Глава XXI. К тебе, жившему 2000 лет назад

      2000 лет назад, в туманных зарях древних времён, когда магия была ещё не познана, а мир полон был мракобесия и неведомых тёмных сил, жил маг, чье имя было забыто самой вселенной.       Его звали Люциан.       Но его история, его проклятие живы до сих пор, и каждый, кто осмелится заглянуть в запретные уголки магии, может почувствовать дыхание его безумия.       Люциан был не просто магистром. Молодым волшебником.       Он был потерянным человеком, обречённым на вечные страдания, потому что пытался обмануть самые основы бытия.       Он был магом, одержимым болью утраты, и его душа уже давно не принадлежала ему. Она была разорвана, как старое полотно, на куски.       Его любовь, его смысл жизни — Эллодия, ушла от него, унесённая смертью в самый яркий момент их счастья, как вспышка света, поглощённая бездной. Но её смерть не была частью его мироздания.       Он не мог смириться с тем, что она исчезла.       Его сердце не выдерживало.       Трагедия, раздирающая его душу, не оставила Люциану выбора. Он был готов на всё, чтобы вернуть её. Даже на самое непростительное кощунство.       Молодой парень заключил сделку с Дьяволом, что подчинял время. Он был древней тенью, что манипулирует течением дней и ночей, что властвует над этим всеми мирами, что воссоздал. Дьявол даровал ему силу, даровал возможность вернуться в прошлое, изменить всё.       Люциан надеялся, что с помощью этой силы он сможет вернуть Эллодию.       Так он создал Кварк.       Кварки были дверями, разрывами в ткани времени, путями, через которые можно было пройти. В которые можно было влиться. Они были мелкими, как частицы, но их влияние было ужасным. Люциан знал, что они дают силу изменить не только его судьбу, но и саму реальность, влияя на жизни других людей. Он не понимал, что использует не просто магию, он использует нечто гораздо более опасное — болезнь, вирус, грибок. То, что невозможно было контролировать.       В каждом Кварке он искал её, свою возлюбленную, пытаясь вернуть её к жизни, как если бы она была той ниточкой, что должна была привести его к спасению.       Но чем больше он использовал Кварки, тем яснее становилось одно:       Невозможно изменить судьбу, не разрушив всё.       В каждом мире, в каждом времени, куда он попадал, Эллодия умирала. В разных эпохах, в разных реальностях она всегда погибала. Он был бессилен. Каждый раз, когда он пытался её спасти, он видел её смерть, но уже в новой, более угнетающей и жестокой форме. Это была не просто смерть. Это был сам по себе конец, трагедия, не поддающаяся пониманию. Цикличность возвращения боли, мучительная и неизбежная.       С каждым разом Люциан становился всё более безумным, всё более отчаянным. Он пытался сломать то, что невозможно было даже надломить.       И тогда он смог создать Края — разрывы времени, что были созданы из сочетаний Кварков, древних временных рун, что Люциан смешивал со своей кристально чистой кровью, добровольно продлевая контракт с Дьяволом.       Это были не просто искажения, а пустоты, поглощающие всё вокруг, словно чёрные дыры, всасывающие не только материю, но и души, магию, пространство. Каждый раз, когда Люциан создавал ещё одну пустоту, ещё один Край, он пытался уничтожить тот мир, который отнял у него всё. Он думал, что, уничтожив реальность, уничтожит свою боль. Но что он не знал, так это то, что эти Края не могли его освободить.       Они были не выходом, а падением.       В конце концов Люциан сам стал частью того, что он создал.       Он был поглощён одним из Краев. Заточён в вечной петле времени, где его разум был разрушен, где он не мог найти покоя. Каждая попытка вернуть Эллодию вела к ещё большему страданию, к новому миру, где смерть всегда ждала его любимую.       И так, на бесконечном круге, он вновь и вновь видел её смерть, вновь и вновь ощущал её холодные губы и её безжизненное тело в своих руках.       С каждым разом его боль становилась всё более невыносимой.       Его душа истекала, как кровь из раны, но этот кровоточащий разрыв не мог зажить. На его шее с каждым кругом затягивалась тугая петля. Он был заключён во время, которое ускользало от него, в реальность, что никогда не могла его утешить. И в этой тирании он продолжал искать её, как труп, без разума и без надежды.       Люциан пытался уничтожить мир, но лишь погружал себя в ещё большее безумие.       Но когда всё казалось потерянным, когда Люциан уже не мог держаться за свою человечность, появился Даллис.       Он был магом с чистой душой, свободный от страха и желаний, что манили Люциана в пропасть. Даллис был тем, кто видел, что Люциан потерял не только свою любовь, но и саму свою душу, пытаясь изменить то, что нельзя изменить.       Даллис был свободен.       Свободен от боли, свободен от оков страха, жажды мести и пороков. Он понимал, что победить Люциана можно было не с помощью силы, а только через свободу.       Даллис закрыл Люциана в Краях, запечатав его в бесконечном разрыве, где тот будет вечно пытаться вернуть свою любовь. Но каждый раз, когда он подходил к ней, она умирала снова и снова, отдаваясь в руки Дьяволу, что даровал ему силу.       Люциан стал частью того самого Края, который сам же и воссоздал в виде гробницы, навсегда запертый в его ужасных недрах, среди бесконечных страданий и тоски.       Он не знал, что свобода всегда была в том, чтобы отпустить, чтобы не пытаться изменить то, что уже стало его судьбой. То, что не удерживало души любимых людей насильно, превращая их в марионеток.       Он застрял в вечном поиске, но именно этот поиск стал его эшафотом.       Его боль не утихла, она стала его тюрьмой, а его любовь — навсегда потерянным привидением.       Так Люциан, создатель древних временных рун под названием «Кварк», ставший слугой своих собственных Краев, остался стёрт из волшебной истории, а его имя было забыто, но его магия осталась. Продолжая быть преступлением против всего человечества.       Каждый, кто осмелится использовать Кварки, должен помнить: магия времени — это не просто сила, это болезнь, которая поглощает. И те, кто пытается манипулировать временем, часто становятся жертвами того, что они создали. Ведь для тех, кто пытается побороть время, оно всегда отомстит.       Он распахнул глаза.       Теплый ветер, что несла волна воздуха, проникал в его тело, принося с собой запах свежести и летнего заката. Ветер качал листья на ветках старого дерева, к которому была прислонена его спина.       Он почувствовал, как его ладонь коснулась влажного лба.       Рядом раздался лёгкий шорох, и он ощутил её присутствие, даже не оборачиваясь.       Гермиона была рядом, сидя на примятой траве и перелистывая старые книги.       Он знал её привычку быть где-то рядом, наблюдать за ним, даже когда он пытался скрыться от самого себя. Поднявшись, она склонилась, чтобы подобрать книги и пергаменты. Её движение было плавным, безмятежным, будто она не замечала того, что происходило с ним. Руки касались бумаги, а её взгляд был сосредоточен на чём-то невидимом, но её внимание в этот момент оказалось полностью сосредоточено на его лице.       Когда Грейнджер заметила его состояние, его измождённое лицо, её движение стало немного резким, и она наклонилась ближе к его лицу. Тихо, но уверенно, она смотрела на него, и её глаза не могли скрыть того беспокойства, что возникло в её груди.       Тишина между ними была резкой, как лезвие, но всё равно наполненной чем-то невозможным, что он сам не мог понять. Она не говорила, но её взгляд был полон вопросов, ищущих несуществующих ответов.       — Драко, почему ты плачешь?       Её голос прозвучал так, что Малфой едва успел осознать, что его дыхание стало медленным, как если бы в этот момент мир замер для него.       В тот момент, как она наклонилась к нему, его взгляд пересекся с её. Он почувствовал лёгкий запах её волос, а мир вокруг них стал зыбким, размытым, как отражение в воде. В её глазах не было ни осуждения, ни странной тревоги. Была лишь только мягкость. Мягкость, как если бы она действительно видела его изнутри.       Драко резко прижал руку к своей щеке, и его пальцы, дрожащие, коснулись влажной дорожки слёз, что до сих пор тянулась по его коже, как печать страха, оставшаяся в душе.       Это было слишком. Он был не в силах сдержаться, но гордость, жестокая и беспощадная, заставила его сказать:       — Ничего, это просто глаза слезятся. И… - он замолк, чувствуя, как слова разрушаются на языке. Он не мог продолжить, потому что видел, как её взгляд не покидал его.       Как если бы она всё понимала и принимала его наглую ложь, но не знала, что сказать. Не знала, как ему помочь.       Он резко стал вытирать лицо, стараясь очиститься от этого позора. Драко не хотел, чтобы она видела его так, не хотел, чтобы она знала, как уязвим он был в эту минуту.       Драко не желал её жалости. Не хотел, чтобы её глаза отражали его слабость.       Но всё это было тщетно. Его руки, когда он пытался вытереть слёзы, только размазывали их. В её молчании он чувствовал, как его сердце, напротив, раскрывается.       Уязвимое, как никогда.       И в этом жестоком противоречии, в этом столкновении тишины и боли, он вдруг понял, что он не может быть одиночкой. Он не может быть сдержанным в своём одиночестве.       С ней — это было другое. С ней было по-настоящему больно.       — Это просто длинный кошмар, - его голос был немного хриплым, но твёрдым, словно он пытался убедить не только её в своей лжи, но и самого себя. Он оттолкнул ладонь от лица, ощущая, как горячие слёзы оставляют следы на коже.       Он быстро отвёл взгляд, заставив себя вернуться в этот мир, в эту реальность, где не было дурных снов.       Где он не был слабым.       Гермиона, всё ещё склонившаяся рядом, смотрела на него с лёгким, почти невидимым облегчением. В её глазах было что-то, что он не мог понять — не жалость, не тревога, а скорее тихая благодарность, что он не стал хотя бы молчать, как всегда.       Но она не позволила этой тишине затянуть их разговор. Её губы слегка изогнулись в игривой усмешке, и, наклоняясь к нему, она не сдержалась:       — Ну да, кошмар. Прямо как те легенды, которые ты, наверное, себе в голове накрутил после нашего вчерашнего разговора. Может, не стоит так сильно забивать голову такими вещами? - её голос был мягким, но с намёком на весёлую ироничность. Она быстро подняла глаза, и в её взгляде мелькнула насмешка, как если бы она на секунду позволила себе быть лёгкой в этом напряжённом моменте.       Драко покосился на неё, и его взгляд был быстрым и хлёстким, каким она его знала. Он поджал губы, а лицо мгновенно вернулась в его привычную насмешливую улыбку. Он не мог позволить себе растеряться перед ней.       И всё же, с привычной язвительностью, он ответил:       — Ты бы мне ещё с Сириусом разговоры завела. Думаю, Уизли точно смогут тебя развеселить в своих «потасовках», - он взглядом оценивающе осмотрел Рона и Джинни, тренирующуюся вдалеке. Его серые глаза скользнули по их движениям — от их рукопашных, случайных столкновений до тех самых улыбок, что Драко едва ли мог понять. — Правда, думаю, тебе лучше не вмешиваться. Рон вряд ли тебя пустит в его кружок умелые ручки. Страшно подумать, что бы с тобой случилось, если бы ты оказалась на его месте.       Гермиона, не ожидая такой реакции, сначала замолчала, но её губы опять заиграли в усмешке, едва заметной, но с той самой искоркой в глазах, которую он так не любил.       Она приподняла брови, проверяя его реакцию.       — Ну, если бы я была на его месте, - сказала она с лёгкой иронией, не отводя взгляда, — Я бы точно держалась подальше от твоих нравоучений, Малфой.       Её слова были как тихий удар в ответ на его колкость. Он знал, что она вполне могла бы продолжить, но вместо этого просто усмехнулась и вновь перевела взгляд на тренировку Рона с Джинни. Она почувствовала, как напряжение в воздухе немного исчезло, но всё равно не отпустила его из виду. На её губах играла лёгкая, едва заметная усмешка и она плюхнулась рядом с ним на траву.       Он искренне не знал, что с этим делать.       Всё его тело отчаянно стремилось вернуться в привычный, холодный мир сарказма и дистанции. Но вдруг что-то в её спокойствии, в этом лёгком прикосновении к моменту, чего он так боялся, заставило его слегка изменить свою привычную манеру.       Драко взглянул на неё с лёгким, но холодным выражением на лице. Его слова, хотя и злились на языке, но не позволяли ему полностью скрыть ту немалую искру любви, которая всё-таки таилась в нем, несмотря на всю его язвительность.       — Я бы не позволил тебе быть на месте Рыжего, - сказал он, голос его был твёрдым, с намёком на то, что он сам не был бы так беспечен в этой ситуации. Он вновь перевёл взгляд на тренировку Рона и Джинни, где они продолжали свои движения, порой с жесткостью, почти боевой. — Ты бы вряд ли выдержала его нагрузку. Поверь мне, Гермиона, - он добавил с лёгким сарказмом, — Ты бы не захотела быть в его шкуре.       Грейнджер, несмотря на его язвительные слова, не обратила внимания на их резкость. Она выдохнула, откинув волосы назад и прижавшись спиной к коре дерева рядом с Драко.       Было тихо, лишь легкий шорох ветра и отголоски тренировки вдалеке.       Она почувствовала, как её тело немного расслабляется, хотя ум всё ещё оставался занятым мыслями, что никак не давали покоя.       — Знаешь, о чём я думаю? - её голос был мягким, но проникающим в его сознание. Он слышал, как она перемещает взгляд, как чувствует, что её слова теперь будут важными. — Если легенда, что я нашла, действительно реальна, то Края можно запечатывать так, как это сделал Даллис, даже не будучи их хозяином. Он, возможно, и не был властителем этих разрывов, но его сила, его свобода от желания, позволила ему это сделать. Это не магия, это не просто сила. Это нечто большее. Это знание.       Драко замер, а его взгляд невольно смягчился.       Он чувствовал, как её слова проникают в него, как они заставляют его вернуться в момент, когда мир был не таким, когда всё было проще. Он отвернулся от неё, чтобы скрыть, как сильно её слова заставили его задуматься.       — Ты правда веришь в эти сказки? - его голос был резким, но не с тем огнём, что был в его словах обычно. Он чувствовал, как с каждым словом его сама реальность рушится, как его внутренний мир начинает трещать по швам. — У тебя нет ни малейшего понятия о том, что такое Края. Ты не можешь их контролировать. Тот, кто пытается, сходит с ума, а не управляет ими.       Гермиона не отвела взгляда от его лица, её глаза остались такими же спокойными, но в них была непреклонная решимость. Она понимала, что он не хочет признать правду, что он сам боится этой мысли. В её словах не было вызова, но было нечто другое, что, возможно, он мог бы понять.       — Может быть, - ответила она тихо. — Но именно это знание может стать ключом. И если он всё же мог контролировать их, значит, это возможно. Просто нужно понять, что именно нужно сделать, чтобы стать свободным от самой магии, а не быть её рабом.       Драко молчал.       Слова Гермионы, её уверенность в том, что Даллис смог что-то, что он сам даже не мог представить, заставили его сомневаться. Но он не мог позволить себе в это верить. Он не мог позволить себе довериться этому «ключу», как она называла это.       Он не знал, что будет, если откроет дверь в это знание. Он просто не знал.       — Мы сейчас все в ловушке. Мы все играем в игры, которых не понимаем, и каждый шаг, который мы делаем, лишь углубляет нас в эту темницу. Но если ты думаешь, что можешь стать хозяином этих Краев, Гермиона… - он повернулся к ней. Его глаза были холодны, но с прищуром из-за усмешки. — Ты просто не знаешь, что с этим делать.       Гермиона молча посмотрела на него. В её глазах было понимание, но и что-то большее — та же решимость, что заставляла её шагать в этот темный мир, не ведая, что за ним скрывается.       Малфой продолжал сидеть на земле, уставившись в пустоту перед собой, но его пальцы механически начали скользить по кольцу, что было на его правой руке. Он снял его, рассматривая с почти болезненным вниманием, как если бы это кольцо было единственным предметом, который мог бы рассказать ему о мире, что ушел. Он вертел его между пальцев, чувствуя тяжесть металла, но и нечто другое, что он не мог объяснить словами.       Свобода, которую он когда-то знал, теперь казалась ему такой далёкой, как сон, который он бы хотел забыть.       — Свобода… - прошептал он, словно отголоски этой мысли сжимали его горло. Он вздохнул, тихо, едва слышно, но в его голосе звучала такая боль, что даже тихий ветер, что шевелил листву вокруг, казался более резким. — Когда-то я думал, что свобода — это всё, что меня окружает. Что если я буду свободен от всего, что меня сдерживает, то смогу стать тем, кем захочу. Но теперь… теперь я понимаю, что свобода — это лишь иллюзия выбора. Как это кольцо. Оно когда-то было обещанием, а теперь — просто железка, что не даёт мне покоя.       Гермиона, сидевшая рядом, заметила его движение и глаза, устремлённые в кольцо, которое он держал в руке. Её взгляд, привычно острый и внимательный, не мог пройти мимо этого символа. Она не понимала, что именно в нём могло так сильно тянуть его внимание, но почувствовала, что это кольцо — не просто украшение. Это было что-то другое, что-то важное, что осталось с ним в этом новом, сломанном мире.       — Что это за кольцо? - её голос был тихим, но всё же небрежным, как если бы она пыталась размыть ту неизбежную напряжённость, что возникла между ними.       Драко медленно поднял взгляд и его глаза встретились с её. Он не спешил отвечать.       Он смотрел на неё, и его взгляд был почти весёлым, но с такой горечью, что даже его обычный язвительный тон не мог скрыть всего того, что таилось глубоко в его сердце.       Малфой поднёс кольцо к своему правому глазу, как если бы хотел рассмотреть его с ещё большей тщательностью, прежде чем произнести ответ. Его голос, когда он говорил, был полон той едва скрываемой радости, что была свойственна только человеку, который обретает свободу от своих собственных мук.       — Это твоё кольцо, Гермиона, - сказал он, и в его голосе прозвучала не только горечь, но и жестокая, саркастическая нотка. Он усмехнулся. — В моём времени мы были обручены. Это одно из самых счастливых воспоминаний для меня, которое помогает вызывать Патронус. И когда ты умерла, я… поменял кольца местами. Хоть что-то должно было согреть мою душу, понимаешь? Хоть какая-то память о тебе оставалась.       Его слова висели в воздухе, как тяжёлые облака. Он всё ещё держал кольцо между пальцами, как если бы оно было не только орудием, но и частью самого его существа. Он не смотрел на неё, но чувствовал, как её взгляд пронизывает его. Словно всё, что он сказал, было не просто признанием, а криком о помощи, какой-то невидимой просьбой, которую он не мог и не хотел произнести вслух.       Гермиона молча наблюдала за тем, как Драко всё ещё крутил кольцо между пальцами, и это действие, простое и бессознательное, как будто символизировало всю ту боль, что он скрывал от этого жестокого мира. Она не могла больше молчать. Что-то в его рассказе, в его признаниях, открыло перед ней ту грань, которую она даже не подозревала.       Всё это было так чуждо, но в то же время — близко.       — Расскажи мне, - её голос был мягким, но с той твердостью, что была свойственна ей, когда она действительно хотела понять. — Что было в твоём мире? Действительно ли всё кардинально отличается?       Её взгляд был серьёзным и наполненным интересом. Она не могла не задать эти вопросы. В её голове возникло множество картин.       Драко взглянул на неё с той своей неподвижной жестокостью, которая, казалось, была частью его сущности. Но его взгляд смягчился, когда он снова перевёл взгляд на кольцо в руках. Он тихо выдохнул, и через несколько секунд, как будто решив наконец поделиться тем, что он так долго скрывал, начал рассказывать.       — В моём мире была война. Та же самая война с Волдемортом, - его голос был низким, тяжёлым. В его словах не было гордости или сожаления, только тягостная правда. — Но в тот раз я был на его стороне. Я был одним из Пожирателей Смерти. — Он резко закатил рукав своей манжеты, показывая на чёрную метку, что была будто вырезана на его бледной коже. Она выглядела как сгнивший символ, с которым он был связан всю свою жизнь, как бы он не пытался от неё избавиться.       Его взгляд стал холодным и почти пустым, когда он продолжал, не глядя на неё.       — Я был слишком труслив, чтобы дать отпор. Семейные ценности... Система, в которую я верил, сковывали меня. Моя слабость — вот что стало концом для всего. Я был слабым, Гермиона, и когда я был на той стороне, я не мог понять, что было важным. Я боялся всего — боялся того, что подумают обо мне, боялся... не быть тем, кем меня хотели видеть. И вот, в тот момент, когда я отчаянно нужен был тебе, я просто не смог быть тем, кем ты хотела меня видеть. Я не смог защитить тебя.       Он вдруг подбросил кольцо в воздух, играя с ним, как будто этот простой жест мог бы чем-то облегчить ему душу. Когда кольцо снова оказалось в его пальцах, его глаза встретились с её.       — Если бы я действительно был тем сильным человеком, каким ты видела меня или хотела видеть, я бы не отпустил тебя тогда в лес. Я бы сразу рассказал Поттеру о всех планах Тома Реддла, предупредил бы тебя, предупредил бы всех. Но я был трусом, и это стало моей трагедией. Это и стало моим клеймом в сей день.       Он говорил всё это, с каждым словом всё больше и больше погружаясь в самокопание, в осознание того, что он никогда не смог бы быть тем, кем хотел бы быть. Его голос стал хриплым, как если бы это признание истощало его, но в нём не было сожаления.       Он говорил так, как если бы это было последним, что он мог бы сказать.       Гермиона молчала.       Словно его признание пронзило её насквозь.       Она посмотрела на его лицо, на его глаза, полные того, чего она никогда не видела раньше — горечи и сожаления, но не слабости. Она почувствовала, как её собственное сердце сжалось. Всё, что она пыталась понять, теперь стало ясным. Он не был тем, кто мог бы бороться с собственной тенью, тем более с тем, что происходило вокруг него. Он был просто... человеком, терзаемым своими собственными демонами, как все они. Но, несмотря на это, она всё же видела что-то в нём, что отличало его от других.       — Ты был тогда не слабым, Драко. Ты был потерянным. Мы все потеряны. Ты же сам знаешь, что это не был только твой выбор. Мы все были частью той войны. Но ты всё равно здесь. Ты всё равно сейчас с нами.       Её слова проникли в него до мурашек.       Она не пыталась оправдать его. Гермиона просто сказала правду, ту правду, которую он так долго скрывал от себя.       Драко поднёс кольцо снова к глазу, его взгляд застывший и тяжёлый, словно тянущийся во времени. Он перевёл взгляд на Гермиону, но его мысли были далеки.       Малфой был поглощён своими воспоминаниями, туманными и сложными, как сама магия, что они изучали, как вся эта игра с временем и судьбой.       — Я раньше слышал легенду о Люциане, - его голос был тихим, будто он всё ещё переваривал эту историю в своей голове. Он немного усмехнулся, но эта усмешка была горькой и неестественной, как напоминание о том, что не всё можно понять. — Моя мать часто рассказывала эту историю перед сном. Пока отец, сидя рядом, всегда вставлял свои пять копеек о чистоте крови, как всегда. В том числе о чистой крови Люциана. Он считал, что его магия— это просто игра с темными силами, а не что-то более значимое. Отец ненавидел всё, что не соответствовало «правильной» магии, тем более, если она связана с такими древними ритуалами.       Он сделал паузу, и его глаза затуманились, как если бы он снова видел свою мать, сидящую в кресле, а рядом с ней его отца, непреклонного и жестокого, со своим холодным взглядом.       — Но никто до конца не знает, кем действительно был Люциан. Для кого-то он был просто прислужником Дьявола, воплощением тьмы, которую не стоило трогать. Для других — он был святым, посланным с небес, чтобы указать человечеству путь. Были и такие, кто считали его юношей, который столкнулся с собственными пороками и с источником всего живого, с тем, что могло как разрушить, так и преобразовать его душу. Мать же называла его… "Тёмным Искателем". Но кем он был на самом деле — я все еще не понимаю. В нашем мире он мог быть кем угодно, хоть Богом, хоть Дьяволом, хоть Искателем. Одной правды не существует и никогда не существовало.       Драко снова взглянул на кольцо, а его пальцы, как бы непроизвольно, продолжали играть с ним, перебирая его между ладонями.       — Когда я блуждал по временным разрывам, я заметил одну очень интересную деталь, - продолжил он, его голос теперь был глубже, наполненный размышлениями о том, что он видел, что он пережил. — Все временные линии, что происходят параллельно нашей, следуют по рваным нитям. Они все соединяются в одной точке. Эта точка… я так и не увидел, что это. И не смог дойти до неё. Даже не хотел. У меня была совершенно другая цель.       Он замолчал, и его глаза на мгновение метались, как если бы он пытался найти ту самую точку, которую так и не мог достигнуть. Он ощутил, как эта мысль, эта неисследованная точка, словно порезала его душу, оставив неизлечимую рану. Он даже не мог понять, что происходило с ним. И даже когда он хотел остановить эти мысли, они все равно продолжали кружить, заполняя его разум.       — Я всё время искал её. Но не точку. А свою Гермиону, - сказал он, тихо, как бы сам себе. — Я пытался понять, что происходит с нами в этих разрывах, как мы все связаны друг с другом, с этим кошмаром.       — Ты действительно веришь, что всё это связано, Драко? - её голос был тихим, но в нём звучала решимость, как если бы она уже приняла его рассказ и теперь искала ключ к разгадке того, что он пытался скрыть.       Он посмотрел на неё, а глаза его стали всё более холодными, как если бы он снова погрузился в этот невыносимый кошмар, из которого не мог выбраться.       — Ты похудела, - это высказывание заставило глаза Гермионы расшириться, а рот приоткрыться в немом вопросе. — Нас же хорошо кормят.       Поняв тонкий намек о том, что тема закрыта, девушка прикрыла лицо волосами, отворачиваясь. Гермиона пыталась скрыть своего смущения.       Грейнджер действительно похудела за эти полгода, что они прятались за стенами поместья Блэков. И дело было не в том, что домашние эльфы как-то плохо готовили. Наоборот. Всё всегда было очень вкусно и много.       Но вот только в Гермиону никогда не лез даже кусок хлеба.       Малфой поднялся с травы, отряхивая свои широкие брюки, что были заправлены в чёрные берцы.       — Вислый, не надоело девке проигрывать? - Малфой двинулся в сторону Рона, заставляя лицо Рона исказиться в эмоциональном возмущении, зазывая Драко поменяться местами с Джинни.       В этот момент из его кармана выпало то самое кольцо, что Драко вертел между пальцев все это время.       Гермиона потянулась к кольцу, собираясь вернуть личную вещь Малфоя, но как только её пальцы коснулись поверхности кольца, мир вокруг неё взорвался. Молния пронзила её тело, и электрический ток разорвал её сознание, вспыхивая ярким светом боли и страха, что сковал её тело. Её карие глаза вспыхнули, смешиваясь с ярким янтарём её радужки и алого солнца, что начинало скрываться за горизонтом. Её сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот остановится. Каждая клетка её тела кричала, как от кипящего жара, но с каждым мгновением она всё больше теряла контроль.       Борись. Вставай. Вспоминай.       Перед её глазами начали мелькать кадры — неуправляемые, искажённые, как зловещие вспышки.       Тёмные коридора Хогвартса заглушали всхлипы и звуки сбившегося дыхания. Его лицо, полное страсти и силы, сжимает её тонкую шею. Его пальцы вонзаются в её кожу, не отпуская ни на секунду.       Ты боишься меня до дрожи в коленках, Грейнджер.       Она чувствует его дыхание на своём лице, его губы, что не целуют её, а поглощают, как бы пытаясь вырвать из неё всё. Он впивается в её губы с таким насилием, что кровь собирается на их уголках, но она не отталкивает его. Напротив, её губы жаждут этой ярости, в которой скрыта не просто страсть, а сама суть жизни и смерти.       Нет.       Каждый поцелуй с ним — это как поцелуй смерти. Это яркая вспышка, которая не оставляет после себя ничего, кроме гари.       Тогда почему ты трясёшься?       Он её душит, но она всё равно тянется к нему. Это не любовь, не просто желание. Это нечто темное, что уходит в самые недра души, проникает в самое сердце и оставляет его мёртвым. Её тело согревает его прикосновение, но в этом тепле — яд, что разрушает её изнутри. Она отдает себя ему, но её отдают не просто так. Это она, как и он, расплачивается за каждое мгновение этого мракобесия.       Я не видела Драко уже более двух лет. После того, как его родители забрали из Хогвартса, когда появились первые новости о том, что Волдеморт вернулся, я не слышала о нём ни весточки.       И вот, в этом вихре страсти, в момент, когда её сознание теряет всякую связь с реальностью, появляется новый образ — жуткий и немыслимый. Это её тело. Её мёртвое тело. Под тлеющим деревом, где воздух отравлен дымом, её кровь превращается в грязную массу, растекающуюся по земле, а её глаза — широко раскрыты, полные ужаса, и всё, что она когда-то была, исчезает в мгновение.       Я послала ему сто двадцать шесть писем. И не получила ни одного ответа.       Она больше не ощущает этого мира, но её мёртвое тело остаётся, как последнее напоминание о том, что когда-то было.       Значит, ты действительно все забыла. И что же, по-твоему, ты защищаешь у себя в голове? Вы проиграли войну.       Глаза её трупа смотрят в пустоту, и в этих глазах всё тот же ужас, который она испытала в тот момент, когда её сердце перестало биться. Ужас от осознания, что её жизнь была лишь игрой, игрой, в которую она была втянута в поисках любви, и которая, в конце концов, привела её к смерти.       Мальчишка Малфой. Говорит, что станет шпионом, чтобы отомстить за свою мать. С условием его полного помилования. И он хочет тебя. Сейчас и после войны.       Мир вокруг неё разрушается, и Края разрывают небо, как зловещие окна, в которых глядят бесчисленные души. Эти разрывы — не просто разрушение. Это предупреждение.       Система, которая ломается, рассыпается, как песок между пальцев. Она — часть этой системы, как и Драко, как и все остальные. И теперь, когда её глаза остекленели, когда смерть перестала быть абстракцией, она наконец поняла — смерть и любовь слились в одно. Они были сестричками, близнецами, которые всегда шли рука об руку.       Сейчас умирают мои товарищи. Линию фронта, что сдерживали члены Ордена, начали терять. Мои руки устали хоронить их, они по локти в крови.       Гермиона, почти не дышащая, слабо покачнулась, но кольцо в её руке всё ещё не отпускало её, будто жадно требуя завершения этой жестокой сцены. Тело под деревом, её собственное тело, было застывшим свидетельством той любви, что она когда-то почувствовала — любви, полной яда и страха.       Ты и сама знаешь, что это бессмысленно. В этой войне нет победителей.       Каждое мгновение этой любви было предвестием того, что должно было случиться. И вот, перед её глазами, на фоне алого огня и Краев, она увидела эту зловещую картину.       Её глаза, в их бездушной твердости, уже не искали спасения. Они стали зеркалом её собственного отчаяния, и в их глубинах не было больше ничего, кроме темного, ядовитого разрыва, который когда-то был её жизнью.       Какой шанс, что мы будем свободны?       Он стоял в центре разлома, в самом центре того разрушения, которое они все пытались понять. Драко был один. Его тело дрожало, и его руки сжались в судорожные кулаки, которые цеплялись за голову, как будто он пытался удержать её от разрыва. В его глазах — дикий, животный ужас, который невозможно было скрыть.       Я в тайне изучила ритуал Люциана. Он будет, как последний шанс перевернуть шахматную доску в нашу пользу. Если я не смогу, то умру. Но в случае победы – я выживу.       Он кричал. Этот крик был не просто звуком боли — он был настоящим воплем агонии.       Я не смогла завести ему сердце, Гарри. Невилл мёртв.       Он был звуком самого разрушения, звуком того, как мир умирает, поглощаемый Краями.       Прошу тебя, не умирай. Мне больше незачем жить.       Он стоял, истекая потом, а его губы искривлялись в немом крике, как если бы из его тела вырывалась сама жизнь, не желая исчезнуть, но не имея силы сопротивляться.       Я не умру.       — Я вспомнила, я это уже видела. Много, много раз. - её голос прозвучал как хрусталь, разбиваясь на мелкие осколки, которые эхом отзвучали в пустоте её головы. Каждое слово было как тяжёлый камень, опускающийся на её грудь.       Её взгляд бессильно следил за удаляющимся Драко. Его спина исчезала вдалеке, а её мысли, как безжалостная река, мчались к тем зловещим картинам прошлого.       — Чьи это воспоминания? - её голос прозвучал тихо, едва ли слышно, но в нём была такая сила, как если бы она спрашивала не о прошлом, а о самой своей сути. Как если бы её душа требовала ответа, но не могла его найти.       Гермиона медленно прижала дрожащую руку к вискам, чувствуя, как пульсация боли пронзается через её голову, разрывая на части. Каждое сердечное биение, ударяющее по телу, заставляло её собирать сознание, но всё равно ускользать, как песок сквозь пальцы.       Виски, словно расплавленные, пульсировали адской болью, которая, казалось, прокачивалась через её кровь, проходя по венам и захватывая её разум.       Эта боль была не только физической. Она была как воспоминания, которые накатывали волнами, но не принадлежали ей.       Она пыталась сосредоточиться, но не могла. В голове было слишком много образов, слишком много голосов, которые не могли быть её собственными. Эти мысли, эти образы — они принадлежали кому-то другому, но почему-то они жили в ней. Кто-то был рядом, кто-то шептал её имя в темноте, заставляя её забывать, кто она на самом деле.       Её глаза, затуманенные болью и страхом, скользили по его удаляющейся спине, как если бы она искала ответы там, где их не было. Рука продолжала дрожать у висков, но ни одна мысль не становилась ясной, только пустота, которая вела её по этому бесконечному лабиринту воспоминаний, в которых не было её, а были только тени.       — Кто же я на самом деле? - прошептала она почти невидимо, но эти слова, как тёмные змеевидные трещины, разрывали её на части, не давая покоя.       Тот же жест, те же движения — он всегда так уходил.       В прошлом, в будущем, в параллельных вселенных — всё одно и то же. Всё было замкнуто в этом нескончаемом круге, где его уход всегда начинался с одинаковых шагов. С одинакового поворота плеча, с того же холодного взгляда, что всегда, прежде чем исчезнуть, зацеплял её, как остриё ножа. Он уходил, и в этом уходе никогда не было сожалений.       В каждом мгновении, в каждом времени, где бы ни шла её жизнь, она сталкивалась с этим.       Он уходил, и её мир сотрясался.       С этим ощущением утраты, что была в прошлом, она теряла его снова и снова, и снова, и снова — до бесконечности, до того, как её душа обрушивалась на пол, как заброшенная статуя, не способная больше держать свою форму.       А она всегда оставалась позади, с каким-то странным, необъяснимым чувством. С каждым шагом его фигуры её душа опустошалась, как пустой сосуд, готовый в любой момент треснуть.       Она почувствовала, как воспоминания, которые, казалось, давно затмило время, теперь снова наполняли её. Они вернулись не как светлые моменты, но как тёмные тени, словно мрак, который не просто пришёл — он был в ней, внутри, с каждым выдохом. Это были не просто воспоминания, а разлагающиеся останки её собственных чувств, её растерзанных надежд.       Её история, что писалась разными людьми. Разными сюжетами. Разными действиями.       В её висках пульсировала желчь — острая, тяжёлая, как яд. Она ощущала, как что-то холодное и липкое сжирает её изнутри, наполняя каждый уголок её разума сомнением и тревогой. Это было ощущение, будто бы она видела это уже так много раз, что не могла поверить, что оно всё ещё не уничтожило её.       Но оно было здесь. И не уходило.       С каждым ударом сердца она всё больше ощущала, как её собственная пустота становится всё более чуждой. Это было как бесконечное колыхание воды в глубокой пещере, и в этой воде — отражение, которое ей не принадлежало.       Ведь если я умру, то я больше не смогу тебя помнить, Гермиона.