он уничтожал их с корнями, не оставляя ничего, кроме разрушенных жизней и безнадёжности.       Пожиратели смерти, как верные псы своего хозяина, устраивали массовые расправы, не стесняясь демонстрировать свою жестокость. Они забирали детей, женщин, стариков — каждого, кто мог быть использован как жертва. Колдовство становилось лишь инструментом страха, инструментом боли.       Магия, предназначенная для создания, теперь была использована исключительно для разрушения.       Все, кто укрылись в поместье, пытались не поглотиться этой тьмой, но тень Волдеморта всё равно проникала в каждый уголок их существования.       Гермиона, по-прежнему одержимая поисками ключа к расшифровке рун, отчаянно сражалась с тем, что было у неё в голове. В её глазах пламя — не пламя надежды, а огонь отчаяния. С каждым днём её лицо становилось всё более бледным, худым, а глаза — более пустыми, будто вся её энергия уходила на то, чтобы попытаться разгадать руны, которые, возможно, уже не имели смысла.       Пэнси, в своём обессиленном состоянии, чувствовала, как её собственная душа начинает дрожать от того, что она всё ещё живёт. Рон помогал ей не только с восстановлением зрения, но и с тем, чтобы не утонуть в этом море боли и безнадежности.       Он был её единственным связующим звеном с тем, что оставалось человечным. Но даже он не мог избежать тягот этой войны. Он сам чувствовал, как мир вокруг него рушится, как и его собственные силы.       Тьма, которая окутывала их, была не только в мире, но и в них. Каждый из них, так или иначе, начинал ломаться под тяжестью этой войны. Драко был тем, кто пытался держать всё под контролем, но даже его хладнокровие не спасало. Каждая вылазка, каждый обмен информацией с Орденом Феникса становились всё более отчаянными. Они выживали, но это было не просто существование — это было мучительное переживание боли, и каждый день становился всё более жёстким и выжженным.       Драко, который когда-то был уверен в себе, сейчас видел, как всё его прошлое горит. Всё, что было связано с его семьёй, его идеологиями, его борьбой за превосходство — всё это рушилось, как песок сквозь пальцы. С каждым днём, каждый час он всё больше чувствовал, как теряет контроль, как его жизнь выходит из-под него, превращаясь в туман, в дым, в пустоту. Каждый раз, когда он выходил на задание, его душа становилась всё тяжелее. Война уже не казалась битвой за выживание, она стала битвой с самим собой. Он был тем, кто знал, что даже если победит, то проиграет всё равно.       Но что ещё оставалось, если не бороться?       У него всегда были причины бороться дальше. Они были на протяжении всего времени, что он был в этом мире.       Голос эхом звучал у него в голове, как ядовитый шёпот, а их значение становилось всё более ясным с каждым днём, когда он закрывал глаза. Его памяти представал отец, который убивает Гермиону под тем тлеющим деревом.       Вечером, когда они собирались за столом, этот гнетущий туман разрывал их всех. Пэнси сидела в углу, её глаза, хотя и начали восстанавливаться, всё равно оставались пустыми. Она не могла найти смысла в том, что происходило. Всё казалось лишённым формы, потерянным, как пустая оболочка, что не может найти себя.       Поэтому Бофи всегда завязывал ей глаза после каждого смачивания лечебными травами.       Драко молчал. Он продолжал смотреть в огонь. Он знал, что этот огонь не даст им ничего, но всё равно вглядывался в его пламя, как будто пытался найти в нём знак, что нужно делать дальше. Но в этом огне не было даже тепла. А голос в голове, что ранее вёл его – молчал.       Гарри, сидящий рядом, едва заметно коснулся глаз. Он видел, как люди, которых он знал, теряли свою жизнь. Как его друзья и союзники, погибая в этих жутких сражениях, оставались забытыми, как тени. С каждым разом он чувствовал себя всё более потерянным.       Он знал, что всё, что они делают, — это просто пытаются продлить свою мучительную жизнь, но что будет дальше?       Никто не знал.       Все они уже были частью этой жестокой игры, которую придумал Волдеморт. И не было пути назад.       Рон, чувствуя напряжение, тихо поднялся и подошёл к Пэнси. Его рука сжала её плечо.       Она не ответила. Она уже не могла сказать ничего, потому что слова утратили смысл.       Тишина, как тяжёлая завеса, опустилась на всех.       И в этой тишине было одно — беспощадное осознание того, что война не закончится.       Тогда все люди волшебного мира вспомнили, что такое настоящий страх.       В первый раз за многие века Волдеморт действительно не оставил им надежды. В его руках было не просто оружие, не просто магия — в его руках был сам страх, что пожирал все живое, поглощал души и превращал сердца в камень. Его силы не знали границ, а тирания обрушивалась на мир с такой яростью, что даже самые храбрые маги перестали верить в возможность победы. Те, кто осмеливался сопротивляться, исчезали, как тени в ночи.       И это не было просто физическое уничтожение — это было уничтожение самой идеи сопротивления, самой надежды на светлый день.       Волдеморт был не просто властелином тьмы. Он был её воплощением. Под его рукой падали не только города, но и сами основы мира. Каждая страна, которую он захватывал, превращалась в пустую оболочку, отголосок былого величия. Маги, которые когда-то были непобедимыми, теперь становились его рабами, их воля была сломлена, а сердца затоптаны. Он уничтожал не только их жизни, но и их дух, и ничего не оставалось в их душах, кроме пустоты. Они становились его марионетками, лишёнными личных имен и истории, подчинёнными его единому желанию — покорить всё.       Пожиратели смерти, как зловещие теневые существа, нещадно вершили свои расправы.       В их действиях не было ни жалости, ни угрызений совести. Это было не просто насилие, это было насилие, как искусство, как сама магия разрушения. Их жертвами становились не только те, кто открыто выступал против Волдеморта, но и те, кто когда-то считал себя вне этой войны, скрываясь в тени.       Он разрушал всё — имена, жизни, будущее. Всё, что они когда-то считали важным, теперь было поглощено его бездной.       Далеко за пределами стен Блэков города пали, горел каждый уголок Лондона, и эта жара сжигала не только здания, но и последние осколки сопротивления. Волдеморт не просто захватывал земли — он поглощал души. Его армия мракобесов становилась всё более многочисленной, а каждое его слово звучало как приговор. С каждым днём его власть становилась всё более неоспоримой. Он был всемогущим. Он был диктатором, хозяином реальности.       Не было места для бегства — не было места для спасения.       Густая, тяжёлая тьма волной накрыла мир, и никто не мог скрыться от её преследования.       Гермиона поглощала страницы древних книг, её глаза были усталые, а мысли запутанные. Она искала ответы, но каждый день её исследования становились всё более бесплодными. Поглощённая тайной временных рун, она ощущала, как всё её существо разрывается. Она не могла верить в то, что делала, потому что была уверена: её усилия не приведут к спасению. Всё, что она делала, становилось бессмысленным. Каждое слово из книги было как приговор, ведь она уже не могла различить, где истина, а где просто мрак.       Всё, что оставалось — это безжалостная гонка за ложной надеждой.       Драко не знал, как долго он сможет быть этим холодным, бесчувственным наблюдателем.       Каждая вылазка, каждый день на грани смерти отдавала ему всё больше тени. Он видел, как мир рушится, как всё вокруг него исчезает, как его собственные идеалы, те, что он когда-то считал правдой, рассыпались на куски. Он и сам уже не был уверен, в чём заключалась его цель, чем он ещё мог бороться, если всё, к чему он стремился, было поглощено тьмой. Война больше не оставляла ему возможности выбирать — она просто забирала всё.       Рон, как и все, чувствовал, как его силы убывают. Каждая мысль об этом мире, об этом ужасе, казалась всё более тяжёлой, как якорь, который тащит его на дно. Он был рядом с Пэнси, поддерживал её, но сам ощущал, как его собственная душа сжимается в камень. Он видел, как рушится всё, что он знал и любил. Он не был готов смотреть в лицо этому аду, но не мог избежать этой судьбы. Всё вокруг было слишком жестоким, слишком непереносимым, чтобы продолжать.       Быть в живых — значит, быть частью этого кошмара, который не прекращался и не знал конца.       Гарри каждый день умирал по новой.       Каждый день он возвращался из вылазки, и, несмотря на то, что он был жив, его душа теряла себя, шаг за шагом. В его памяти не было места для спасения. В её угрях отражались лица тех, кого он знал, кого любил, кого потерял. Они преследовали его с каждым взглядом, с каждым дыханием, и каждая смерть, каждое имя, как тлеющий уголь, обжигало его изнутри.       Полумна Лавгуд.       Он помнил её тусклый взгляд перед тем, как её лицо затмило окончательное молчание. Она была такой живой, такой настоящей. Он помнил, как её слова обрывались, а она, как всегда, пыталась найти смысл даже в этом хаосе. Но ничего не оставалось — только её пустое тело, которое лежало в грязи, забытое и брошенное на поле.       Седрик Диггори.       Его лицо. Его взгляд. Седрик, с которым он делил победы и поражения, и, несмотря на разницу в характерах, всегда чувствовал себя рядом. Он был другом. И теперь он был просто… трупом, поглощённым войной, как любой другой. Седрик не заслуживал этого, и Гарри каждый раз, когда вспоминал его смерть, ощущал, как внутри его сердце замерзает, а на месте былой дружбы остаётся только боль.       Фред Уизли.       Смерть Фреда не только оставила отпечаток на Гарри. Она оставила большой шрам на сердцах у Рона и Джинни. Они вдвоем не знали, где сейчас Джордж, где их родители, где Чарли и Перси. Он мог бы быть живым, мог бы смеяться, шутить, как всегда, наполняя мир вокруг себя светом. Но теперь его смех стал эхом, замершим в пустоте. Он погиб. И в голове Гарри не укладывалась мысль, что его больше нет. Он не мог поверить в это. Он не мог принять, что такие люди, такие добрые и смелые, исчезают в одно мгновение. Он не мог остановить себя, когда его руки били по стенам в те моменты, когда его мысли о Фреде снова охватывали его.       Дин Томас.       Дин, с которым он пережил столько лет в Хогвартсе. Как же легко было потерять его в толпе радостных студентов. Как же легко было забыть, что в мире есть место для таких, как он. Но теперь его имя не было на устах. Его было слишком мало в этой войне, слишком мало в этом мире, который уже не мог быть спасён. Он пал, пытаясь вытащить Лаванду из лап Сивого.       Лаванда Браун.       Её глаза, полные тревоги и неопределенности, как будто всё ещё ищут ответы. Но её лицо было последним, что он видел, когда она исчезала в кровавом круговороте. Когда Фенрир Сивый жевал кусок её шеи.       Каждая смерть была не просто болью, она была проклятием, которое всегда оставалось с ним. Гарри не мог вытравить эти образы, эти крики и мёртвые тела. Это было, как если бы каждый мёртвый человек оставлял в его голове свою тень, вытягивал из него последние силы.       И каждый раз, возвращаясь из вылазок, он чувствовал, как его сила истощается. С каждым шагом он всё более отчуждался. Он не мог больше носить этот груз. В его голове звучали лишь крики, и каждое возвращение в поместье Блэков становилось всё более невыносимым. Он пытался бороться с этим, но, когда он возвращался в этот дом, его эмоции вырывались наружу.       Всё начиналось снова: его гнев, его ярость. Он хватался за стены, бил кулаками в каменные стены, забывая о том, что вокруг были люди, что рядом с ним стояли Рон и Драко. Каждый удар был как отголосок боли, как если бы он мог освободиться от всего этого. Но не мог. Его сознание было настолько разорвано, что его мысли только запутывались в этом хаосе, который он не мог контролировать.       Каждую ночь Гермиона встречала его, но её глаза не находили отклика в его сердце.       Она была рядом, но он был слишком поглощён собой, чтобы заметить её. Он был слепым к ней, как и ко всему остальному. Его гнев был его единственным другом, его единственным утешением в мире, где больше не было места для тепла и любви.       Гермиона смотрела, как он проходит мимо, как каждый день он становится всё более отдалённым и жестоким. Она пыталась, но всё, что она могла — это стоять рядом и смотреть, как человек, которого она любила, исчезает в этой тирании, как его душа растворяется в своей собственной боли. Она не могла его спасти, она не могла вытащить его из этой тьмы.       И он не замечал этого.       И каждый вечер, когда он уходил в свою тиранию, Гермиона оставалась на месте, её сердце сжималось от отчаяния. Она не могла понять, почему он был таким. Она пыталась, но как понять того, кто больше не помнил, что он её любит? Как понять того, кто больше не был тем Гарри Поттером, которого она когда-то знала? Он больше не был рядом. Он был заблокирован в своём гневе, в своём отчаянии.       Гарри ощущал, как мир вокруг него рушится, как каждый его шаг становится шагом в пустоту. Но он не мог остановиться. Он не мог остановить боль, которая разрывала его изнутри. Его отношения с Гермионой, их любовь, которая когда-то была таким светом в его жизни, теперь казались такими далекими. Вся эта тирания поглотила их, и он не знал, как выйти из этого.       Каждую ночь, проходя мимо неё, он оставлял её там, одну, в тени, среди мрака, который не отпускал его.       С каждым днём Гермиона становилась всё более отдаленной. Сначала её отсутствие было незначительным — она всё реже встречала их, когда они возвращались с вылазок. Но постепенно этот пробел стал заметным. Когда Гарри, Рон и Драко снова приходили в поместье Блэков, она больше не встречала их у двери. Она не встречала их взглядом, не подходила, не спрашивала, как прошёл день, каковы новости. Это было так тихо, что сначала никто не обратил внимания, но с каждым разом отсутствие Гермионы становилось всё более ощутимым, как пустота, которая заполняла дом.       Но Драко всегда был тем, кто замечал малейшие изменения в окружающих.       Он умел считывать эмоции, движения, слова и молчание. В отличие от остальных, для него не было мелочей, когда дело касалось людей вокруг.       И Гермиона была его постоянным ориентиром, её отсутствия не могли остаться незамеченными.       Он всегда видел, когда она была рядом, когда её глаза искрились, когда она стремилась помочь, когда её энергия освещала даже самые мрачные уголки этого разрушенного мира. Но теперь, с каждым днём, её место стало пустым. Она всё реже покидала библиотеку, не участвовала в разговорах, не подходила, чтобы обменяться мыслями, как раньше.       Наконец, её отсутствие стало таким ярким, что это не просто пустое пространство — это был сигнал. Гермиона больше не встречала их у дверей, не встречала взглядом, не говорила слова утешения. Она скрывалась за книгами, за временными рунами, что она пыталась расшифровать без усталости, как если бы сама магия становилась её единственным убежищем от боли, которую она больше не могла скрывать.       Драко злился.       Его ярость кипела внутри, и хотя она была направлена на всё, что происходило вокруг — на войну, на смерти, на тиранию Волдеморта, — что-то внутри его разрывалось, когда он думал о Гермионе. Он знал, что эта война забрала не только жизни, но и силы, и надежду. Но для него всегда оставался хотя бы один луч света в этом тёмном мире — Гермиона. Она была тем, что ещё удерживало его от безумия, её присутствие было тем элементом, который давал хоть какую-то форму порядку в этом хаосе.       Он стал чаще находить её в библиотеке.       Она сидела за столом, поглощённая рунами, забыв обо всём остальном. Как будто её книги были её единственным миром. И, несмотря на её усердие, Драко видел, как её глаза стали тусклыми, как её плечи сгорбились под тяжестью утомления. Она была в плену не только своей магии, но и какой-то невидимой тоски, которая проникала в её сердце. Тоска была связана с Поттером и это жутко бесило Малфоя.       Она уже не скрывала эту боль, а Драко ощущал её отчаяние, даже если она пыталась не показывать этого.       Он не знал, что делать. Но он знал, что не может позволить ей погрузиться в эту пустоту. Каждый раз, когда он находил её спящей среди книг, он не мог просто пройти мимо. Он всегда накрывал её своей мантией, зная, что она нуждается в защите, хоть и не просила о ней. Он оставался рядом, молча, не прерывая её поглощённого изучения рун. Он не задавал вопросов, он не вмешивался в её поиски, но он был там, рядом, тихо и терпеливо. Драко ощущал, что её сознание сейчас не было здесь — оно блуждало в мире магии, где, возможно, она искала спасение, пытаясь контролировать хотя бы это. И если её душа уже была потеряна, то хотя бы она могла найти смысл в этих запутанных символах.       Но что бы она ни искала, он знал одно — её нежелание видеть реальность, её бегство в руны и заклинания, не могли спасти её от того, что творилось вокруг. Он видел её боль, её одиночество, и, хотя не мог быть тем, кто снимет её бремя, он понимал, что он должен быть рядом, хотя бы для того, чтобы ей не было так одиноко.       Он продолжал сидеть в тени, наблюдая за её работой, за тем, как она двигала книги, как она пыталась разгадать те тайны, которые не могли дать ей никакого ответа. Но он не покидал её. И в этот момент, среди тусклого света свечей и книг, он понимал, что сам тоже стал частью этого. Он стал частью её боли, частью этого мира, где всё постепенно разрушалось, но в котором они, всё ещё оставшиеся, пытались найти хоть малую искорку света.       В этих коротких мгновениях, когда он был рядом, а Гермиона не замечала его присутствия, Драко ощущал, как её исчезновение отдаляет его от самого себя. Он не знал, сколько ещё выдержит этот мир, но, как и она, он уже не верил в спасение. Он просто оставался рядом, хотя и не знал, поможет ли его присутствие хоть чем-то. Малфой больше не был тем, кем был прежде.       Его руки, когда он закрывал глаза, больше не были белыми и чистыми, как в те времена, когда он был только мальчиком, стремящимся доказать свою правоту. Теперь они были по локти в крови.       Это была не просто кровь врагов — это была кровь его друзей. Его товарищей, которых он был вынужден убивать или оставлять умирать. И за каждый их вздох, за каждое их движение, он платил своей душой, отбросив свою человечность, чтобы хоть как-то удержать мир от полного уничтожения.       Полумна Лавгуд. Она была такой странной, такой не похожей на всех остальных, и в её взгляде всегда было что-то, что заставляло его думать, что, возможно, она всё видела по-другому. Но её смерть, её кровь, что растекалась по земле, стала его последней памятью о ней. Драко сам принёс её в жертву, сам был тем, кто отвёл её взгляд от реальности. Она не погибла бы, если бы не он. Но в этот момент, когда её лицо затмилось ужасом, а тело оставалось лишь жестокой жертвой войны, он не мог думать о последствиях. Он просто сделал то, что нужно было для выживания.       Лаванда Браун. Её крики, её глаза, полные страха и боли, были теми моментами, которые оставались с ним, как ночной кошмар. Он вытаскивал её, как мясо, через врагов, рискуя её жизнью, но её смерть стала лишь ещё одним доказательством того, что она была всего лишь жертвой, когда Малфой толкнул её в лапы Сивого. Она была не его жертвой, но жертвой войны, которую Драко так старательно пытался выиграть, хоть и знал, что каждое его действие влечёт за собой потерю.       Фред Уизли. Его смех, его неизменное чувство юмора, его блеск в глазах. Он был тем, кто дарил надежду, даже когда всё вокруг рушилось. Но именно Драко стал тем, кто принёс его смерть. Он был тем, кто заставил Фреда стоять на линии фронта, не давая ему возможности уйти. Он знал, что Фред был хорош в бою, что его присутствие могло повлиять на ход сражения. Но в этот момент, когда его жизнь оборвалась, когда он упал на землю, став частью поля битвы, Драко почувствовал, как его душа умирает. Он знал, что это было его решение. И эта смерть, как и все другие, была его.       Дин Томас. Он был там, рядом с ним, когда всё начиналось. Когда их семьи, их жизни ещё не были разрушены войной. Но Драко не мог оставить его в живых. Он не мог оставить живым того, кто мог бы стать угрозой, кто мог бы стать тем, кто в будущем придёт за Гермионой. И вот теперь, Дин был мёртв, а его кровь осталась на руках Малфоя. Он не сожалел. Он знал, что должен был это сделать.       Чжоу Чанг. Её лицо, полное боли и страха, когда она понимала, что её жизнь только что была обречена, что она стала очередной пешкой в этой войне. Он убил её. Его руки были замараны её кровью. Он убил её, потому что её смерть была неизбежной частью войны, частью того, что нужно было сделать, чтобы выжить. Чтобы Поттер не отвлекался на её лживые слова.       И так, как всегда, он вытаскивал Поттера и Уизли из засад, рискуя жизнями чужих людей, как будто их смерть была неизбежной частью стратегии. И в этом всё становилось ещё более страшным. Потому что Драко уже не думал о ценности чужой жизни. Он думал о том, как сохранить её, не замечая, что в этой игре его собственная человечность исчезала.       Поттер был тем, кто, несмотря на все попытки спасти всех, винит себя в их смерти, в смерти своих друзей. Он не подозревал, что каждый раз, когда Малфой будет вытаскивать его из очередной ловушки, когда будет спасать его жизнь, то чужими жизни будут тлеть у него на глазах. Он не видел, как Малфой сам становился частью этой игры. Он не видел, как тот, кто его спасал, уже давно не оставался тем, кем был прежде. Малфой стал тем, кто отдавал свою душу, жертвуя другими ради защиты одного.       И Гермиона... Он защищал её. Она была той, ради кого он готов был на всё.       Для неё он пожертвовал своим я, своей душой. Но Поттер никогда не узнал бы об этом.       И Малфой не позволил бы ему узнать, потому что он знал: его спасение — это не про честь или праведность, это вынужденная мера. Потому что так желает она. В этом мире, где войны рушат всё, он был тем, кто поднимал цену жизни. И с каждым днём он терял всё больше, становясь всё более чуждым самому себе.       Каждый раз после вылазки Драко оставался на мгновение в тени, смотря, как Гарри, сжав зубы, скрывается в коридоре, не оглядываясь. Он знал, что каждый взгляд Гарри на него был как пламя, пронзающее его душу. Поттер винил себя. Он не знал, как его жизнь была сохранена, как он выживал благодаря тому, что Малфой был рядом, как тень, вытирающая кровь с рук других людей. И, несмотря на это, Гарри не чувствовал ни благодарности, ни понимания. Он просто уничтожал себя, отдавая свои эмоции, свою боль и свою душу в то, что он не мог контролировать.       Драко знал это, но ничего не мог с этим поделать. Да и не особо-то его волновали слова благодарности со стороны Поттера.       Он смотрел на его спину, пустым взглядом, как на картину, которая давно перестала приносить смысл. Малфой просто знал, что это было неизбежно. Так же, как и всё, что происходило вокруг них. Так же, как и смерть их товарищей. И теперь он видел в Поттере того, кто был в самой яме.       Всё это время Рон, как всегда, подходил и дружески бил Драко по плечу, пытаясь вернуть его в реальность, будто бы напоминал о том, что они всё ещё живы, что они всё ещё были здесь. Но в глазах Рона не было тех прежних улыбок, что он когда-то носил, и не было прежнего огня в его взгляде. Он хромал, и каждый шаг отдавался болью, но он всегда продолжал двигаться вперёд, скрывая всё, что творилось внутри.       Каждый раз Уизли уходил в сторону обеденного зала, его шаги тяжело звучали по мраморному полу, а его плечи, будто бы с каждым днём становились всё более сутулыми, становясь гнётом, который он сам не мог сбросить. Он скрывал свою боль ото всех, и особенно от Пэнси. Но каждый раз, когда он оказывался рядом с ней, его раны начинали напоминать о себе. Домашние эльфы помогали ему, перевязывая каждую новую царапину или ушиб, которые он прятал от неё. Он не мог позволить себе быть слабым перед ней, не мог показать, как его тело и душа разрушались с каждым днём.       Пэнси не знала.       Она не могла знать, как Рон, с каждым шагом, приближался к той черте, где он мог бы потерять себя. Она не видела, как его улыбка становилась всё более натянутой, как его глаза теряли свет. Она видела его как друга, как человека, который всё ещё старался быть сильным. Но Пэнси была слепа к его внутренним страданиям, как и он сам был слеп к её чувствам.       И хотя Рон возвращался к ней, с улыбкой, скрывающей раны, с каждой новой ночью он чувствовал, как его душа поглощается этой пустотой, этой жертвой, которую он приносил в молчании. Каждую ночь он сжимал сквозь зубы подушки и жгуты, пока домашние эльфы извлекали из его ран осколки стёкол, прижигали его раны, снимали проклятия. Он пытался держаться ради неё, ради своей младшей сестры, ради Гермионы, ради Гарри, но, может быть, даже для себя он уже стал чужим.       Каждую ночь, когда все уходили спать, Драко оставался в библиотеке.       Она была для него тем местом, где можно было забыться. Здесь не было войны. Здесь не было смертей и предательств. Здесь был только тот уголок, где он мог дышать, хотя бы на мгновение, как живой человек. Гермиона, поглощённая книгами, была его светом, её присутствие наполняло этот тёмный уголок каким-то странным теплом, несмотря на то, что её взгляд был скрыт за её собственными мыслями и заботами.       Она часто засыпала за столом, окружённая книгами, с усталостью на лице, что не могла скрыть её измождённость. Её локоны, которые обычно были аккуратно собраны, распадались, обвивая её лицо, как тёмные нити. Драко всегда видел это, всегда следил за каждым её движением, за каждым её дыханием. Он сидел напротив неё, в тени, не решаясь нарушить тишину. Его взгляд не мог оторваться от её лица. В её спокойствии он находил свой краткий отдых, потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, его мысли переставали быть дикими, они становились цельными. Он мог забыть о том, что творится в его голове, о той безумной, звериной ярости, которая разрывала его изнутри, если бы не она.       Он часто проводил пальцами по её локонам, которые распадались на её плечах, и его дыхание срывалось, когда его пальцы ненароком касались её волос. Легким движением, едва заметным, он накручивал её локоны на свои пальцы, словно пытаясь поймать что-то, что ускользало от него. Это было неосознанное движение, но оно было важно для него. Он мог сидеть в тени, поглощённый её присутствием, чувствовать, как его душа успокаивается, а его разум очищается от хаоса, который всегда был в нём. Она была его островом среди бури, её лицо было тем моментом, который всегда давал ему силы.       Его любовь к ней становилась всё более безумной, как одержимость, с каждым днём всё сильнее. Он знал, что не имеет права на неё, что никогда не может быть тем, кто заслуживает её любви. Драко бы вновь повернул время вспять, до тех пор, пока она влюблена в него. Но его чувства не поддавались контролю, когда приходило осознание, что в этом мире её любви никогда и не было. Каждый взгляд, каждый её вздох, каждое движение, что оставляло её тело перед ним, вызывало в нём не только желание защищать, но и нечто более глубокое, что разрушало его изнутри. Он не мог остановить это, не мог забыть, что его жизнь была окутана тенью, что его место в этом мире — это война, кровь и боль. Но когда он смотрел на неё, когда видел её лицо, всё это утихало. Он становился человеком, забывая о своих инстинктах, забывая, что он был частью этой тёмной игры.       Но он не мог позволить себе эту слабость. Он не мог позволить себе быть тем, кто всё потеряет, просто потому что нуждался в ней. И всё же, каждую ночь, сидя напротив её спящего лица, он чувствовал, как его внутренние демоны, его тёмные стороны, всё больше срываются с цепей. Он всё больше нуждался в ней, чтобы вернуть себе не только разум, но и своё человеческое «я». Её спокойствие, её присутствие, её теплота, даже когда она была бессознательной, наполняли его чем-то более чистым, чем всё, что он когда-либо ощущал.       И всё же, каждую ночь он оставался рядом, даже если не мог дать ей ничего взамен. Он просто был рядом. Смотрел, как она дышит, как её грудь поднималась и опускалась в тихом сне, и его душа успокаивалась, хотя бы на мгновение. В этих мгновениях, среди книг, среди этих запятых и страниц, он ощущал, что всё, что ему нужно, — это быть рядом с ней.       Его любовь была безумной, но именно она держала его на грани, не позволяя ему стать тем, кем он мог бы быть — животным, живущим по инстинктам, способным убивать без раздумий. Только она могла вернуть его к себе, только она могла вырвать его из той тьмы, которая поглощала его с каждым днём. И даже если она никогда не узнает, как много он готов был бы отдать за неё, он будет продолжать оставаться рядом, в её мире.       Прошло ещё три месяца, и весна уступила место жаркому лету. Тепло было невыносимым, воздух словно стоял, тяжёлый и знойный, пропитанный дымом сражений и разрушений, доносящихся из внешнего мира. Война продолжала набрать силу, и каждый день был наполнен новыми ужасами.       Волдеморт продолжал расширять свою власть, его армия Пожирателей смерти наступала с неумолимой жестокостью, захватывая новые территории, уничтожая города, истребляя тех, кто пытался встать на пути. Он становился не только властелином, но и богом войны, поглощая всё на своём пути. Каждая победа укрепляла его позиции, а мир, который когда-то был полон надежд и ярких перспектив, теперь поглощался тьмой.       Маги, которые пытались сопротивляться, становились мишенями. Волдеморт продолжал терроризировать страны, порабощать даже самые отдалённые уголки магического мира.       Его влияние было настолько велико, что уже никто не мог с уверенностью сказать, сколько времени осталось до полного падения Ордена Феникса. Несмотря на все свои усилия, с каждым днём Орден становился всё более измотанным.       Тем временем, внутри поместья Блэков жизнь продолжалась, но она была далека от нормальной.       Пэнси, которая несколько месяцев назад была слепа, наконец, начала видеть. Процесс восстановления был долгим и трудным, но постепенно её мир начинал обретать форму.             Каждый день, просыпаясь, она не верила тому, что вновь могла различать лица, что могла смотреть в глаза людям. Особенно приятно было видеть Рона. Он стал её опорой, её тихим светом в этом хаосе. Она до сих пор помнила, как он улыбался ей, когда её зрение начинало восстанавливаться. Та улыбка, которую она увидела тогда, в последний раз, сквозь зелёное пламя разрушенного камина, теперь стала её символом надежды. Но, несмотря на всё, её мир оставался полон тумана, и каждый день она пыталась научиться жить с этим новым, светлым, но в то же время таким запоздавшим зрением.       В это время Сириус и Гарри, как всегда, спорили.       Их дебаты касались всего, от тактики до теории магии, но теперь, в условиях войны, разговоры начали касаться более практичных и политических вопросов. Однажды, после очередной ссоры, в которой они пришли ни к чему, кроме как к взаимным упрёкам, Сириус с негодованием предложил изучать технику ближнего боя без палочек. Он считал, что на поле боя не всегда есть возможность использовать палочки, а порой магия может оказаться бесполезной. Гарри с его прежней верой в силу палочек наотрез отказался от идеи, но Сириус не отступал. Вскоре к этому разговору подключились Рон и Драко, которые тоже понимали, что на поле войны полагаться только на магию было опасно.       Не всегда можно было полагаться на свою палочку, и иногда приходилось действовать по старинке — кулаками.       Так, в одном из жарких дней лета, во дворе поместья Блэков они начали тренироваться. Без волшебства, только тело, мобильность, выносливость и сила воли.       Рон и Драко стали тренировать друг друга, сначала обменявшись короткими ударами, отрабатывая блокировки. Их тренировки были грубыми и тяжелыми, но нужными. Они, в отличие от Гарри, понимали, что магия не может быть их единственной опорой, особенно когда битвы становятся всё более хаотичными. Не всегда удавалось защититься с помощью палочки, а уметь дать отпор руками стало необходимостью.       С каждой новостью из внешнего мира тренировки становились всё более напряжёнными.       Каждый день приносил новые известия о захваченных городах, об уничтоженных целых семьях, и каждый раз, возвращаясь с вылазки, Гарри становился всё более раздражённым. Его взгляды становились мрачными, и, если новости из внешнего мира касались того, что погибали очередные маги из Ордена, его реакция становилась взрывной.       Во время одного из последних тренировочных спаррингов с Роном, когда новость о гибели очередного знакомого стала известной, Гарри переставал сдерживаться. Его удары становились сильнее, а каждый его крик эхом отражался от каменных стен поместья. Он становился всё более агрессивным, и каждый раз, когда его кулак попадал в челюсть Рона, тот чувствовал, как превращается в грушу для битья. Рыжий никогда не отвечал ему на эти удары, но с каждым разом чувствовал, что терпеть это становилось всё сложнее.       Малфой, наблюдая за этим, чувствовал, как его собственные демоны выходят наружу.       Он видел, как и Гарри, и Рон пытались справиться с теми ужасами, что их окружали, но в их глазах уже не было того света, который он когда-то помнил. Каждый раз, когда Гарри выходил из себя, когда его ярость обрушивалась на Рона, Сириуса и даже на самого Драко, он чувствовал, как тьма поглощает их всех и оправдывать состояние Поттера выходило уже за рамки дозволенного.       Но что бы ни происходило, они продолжали тренироваться, продолжали бороться. Не было выбора. Время не ждало. Война не заканчивалась. И они продолжали быть в этом мраке, где каждое новое утро было новым шагом в бездну.       Тёплый ветер продувал двор поместья Блэков, но в воздухе всё равно витал запах тревоги. Несмотря на погоду, несмотря на внешнюю тишину, в этом месте скрывались тёмные тени. На тренировочной площадке, куда редко попадали посторонние, находились три девушки. Каждая поглощённая своими мыслями, но в то же время все они понимали, что их существование здесь было временным.       Джинни, наклоняясь вперёд, качала пресс.       Каждое её движение было резким, но в то же время плавным, как если бы она пыталась освободиться от чего-то тяжёлого, что сжимало её грудь. Она не могла сидеть без дела, не могла позволить себе расслабиться, зная, что война всё ближе. Даже если они были в относительной безопасности в этом поместье, они все чувствовали, как земля под ними начинает двигаться. Все понимали, что покой не будет длиться вечно.       — Ты знаешь, Гермиона, - сказала Джинни, поднимаясь после очередного подхода, — Я думаю, нам тоже нужно тренироваться. Не просто читать книги или сидеть в тени, когда все занимаются чем-то важным. Мы не знаем, как скоро это место будет раскрыто.       Пэнси сидела рядом, держа на коленях книгу, но её внимание было полностью направлено на удары воздуха со стороны Джинни. Она иногда поглядывала на Гермиону, что сидела немного в стороне, погружённая в свои пергаменты, но в основном смотрела на Джинни. Несмотря на своё недавнее восстановленное зрение, её взгляд был отрешённым, как будто она искала ответы на вопросы, которые не могли быть даны.       — Я согласна с ней, - Пэнси подала свой голос, но он был тихим, как если бы она опасалась услышать свой собственный ответ. — Неизвестно, как долго мы можем оставаться здесь, под этим прикрытием. Мы не знаем, кто может нас найти, и, возможно, нам нужно научиться хотя бы защищаться, на всякий случай. Не всегда можно полагаться на палочки. Я не верю, что мы будем и дальше в безопасности, если война придёт сюда.       Гермиона, не поднимая головы от своих заметок, едва заметно кивнула, но её лицо оставалось поглощённым пергаментами и записями. Она всё больше углублялась в расшифровку временных рун, и это было её единственным спасением от мира, который сжимался вокруг неё. В её голове не было места для пустых разговоров. Все эти ритуальные знаки, магические символы, руны, их сочетания — они были её единственным ориентиром, единственным шансом найти решение. Однако она не могла не слышать слова подруг, даже если они не были направлены прямо к ней.       — Мы не можем просто сидеть и ждать, - продолжала Джинни, подходя к Пэнси, а затем обратив взгляд на Гермиону. — Нам нужно быть готовыми. Мы не знаем, когда Безносый и его слуги могут прийти за нами. Каждый день, каждый час здесь — это шанс для нас что-то сделать.       Она подняла карие глаза и наконец, отрываясь от пергамента, подала голос. На её лице отражалась не только усталость, но и тяжёлое осознание. Всё, что она читала, всё, что она пыталась расшифровать, — это был всего лишь шаг вперёд, но не гарантия. Понимание того, что знание не всегда может быть спасением, что все её усилия могли не привести к тому, чтобы спасти хотя бы одного человека, терзало её. Взгляд Гермионы был темным, не из-за её собственных раздумий, а из-за того, что она осознавала: война была неизбежна, и она уже забрала слишком много.       — Да, вы правы. Мы не можем просто сидеть и ждать, - её голос был тихим, но решительным. — Но для этого нужно больше, чем просто тренировки. Нам нужно быть готовыми ко всему. Я не могу обещать, что то, что я расшифровываю, поможет, но я буду продолжать. Мы должны понять, как использовать все возможные ресурсы, прежде чем время закончится. Это не только физическая подготовка. Это подготовка ко всему.       Пэнси, которая до этого держалась немного в стороне, нахмурилась, когда её глаза остановились на странице, которую открыла Гермиона. Она ощущала, как внутреннее напряжение между ними нарастало. Её отношения с Гермионой были странными, они часто пересекались, но оставались на уровне сдержанного уважения и молчаливого понимания.       В это мгновение она поняла, что Гермиона больше не была просто девушкой, поглощённой учебой и идеалами. Она стала тем, кто чувствовал тяжесть войны так же, как и они. И они все были в этом вместе, так или иначе.       Джинни кивнула, поглаживая руки после очередного подхода. Она не была как Гермиона, не проводила дни за книгами, не рисовала руны, но её решимость была такая же сильная.       Гермиона молча вернулась к своим записям, но её мысли были другими, как будто она уже была где-то далеко, там, где каждый символ и каждая буква в её заметках могли бы сыграть решающую роль. В её голове всё переплетается, и каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться, её мысли прерывались шумом, как если бы этот мир не позволял ей спокойно двигаться вперёд.       Время не ждало.       Тёплое летнее солнце грело двор поместья, но здесь, на тренировочной площадке, было всё по-другому. Под жарким светом, среди пыльных камней и травы, Джинни и Пэнси с каждым днём становились всё более отчаянными, их борьба становилась всё жёстче, каждый удар — всё более интенсивным.       Джинни не отступала ни на шаг. С каждым движением её тело становилось всё более уверенным, а её удары всё сильнее. Она, казалось, теряла всякие границы, а её движения были быстрыми и резкими, как если бы она пыталась выжить, а не просто тренироваться. С каждым разом, когда она валила Пэнси на землю, было видно, как она не щадила ни себя, ни свою соперницу.       Пэнси, хоть и падала снова на спину, на колени или даже отлетела в инвентарь, она снова вставала, несмотря на ссадины и синяки, которые с каждым её падением становились более заметными. Её лицо было запачкано, волосы разметались по лицу, но её изумрудные глаза горели решимостью. Она не собиралась сдаваться. Каждое её падение было как шаг к победе, и, хотя её тело болело, она вновь и вновь вставала. Пэнси пыталась сбить Джинни с ног, хватая её за талию, но каждый раз её попытки терпели неудачу.       Уизли была быстрой, уверенной, и её атаки всегда оказывались точнее.       После каждого падения Паркинсон поднималась, сдерживая стон, и продолжала бороться, не показывая слабости. Инвентарь, который домашние эльфы каждый раз аккуратно складывали в угол, снова разлетался по двору, когда Пэнси, отброшенная силой удара, сталкивалась с корзинами и коробками. Эльфы снова спешили на помощь, но через минуту всё снова было в беспорядке.       Малфой наблюдал за этим со стороны, стоя под деревом, с его холодным, внимательным взглядом, который ничего не упускал. Его глаза следили за каждой деталью: как Джинни уверенно держала удар, как Пэнси, несмотря на все свои усилия, не могла остановить её. Он не мог не заметить, как Паркинсон с каждым разом становилась всё более уставшей, но её решимость, её желание победить было явным. Она была как живой символ стойкости, но его взгляд иногда задерживался на её повреждённом теле, на синяках, которые быстро набирали яркие оттенки на её коже. Пэнси была в ссадинах, её лицо было красным от усилий, но она не сдавалась.       Грейнджер сидела неподалёку на траве, погружённая в свои пергаменты. Она продолжала делать пометки, не отрываясь от своих записей, но её внимание периодически возвращалось к происходящему. Она не вмешивалась, не говорила ни слова. Она знала, что тренировки нужны им всем, и даже если это было тяжело, даже если это вызывало боль, это было необходимо. Но всё равно, в её глазах можно было увидеть лёгкую тревогу, когда она видела, как Пэнси снова падает на землю.       Её мысли были заняты тем, что она не успела расшифровать, тем, что ещё оставалось неясным, и тем, что время на исходе. Но взгляд Гермионы часто останавливался на Драко, как если бы она искала в нём ответ на свой внутренний вопрос.       Что он чувствует? Как он видит эту войну?       Драко ощущал её взгляд, но не поднимал головы. Он оставался в тени под деревом, закуривая очередную сигарету и наблюдая за тем, как Джинни с каждым разом сбивает Пэнси с ног, и как та встаёт, не сдаваясь. Это было что-то древнее и жестокое — не только тренировка, но и борьба за выживание. И Драко понимал это. Он сам был таким, только сражался не на тренировках, а в реальных битвах, где ставки были гораздо выше.       Но эти девушки сражались не с воображаемым врагом. Это была их реальность.       Рон, который всё это время наблюдал с небольшого расстояния, не выдержал, и вскоре подошёл к Драко, заметив, что его взгляд прикован к девушкам.       — Что делаешь? - спросил он, заметив, как Малфой внимательно следит за тренирующимися.       Драко слегка повернул голову, не отрывая взгляда от Пэнси и Джинни.       — Наблюдаю, - ответил он холодно, но в его голосе звучала тяжесть, как будто он что-то осознавал.       Рон же заметил, как Пэнси в очередной раз неуклюже пытается схватить Джинни за талию, но снова теряет равновесие и падает. Его лицо покрылось беспокойством, когда он заметил, как её синяки становились более заметными.       — Так это... Не женское дело, кулаками махать, - пробормотал Рон, не веря тому, что происходит. — Мы же можем позаботиться о защите, а они... что они делают?       Он уже собирался побежать к ним, но, как только он сделал шаг, не сдержавшись, вскрикнул:       — Эй, стойте! - Рон рванул вперёд, пытаясь остановить их. — Хватит! Это не то, что вам нужно! Вам не стоит махать кулаками!       Он бросился в сторону девушек, крикнув им, чтобы они остановились, но Джинни, как всегда, была непоколебима. Её лицо стало более серьёзным, и она с усилием оттолкнула Пэнси, чтобы избежать её хватки.       Вечер в поместье Блэков был особенно тёмным.       Луна скрылась за облаками, а тень с каждым шагом становилась всё более густой, почти осязаемой. В углах коридоров и комнат, наполненных мраком, казалось, что всё живое в этом доме стояло на грани, готовое раствориться в пустоте.       Время, как и всегда, не щадило ни одного из них. Каждый день наполнялся тревогой, предвестием чего-то нового, чего-то неизбежного.       Гермиона стояла перед дверью комнаты Гарри, нерешительно постукивая и ожидая ответа. Но, как только дверь закрылась перед её носом, она ощутила, как в груди сжалось что-то тяжёлое. Она не могла понять, что именно. Может быть, это был тот же холодный страх, что каждый вечер накатывал на неё всё сильнее. Этот страх был не только о войне.       Он был о том, что в этом доме, среди этих людей, она всё больше чувствовала себя чужой. Даже если Гарри не замечал её, даже если всё, что она делала, было лишь отражением из прошлого, она продолжала искать ответы в рунах и символах, надеясь, что это сможет дать ей хоть какое-то облегчение.       Когда она повернулась, чтобы уйти, её взгляд случайно встретился с глазами Драко, стоявшего в дальнем углу коридора. Его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым, но в его взгляде было что-то странное — то, что заставляло её почувствовать, что его присутствие здесь не случайно.       — Ты не собираешься просто так уйти, правда? - его голос был тихим, но в нём звучала тень чего-то ещё, чего она не могла понять.       Гермиона замерла, её шаги остановились, когда глаза снова зацепились за него. Не говоря ни слова, она последовала за ним, когда он без приглашения начал идти в сторону библиотеки.       Тишина была глухой, и каждое её дыхание, каждое шаг за шагом, казалось, становилось всё более тяжёлым. Всё в этом доме было угрюмым, как будто время само оборачивалось против них. И даже шаги, которые они делали по старым ступеням поместья, не могли заглушить чувства тревоги, что с каждым днём становились всё сильнее.       Когда они пришли в библиотеку, Драко отошёл к окну и, опираясь на подоконник, посмотрел на тёмный ночной пейзаж, словно пытаясь найти что-то вне этого мира.                   Гермиона стояла немного в стороне, собираясь с мыслями. Она снова вернулась к своей задаче, но на этот раз что-то остановило её.       — Драко... - её голос прозвучал тихо, но уверенно. — Как давно ты попал в наш мир?       Он не сразу ответил, только медленно повернулся к ней, словно размышляя о чём-то важном.       — Шесть лет назад, - его ответ был коротким, но в нём не было ни сожаления, ни облегчения. Это было просто фактом, как часть его истории, с которой он не мог ничего сделать.       Грейнджер слегка наклонила голову, как если бы сама себе задавая вопрос, но на этот раз её любопытство не было столь неприглядным.       — Значит, тебе не семнадцать лет, как мне, - произнесла она, с некоторым удивлением, но и с пониманием. — Тебе же, должно быть, двадцать три года.       Драко некоторое время молчал, но потом его глаза встретились с её глазами. Он выглядел так, как будто не ожидал, что она заметит это, или может, он не хотел, чтобы она понимала, что он имеет в виду. Его ответ прозвучал тихо, но уверенно, как всегда.       — Может быть и так, - сказал он, улыбнувшись. — Но после того скачка времени, после того, как я попал сюда, для меня всё остановилось. Мне всё ещё семнадцать.       Эти слова повисли в воздухе, не требуя объяснений, но при этом заставляя сердце Гермионы сжаться. Она могла бы спросить больше, уточнить, как это возможно, как именно его жизнь замерла в этом возрасте. Но что-то в его ответе не давало ей это сделать. Он не хотел, чтобы она спрашивала.       Её взгляд скользнул по его лицу, по его холодным глазам, и она поняла, что этот человек был ещё более потерян, чем она могла бы себе представить.       Время, которое для всех других двигалось вперёд, для него застыло, оставив его в прошлом, в какой-то вечной, неразрешённой паузе.       Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-то, но остановилась, когда её взгляд упал на пергаменты, книги, которые она разложила перед собой, уже давно забыв о всем вокруг.       Она чувствовала, как её собственное существование теряется среди этих символов, как всё, что она делает, не имеет значения. И тем не менее, в этот момент, сидя рядом с Драко, она не могла не осознать, что этот человек, как и она, был частью той самой игры, которая когда-то унесла у них всё.       — Так зачем ты меня сюда привел? - её голос прозвучал тихо, и она сама не знала, почему именно этот вопрос она решила задать. — Ты хочешь узнать, что я расшифровала? Или ты больше не интересуешься, как это может помочь нам?       Драко долго молчал, его взгляд скользил по странице. Его глаза оставались холодными, но теперь в них была не просто пустота, а нечто более глубокое. В его глазах было понимание — понимание того, что они оба были в этом мире, полном разрушений, и что все их усилия, все их знания, всё, что они пытались сделать, в конце концов привело их только к более глубокому хаосу.       — Я интересуюсь тем, что ты нашла, - его ответ был спокойным, в его голосе не было той напряжённости, что раньше. Теперь он был тихим, как тень, и его слова звучали как слабый отблеск того, что могло бы стать их спасением.       Гермиона кивнула и, не проронив больше ни слова, вновь вернулась к своим записям, чувствуя, как воздух вокруг неё становился всё более тяжёлым, как если бы время действительно остановилось, оставив их в этом круге, из которого не было выхода.