Глава XXII. Последний взмах палочки

      Капли стекали по волосам, начиная с макушки, медленно, как тёмные слёзы. Они скользили по его лбу, заливая глаза, прилипая к ресницам и заставляя их слипаться.       Пряди стали тяжёлыми, почти невыносимыми, и он почувствовал, как его шея и плечи склоняются под этим грузом, словно сама его жизнь затягивалась в этот поток, в этот бесконечный дождь, который смывал все границы между ним и миром.       Его волосы, как верёвки, обвивали шею, словно кто-то давил на него, сжимая всё живое в его теле и выжимая остатки силы и воли.       Ноги дрожали, не в силах удержать его тело, которое было наполнено невыносимой тяжестью.       Тик-так, тик-так, тик-так.       Драко стоял, но мир вокруг него рушился, и каждое движение становилось еще более мучительнее предыдущего.       Он пытался держаться, но слабость от крови, что всё ещё пропитывала разбитый асфальт, стекая в канализацию, словно отходы, пробиралась сквозь него.       Малфой чувствовал её тяжесть в каждой клетке своего бренного тела.       Его пустые глаза метались по её трупу, стремясь понять, что именно он потерял.       Он не мог поверить. Он не мог понять, как это возможно.       Как это произошло?       Гермиона и её искаженное смертью лицо.       Её тело было всем, что оставалось знакомым в этом мерзотном месте, и этот ужасный, разорванный взгляд, что он не мог стереть из памяти. Её руки, когда-то такие живые, теперь были распяты по асфальту, что сливались с грязью и дождем. Кровь растекалась по асфальту так небрежно, смешиваясь с дождём и создавая чудовищное красное озеро, в котором утопала вся его жизнь.       Стук Лондонских часов эхом отдавался в его ушах, каждый удар был как приговор. И Драко не знал, что делать, как бороться с этим кошмаром, который поглощал его и затмевал мысли с каждым брошенным на неё взглядом.       Он кое-как пытался держать себя на ногах, чувствуя тошноту от её крови. Её холод проникал в его кожу, а из головы не выходила одна единственная мысль: Это я виноват.       Его пустые глаза истерично метались по её телу, становясь темнее тучи от агонии и отчаяния, что он ощущал, и его разум, разрываемый от боли, не мог найти выхода.       Мертва.       Его разум будто замкнулся, как петля, повторяя эти слова в голове снова и снова. Но каждый новый взгляд на её тело, каждое воспоминание о её живых руках, о её тёплом смехе разрушали его.       Он не мог это пережить.       Он не мог не смотреть на неё.       — Снова, — выдохнул он, как если бы эти слова были единственным, что он мог сейчас произнести.       В ушах вновь начинали звучать удары Лондонских часов, глухие и тяжёлые.       Каждый удар резал, как нож.       Каждый удар был её последним, его последним.       И вот, в этот момент, когда его душа поглощала эту тьму, он услышал шаги.       Шаги, что двигались за его спиной. Драко хотел повернуться, но тело не слушалось. Да и что он там хотел увидеть, Поттера или Уизли?       Он, безумный и потерянный, попытался сосредоточиться на ощущениях и реальности, и наконец смог повернуться.       Безразлично, но всё так же опустошенно.       Его рот был болезненно приоткрыт, а глаза впавше прищурены, будто он не спал несколько суток.       Капля дождя спала с кончика его платиновой чёлки, капая прямо на кончик его носа, когда серые и пустые глаза расширились от непонимания и страха, фокусируясь на человеке, что стоял перед ним.       Он увидел его.       Это был он.       Лезвие в его руках сверкало в тусклом свете фонарей, как последний момент жизни. В его руках был маггловский топор.       Малфой дернулся, когда человек стремительно направился в его сторону, занося над головой оружие.       — Стой! — его голос был криком, отчаянным, не в силах остановить то, что уже было предрешено.       Топор с характерным звуком опустился, когда человек настиг Малфоя.       Зрачки Драко сузились, когда капюшон спал с прикрывающей головы убийцы и из-под мантии появились платиновые волосы.       С резким, глухим звуком, разрывающим тишину, лезвие вонзилось в его грудь, прорезая плоть. Боль прорезала его, как проклятие. Это было не просто удар. Это было ощущение смерти, прожигающее его изнутри. Тело Малфоя поддалось удару, но не упало.       Он попытался закричать, но воздух не мог войти в лёгкие. Драко хрипел, его глаза были полны ужаса, но его тело не слушалось.       Парень цеплялся за свою жизнь последними когтями, пытаясь заставить себя двигаться и убегать.       Но второй удар был в разы жестче.       Топор снова поднялся и с глухим звуком вонзился в его грудь, пробив ребра и вырвав из него последний крик боли. Тело содрогнулось, как если бы оно уже не было его, как если бы его жизнь исчезала, и он не мог ничего с этим сделать.       Тело, разорванное, не в силах сопротивляться, рухнуло на землю. Драко упал прямо на её мёртвое тело. Он не мог даже двигаться, когда его ладонь упала на её холодную руку. Умирающе, он лежал рядом с ней, а его ладонь касалась её, словно пытаясь вернуться к жизни. Вдвоем.       Но её рука всё еще оставалась пустой.       Она не видела его боли и смерти. Её глаза, застывшие в страхе, были направлены в сторону из-за её свернутой шеи.       Тело Малфоя содрогалось в конвульсиях, пока на губах ощущался яркий привкус железа. Он, словно рыба, пытался ловить воздух губами, но всё было тщетно. Кроме боли он ничего не чувствовал.       Он услышал, как топор с глухим звуком отлетел в сторону, ударяясь металлической частью об асфальт. Его убийца стоял над ним, наблюдая за всем с антисоциальным безразличием.       Драко перевел пустой взгляд в сторону звука, внимательно рассматривая лицо своего душегуба.       Это был его собственный кошмар.       Убийца медленно подошел к их телам. Его чёрные берцы хрустели по асфальту, подминая под себя грязь.       Он с полным безразличием наступил на руку Драко, не обращая внимания на то, что тело содрогнулось от боли. Он не спешил. Парень сел на корточки, глядя на их тела.       Его пальцы, в жесте почти нежном, погладили бледную щеку Гермионы, оставив на её лице следы его прикосновений.       Взгляд его был мёртвым, а жест — холодным и полным наслаждения от мягкости её рваной кожи.       Малфой пытался крикнуть, но сила ускользала от него. Его тело больше не подчинялось ему. Он не мог встать, только чувствовал, как его жизнь уходит с каждой секундой, как его плоть, разорванная, больше не сопротивляется.       Резкий поворот головы и в предсмертной памяти у Драко запечатлелось только одно – серые глаза и рванная ухмылка.       — Сладких снов, ничтожество.

***

      Гермиона почувствовала, как её мысли снова и снова пробегают по кругу, словно цикличность. Желчь в висках пульсировала с каждым ударом сердца, как яд, проникающий в её кровь, заставляя её ощущать себя чужой в этом времени и отделённой от всего. Её взгляд медленно скользил по траве, но она не видела её — только кольцо, лежащее рядом. Множество раз она видела его, чувствовала его тяжесть, но её разум не мог уловить, почему оно всё ещё было в её руках прямо здесь и сейчас. Здесь его у неё никогда не было и не должно было быть, оно не существовало. Так почему она не может выпустить его из своих рук. Почему она всё ещё жива. Почему всё было именно так.       Она медленно взяла кольцо в руки и поднесла его к себе, безразлично смотря на его металлическую поверхность. Девушка искренне не могла понять, что именно её пугает в нём, что удерживает её в этом состоянии недоумения и пустоты.       Медленно, словно в трансе, она убрала кольцо в поясную сумку, стараясь всеми силами избавиться от этого навязанного ощущения. Это было, как попытка спрятать что-то, что никак не исчезало.       Постепенно, как бы, не желая это делать, она поднялась с травы, не ощущая тяжести своих шагов и своего тела. Гермиона ощущала, как ранее летний легкий воздух вокруг неё становился густым и тяжёлым, как если бы сама реальность пыталась сжать её в эти мгновения. Драко, шедший впереди в сторону Уизли, не заметил, как она встала. Он был расслаблен, почти отчуждённый, идя в сторону поместья Блэков. В его движениях не было какой-либо тревоги, не было никаких признаков того, что он осознавал опасность, которая подкрадывалась и нависала над ними с каждым днём.       Для него всё было обыденным, словно так быть и должно.       Рон, стоящий у поместья, махал ему рукой, а его лицо было серьёзным и уверенным, как всегда в моменты физических тренировок.       — Ну, давай! Не вечно же тебе только пиздеть, Малфой! — его голос отдаленно донёсся до Гермионы, но она не обратила на него особого внимания. Она знала, что ему нужно немного разрядки, и он всегда был готов к рукопашному бою.       На удивление Рону действительно понравилось использовать физическую силу. Он не всегда был красноречив на какие-либо заклинания и проклятия, поэтому лишний раз использовать кулаки было для него отдушиной, которая полностью могла развязать ему руки и его динамику.       Закат уже сменялся тёмным вечером.       Всё действительно было хорошо.       Гермиона шла следом, наблюдая за удаляющейся спиной Драко. Он не торопился, словно был совершенно спокоен, как если бы не существовало ничего более важного, чем его собственное существование в этом мире. Его шаги были неторопливыми, и каждое движение было расслабленным.       Её взгляд следил за ним, как за чем-то знакомым и одновременно чужим, и она не могла избавиться от этого надоедливого чувства. Вроде бы всё было нормально, но что-то в воздухе изменилось. Что-то в тишине было не так.       Звук её шагов, ветер, звуки природы — всё замерло. Ветер, который ещё недавно трепал её волосы, теперь угас, как если бы сама природа чувствовала приближение чего-то зловещего.       Она снова посмотрела на Драко, его фигура всё удалялась от неё, как всегда расслабленная, с лёгкой улыбкой на лице, которая, казалось, не предназначалась для кого-то конкретного, а была просто частью его сущности — всё так же, как и его резкое движение, когда он начал скидывать с себя напряжение, разминая шею. Он казался таким уверенным, пока Рон, стоящий у входа, что-то выкрикивал, зазывая его. Слова летели в воздух, но они терялись в этом странном молчании.       Гермиона смотрела на его спину и ощущала, как что-то странное передавалось между ними.       Но в момент, когда тишина стала почти невыносимой, когда казалось, что время само затаилось, произошло нечто действительно ужасное.       Поместье Блэков вспыхнуло, как если бы изнутри его сердца вырвался огонь. Яркие языки пламени охватили его, прорезая небесную тьму, а всё вокруг, как если бы в мгновение ока, наполнилось светом, который обжигал взгляд. Это было не просто воспламенение. Это был идеальный круг огня, который очертил их. Он охватил двор, раздвигая тёмный закат и озаряя всё вокруг ярким, ксилотно-зеленым светом. Все вокруг, включая небо, казались в огне, а воздух был наполнен зловещим, раскалённым жаром.       Гермиона застыла в несколько сотен метрах от особняка.       Взгляд её замер на этом огне, отражаясь стеклом в её янтарно-карих глазах.       Ей стало холодно.       Она услышала шорохи — тяжелые, быстрые, они были почти неуловимыми, как будто кто-то подкрадывался к ним. Она почувствовала, как её сердце сжалось, и инстинктивно огляделась.       В небе громким хлопком взорвалась магия, создавая кислотно-зеленую метку Пожирателей смерти, что глядела девушке глубоко в душу, заставляя её зрачки уменьшиться до размера горошины.       Рон стоял теперь в полной боевой готовности, его лицо отражало то же осознание, которое теперь настигло и её. Его рука потянулась к палочке, ловким движением доставая её из кармана штанов и оглядываясь по сторонам сквозь яркие языки пламени.       Пожиратели смерти, словно темные тени, летали вокруг сгустком тёмной магии. Они были как фрагменты кошмаров, их мантийные силуэты расплывались в воздухе, а их глаза горели холодным светом.       Гермиона почувствовала, как её мышцы в тревоге напряглись.       Она не была готова. Они все не были готовы.       Уизли быстрыми рывками отражал проклятия со всех сторон, начиная движение в сторону Джинни и Пэнси, что такими же силами старались сдержать нападение.       — Быстро, в укрытие! — Рон рванул в сторону, но Пожиратели смерти были уже слишком близко, чтобы он мог почувствовать их своей кожей. Рядом с его лицом пронеслось проклятие, что оставило порез на его лице.       Грейнджер заметила среди всего хаоса, как Драко бросился вперёд. Его палочка была уже в руках, и он направлялся к Рону, пытаясь прикрыть его и создать воздушный коридор.       Пожиратели были быстрыми, их магия не давала времени на раздумья.       Гермиона почувствовала, как её плечо обожгло от проклятия, которое пронзило воздух и едва не задело её. Она рванула вперёд, спасаясь, но каждый её шаг был зажат в этой ловушке, которую они сами себе создали. Всё вокруг её плавилось и тлело, и она уже не могла контролировать то, что происходило.       Сражение началось, и они были пойманы, словно мыши, в самом центре пекла.       Она не отпускала палочку, несмотря на пульсирующую боль в плече. Девушка выдохнула, пытаясь сосредоточиться, но это было невозможно: вокруг сотрясались взрывы, воздух рвался от проклятий, и земля под ногами трескалась, как кости под давлением.       Пожиратели не оставляли им ни малейшего шанса на побег.       Она оглядела своих товарищей. Рон, склонившись, отбивал атаки, Драко дерзко защищал его. Пэнси была рядом с ними, её лицо напряжено, а глаза полны отчаяния, как будто сама жизнь вырвалась из неё. Она, вместе с Драко, стойко стояла перед Роном, отбивая все удары Пожирателей. В этот раз Пэнси была его щитом. Все были здесь, боролись, отчаянно сопротивлялись, но всё это не имело значения — не было одного.       Гарри.       Он исчез.       Её сердце сжалось, и дыхание перехватило.       Где он?       — Гарри, где ты? — прокричала она, не думая о том, что её могут услышать.       Гермиона панически начала осматриваться по сторонам, заставляя себя двигаться, но огонь не позволял ей выйти дальше. Он обжигал, заставляя девушку прикрывать лицо руками.       Она огляделась вокруг, и всё внутри неё взорвалось от осознания — его не было здесь. Все их сражения, вся эта борьба за выживание, казались ничем, если Гарри был один в огне, один среди всего этого хаоса.       Гермиона медленно повернула голову.       Он всё это время был там, в горящем поместье Блэков. Его отстранённый взгляд был в её памяти, когда он сказал, что вернётся, но так и не вернулся.       Всё, что она могла чувствовать сейчас — это безумная потребность добраться до него, найти его, даже если для этого нужно было пройти через все боли мира.       Без раздумий, не взвешивая последствия, Грейнджер метнулась вперёд, на мгновение забыв обо всём, что её окружало. Она пыталась втиснуться в промежутки между взрывами, уклоняться от проклятий, но каждый её шаг был запоздалым, каждый момент — слишком коротким. Пожиратели с яростью преследовали её, чувствуя её отчаяние, как если бы его можно было осязать.       — Гарри! – по лицу полились слёзы, когда в голове начали всплывать ужасные картины.       Магия разрывалась в воздухе, её лицо обжигала пыль и обломки, но она не замедляла бег. Тьма, пламя, дым, смрад — всё это было фоном для её безумного стремления. Она не могла позволить себе остановиться, она не могла допустить, чтобы он остался один, среди руин.       Когда её взгляд скользнул по потрескавшимся стенам, по чёрным окнами поместья, её кровь застыла. Взрыв. Огромный, как удар молнии, прогремел откуда-то изнутри. В воздухе закрутились искры, словно сама смерть вознеслась в небо, но Гермиона не остановилась. Боль в ногах, кровь, стекающая по руке, была не важна. Её единственным ориентиром был дым, который шёл из окна, и пламя, которое пожирало всё вокруг.       Она начала ладонями ощупывать стёкла и стены, пытаясь найти вход, обжигая ладони. Руки дрожали, но она должна была попасть туда. Она должна была.       — Гарри, я приду, я не оставлю тебя, – её собственный голос, искореженный страхом и решимостью, эхом отозвался в её ушах.       Каждый её шаг вёл её к той точке, где огонь был ближе, где смерть могла поджидать за каждым поворотом. Но её это не волновало. Она думала только о нём, о том, что она должна его найти.       Не было ничего более важного.       Словно в ответ на её стремление, из-под пепла появился очередной смертоносный поток магии. Гермиона вовремя уклонилась, но почувствовала, как магия пронзила воздух, обжигая ей кожу лица.       Её лицо было искажено мукой, её глаза были полны страха и решимости. Все её мысли и чувства были сосредоточены в одном — в Гарри, который был там, в огне, в том поместье, где всё разрушалось, где было страшно. И только он сейчас имел значение.       На её лице было отчаяние, которое невозможно было скрыть, даже если бы она пыталась. Губы слегка поджаты, словно она сдерживала крик, который должен был прорваться наружу. Каждый её шаг был ускорен не только страхом за Гарри, но и безумием любви, которая не могла, не имела права остановиться.       Гермиона ощущала, как её руки отекают от напряжения, как мозг и тело изо всех сил пытаются двигаться быстрее, сильнее. Лишь одно чувство преобладало — это потребность найти его. Потребность в том, чтобы не оставлять его. Всё остальное исчезло. Даже в самом разгаре войны, она чувствовала, как это чувство заслоняет её от всего остального мира.       Но вдруг, как гром среди ясного неба, она почувствовала, как кто-то резко схватил её за руку.       Она обернулась, внезапно отрывая взгляд от пламени и не понимая, кто её задерживает.       Драко.       Её сердце замерло, а внутренний голос уже кричал, что ей нужно вырваться, нужно продолжить, но тут его лицо — и глаза, полные боли и страха. Его пальцы сжали её запястье, почти до боли, и в его взгляде была не просто тревога. Это была сила, с которой он боролся, чтобы её удержать.       — Ты не можешь туда идти, Гермиона, — его голос был хриплым, неуверенным, но полным решимости. Он пытался быть твёрдым, но его слова звучали как приговор. — Это слишком опасно. Я не могу... я не могу позволить тебе...       Гермиона почувствовала, как её тело застыло на месте, а сознание на секунду потонуло в тумане. Сначала было удивление, потом гнев, а затем она поняла: это не просто страх за неё. Это был страх за себя. Драко, который всегда был так хладнокровен, теперь выглядел сломленным, как никогда раньше.       Она уже видела его таким раньше. Когда он запер её в цикличности Рождественского бала.       Её сердце билось ещё быстрее, и она попыталась вырваться из его хватки, но он держал её слишком крепко.       Его взгляд был полон отчаяния, и его губы слегка дрожали.       — Я не могу тебя отпустить, — добавил он, почти шепотом, как будто боялся, что ей не хватит сил понять. — Ты — всё, что у меня есть, Гермиона. Я не смогу пережить, если... если ты уйдёшь и не вернёшься.       Слёзы, которые она сдерживала, почти прорвались наружу, но она стиснула зубы. Она не могла позволить себе слабость. Но его слова, его чувства были как нож в сердце.       — Ты же знаешь, что я должна это сделать. — её голос был тихим, но твёрдым. — Гарри там, Драко. Я не могу его оставить.       Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнула ярость, смешанная с отчаянием. Он был на грани. Его рука дрожала, когда он пытался сдержать её, его лицо исказилось от боли.       Драко почувствовал, как его сердце сжалось, и мгновенно всё внутри него перемешалось. Тёмные облака накрыли его разум, поглотив даже последнюю искорку рассудка, и всё, что осталось, было только пустое пространство между его словами и тем, что он уже знал: он был один.       Гермиона смотрела на него, её глаза полны страха, отчаяния и чего-то, что он не мог вынести. Он не мог больше её видеть такой. Она не должна была так смотреть на него. Он не мог позволить, чтобы она шла в этот ад, но слова, вырвавшиеся из его рта, сотрясали его, как кошмар.       — Пусть дохнет, — эти слова были проклятием. Он говорил их не потому, что верил в них, а потому, что не мог себе позволить слабости. Но в его голосе, в его словах была эта гадкая горечь, словно он проглотил яд.       Она побледнела, её лицо изменилось, и Драко заметил, как её тело дрогнуло. Его слова ударили её по лицу. Это было не просто отвращение. Это было больше. Это было так сильно, так жестоко, что её глаза, когда они встретились с его, были полны шока, как если бы она увидела его впервые. Он видел, как её взгляд менялся, как если бы она пыталась понять, что происходит, пытаясь найти в нём хоть что-то, что могло бы её удержать и оправдать его слова.       Её лицо стало белым от его слов, и она, слабо дыша, прошептала:       — Что?       Её вопрос был как нож, как удар в грудь. Она не могла понять. Она не могла понять, как он мог, так сказать.       И в этот момент Драко понял: он не был тем, кого она когда-то любила. Он был ужасом, который сам себя создал. Грязью.       Её глаза были полны страха, и это было как тяжелый удар по его голове. Он видел, как её тело дрожало, как она не могла поверить. И в этот момент, в этом проклятом моменте, он понял, что сам разорвал их связь окончательно. И было слишком поздно. Он был как зверь, загнанный в угол, безвыходный, и она должна была это понять.       Но вместо того, чтобы почувствовать это разрушение, он почувствовал только... пустоту. Он почувствовал, как его тело ломается под тяжестью этой тирании. Как он, наконец, был сломлен. Всё, что он видел, — это её глаза, и в этих глазах был только ужас от его слов.       Он не мог позволить себе быть слабым. Он не мог. Он не мог показать, что теряет её. Он не мог это принять. Но его лицо исказилось, и что-то, что было когда-то знакомым, теперь стало чуждым.       Он сломался, и его рот исказился в жестокой, ломаной улыбке. Слишком быстро, слишком жестоко. Эта улыбка не была настоящей, она была искажена. Он не мог её скрыть. Это была не улыбка удовольствия. Это была улыбка отчаяния, отчаянной попытки заставить её уйти, как если бы это был единственный способ спасти её.       — Ты... ты же понимаешь, Грейнджер, что ты не можешь так идти. — его голос стал фальшивым, искажённым, почти шепотом, как если бы слова срывались с его губ через пропасть. — Не иди туда. Ты... ты умрёшь, понимаешь? Всё это ловушка. Ты хочешь погибнуть?       Он был уставшим. Его сердце билось слишком быстро, и он чувствовал, как эта боль всё сильнее пронзала его, как если бы его тело взрывалось внутри. Он был грязным. Он был сломлен. И эта его улыбка была теперь как зеркало того, что он потерял. И он, как несущееся животное, не мог остановить это.       Его рука ещё крепче сжала её, но она смогла вырваться.       — Не трогай меня. Ты сумасшедший, Малфой! — её голос был наполнен болью и отчаянием, и эти слова были как проклятие, которое он не мог игнорировать.       Она наконец поняла, что он стал чужим. Что он всегда был чужим. Она увидела это.       Драко окаменел. Его ладонь ослабела, когда она вырвалась. Он остался стоять, как камень, слушая её слова. Эти слова. Она называла его сумасшедшим. Эти слова сжигали его изнутри. Она никогда не должна была так говорить. Он хотел, чтобы она осталась рядом с ним, чтобы они могли выбраться из этой тьмы, но теперь всё это было разрушено.       Она ненавидела его. Она больше не видела в нём того, кого ранее любила.       — Что... что ты сказала? — его голос был почти хриплым, слабым. Он пытался найти её взгляд, но его глаза были пустыми, почти безжизненными, как и сам он.       Его ладонь сжалась в кулак. Он чувствовал, как его лицо тускнеет, как будто его душу вырвали. Он чувствовал, как она отдаляется, и ничего не мог с этим сделать.       Она побежала.       Её слова были последними, что он услышал, и они прошли через него как нож. Словно огонь, который разрывал всё на куски.       — Ты сумасшедший!       Это было последнее, что он услышал, прежде чем его тело застыло.       Страх. Отчаяние. Ломка.       И пока она исчезала в огне, он остался стоять, без силы, в пустоте, с яростью и горечью, что сжигали его изнутри.       В его голове будто срывался ураган. Это было не просто отчаяние — это была дикая, болезненная ярость, сжигающая всё на своём пути. Каждое слово, что она сказала, звучало в его сознании как колючее железо, проникающее в его плоть.       Она назвала его сумасшедшим.       Она... Она не могла этого сказать. Это невозможно.       Он буквально ощущал, как её слова, как её взгляд, превращаются в острые ножи, что вонзаются в его грудь, в самое сердце.       Почему она это сказала? — снова и снова этот вопрос вырывался из его разума, терзал, как болезненная пытка. Он пытался понять, что случилось, но всё, что мог расслышать, — это её голос, полный отвращения и боли.       Это был его третий переломный момент.       Он сжал зубы до скрежета.       Поттер.       Не может быть другого объяснения. Поттер запудрил ей мозги. Все эти месяцы, всё, что он пытался сделать — заставить её увидеть его, заставить её поверить, что она нужна ему, что они могут быть вместе. И вот теперь этот предатель снова всё испортил. Он вкрался ей в голову.       Гермиона никогда не была такой. Он знал её. Он видел её насквозь. Это была не та девочка, которая доверяла ему, которая… которая любила его. Нет, это был какой-то чудовищный, искусственно созданный монстр, отравленный присутствием Поттера.       Да, конечно, Поттер. Пытается ещё раз стать героем.       Сука, ты что, правда думаешь, что я не вижу?       Поттер сделал её своей марионеткой, а теперь она отвернулась от меня, как будто я — грязь.       Всё из-за него.       Он ощущал, как его руки дрожат, но не от страха — от бешенства, которое пронзало его тело, сковывая каждую мышцу. Его взгляд был пуст, как бездушная кукла. Ненависть кипела в его венах. Он стиснул кулаки и его пальцы побелели. Внутри него была такая ярость, что его грудь чуть не разорвалась.       Её слова, её взгляд — всё это было сейчас ложью. Поттер влез в её голову, влез и подменил её, как какого-то ебаного робота, который теперь ненавидит меня. Гермиона никогда бы так не назвала меня.       Его разум искал выход, искал выход из этой боли, из этой ядовитой реальности. Он думал о ней, о том, как она убегала от него, как её глаза наполнились презрением и болью. Это было хуже, чем смерть. Это была предательство.       Ты даже не понимаешь, что ты сделала, сука. Ты убила всё, что было между нами из-за какого-то Поттера. Ты позволила ему отравить твой мозг.       Он шагал вперёд, и каждый шаг был тяжёлым, как камень, который тянул его вниз. Всё, что он ощущал — это ядовитое жжение в груди, которое не отпускало его. Он не мог остановиться. Его разум кипел, он был полон отвратительных, болезненных идей.       Что если... Что если всё, что нужно — это избавить её от этого?       Если Поттера не будет, всё вернётся на свои места. Она снова будет моей. Она больше не будет видеть меня через его глаза, не будет думать, что я сумасшедший. Всё будет как раньше. Всё будет нормально. Я её верну. Она вернётся ко мне. Сука, я этого добьюсь.       Его внутренний голос стал глухим, а взгляд затуманился. Он видел перед собой только одну цель.       Поттер должен исчезнуть. Он не должен жить. Он не мог позволить ему быть рядом с ней, как раньше.       Если бы я только знал к чему эта их детская влюбленность приведет, я бы испепелил его еще в самом начале.       Да, я сделаю это. Убью его. Чёрт с ним. Пусть сгорит в этом огне. Пусть сдохнет там, под обломками.       Это всё ради нас. Это для неё. Для меня.       Он почувствовал, как его дрожь в руках усиливалась с каждой секундой, с каждой мыслью, что его поглощала, но это была не слабость — это была сила. Ядовитая, темная сила, которая прорвалась через его душу, растаскивая её на части. Он не слышал ничего, кроме своих собственных мыслей, полных ненависти.       Она должна быть со мной. Она должна быть рядом. Он никогда не будет хорош для неё.       Пусть сдохнет. Тогда она снова будет моей. Всё будет как раньше.       Всё будет...нормально.       Она убегала, и это было словно нож в спину, но куда более страшным было то, что её уход был не просто физическим.       Его разум всё больше погружался во тьму, и мысли становились всё более туманными, всё более темными.       Он же разрушает её. Поттер играет с её нежными чувствами. Он забрал её у меня. Он... он отравил её разум.       Драко всем нутром ощущал, как её взгляд, полный ненависти, глубоко вошёл в его душу, как рана, которая не заживет. Он ощущал этот огонь, что разъедает его, и хотел, чтобы всё закончилось.       Эта агония переполняла его, почти парализуя. Он представил, как легко можно всё исправить — просто избавиться от Поттера. Всё в его теле словно замерло, словно он вошёл в транс, ведомый исключительно своей ненавистью и жаждой вернуть то, что ему принадлежало.       И в этом безумном, диким плане, в его душе вспыхнуло нечто большее, чем горечь или ненависть. Это было желание, не знающее границ, желание, которое не могло быть остановлено.       Гермиона рванулась вперёд, её ноги почти не чувствовали земли. Она не видела ничего, кроме Гарри. В её разуме не было другого пути, кроме того, чтобы спасти его. Когда он ворвалась в особняк, огонь вокруг неё начал реветь, стены разваливались и тлели, но она не замечала этого. Она слышала только его слабый, хриплый голос, который доносился откуда-то из-под завалов.       Это был главный зал.       Гарри же не мог дышать.       Воздух был тяжёлым, полностью переполненным гарью и пеплом. Он чувствовал, как камни давят на грудь, заставляя его остаться в этом месте, где всё распадается и рушится.       Пламя вырывалось за стенами, заполняя пространство, а ему не хватало сил, чтобы двигаться. Ему хотелось кричать, но только хриплый звук вырывался из его горла. Каждое его движение было мучением.       Он пытался подняться, но его тело не слушалось.       — Нет. Я не могу уйти так... – сдавленный хрип вырвался с его разорванных в мясо губ.       Это была не просто борьба за жизнь. Это была борьба за людей, которые рядом. За тех, кого он любил.       Очки разбились и его взгляд стал более мутным, глаза тяжело открывались, но он видел, как среди огня и разрушений кто-то рвался к нему. Его сердце подпрыгнуло в груди.       — Гарри! — голос Гермионы был эхом боли, отчаяния и страха. Он услышал её, и его сердце болезненно сжалось. Он мог лишь едва шевелить пальцами.       Гермиона… Он не мог поверить, что она здесь. Сила, что она излучала, была как свет в этом адском месте. Она рвалась сквозь обломки, будто не замечая боли, не чувствуя, как огонь касается её тела.       — Гарри, ответь мне...       Она приближалась, и он попытался сделать хоть что-то, хоть какое-то движение, но снова оказался прижат к земле.       — Гермиона, — его голос едва вырвался из груди, едва слышный, хриплый. Он не мог вспомнить, когда последний раз говорил так. Они давно не разговаривали. Он очень соскучился по её голосу.       Всё было настолько туманно, настолько тяжело. И вот она, с её решимостью и силой, вырывшаяся через этот хаос, приближалась. Она была его светом. Его последней надеждой.       Он хотел сказать ей, что он не сможет выбраться, что не выдержит больше этих камней, этой боли, но слова не вылетали. Он не посмел сказать ей этого.       В её глазах была такая решимость, такая сила, что, несмотря на всю тяжесть своего положения, Гарри почувствовал, как в нём снова вспыхивает надежда. Она была рядом.       Это было всё, что ему нужно было. И в этот момент он осознал, что несмотря на весь этот ад, что свалился на его плечи, несмотря на пламя и смерть, он всё ещё хотел бороться. Ради неё. Ради всего, что было между ними.       — Гарри! — её крик был отчаянным, полным боли и страха. Она вбежала в зал, отбрасывая пепел и обломки. Её глаза блеснули, когда она увидела его. Он был жив. Он ещё жив. Он вырывался, пытаясь подняться, но его тело было сдержано тяжёлыми камнями и обрушившимися плитами.       Среди этого адского кошмара, в тот момент, когда сама реальность кажется на грани разрушения, появляется нечто, о чьем существовании было бы лучше не помнить, а тем более не думать. Она появляется, как тень, выбравшаяся из самого сердца ада, искажая воздух вокруг себя, поглощая всё живое и всё яркое.       Её появление не оставляет сомнений — она здесь, чтобы разрушать, здесь, чтобы уничтожить всё, что хоть немного напоминает свет.       Её фигура вырастала из зелёного пламени, она кажется неестественно тонкой, изогнутой, словно её кожа натянута на кости, как куклы, забытые в тени. Она словно не просто вышла из огня — она сама была его частью. Беллатриса не спешила. Не было ни тени страха, ни суеты в её шагах. Всё, что она делала, было размеренным, почти ленивым, как хищник, который уже схватил свою жертву, но ждёт и наслаждается процессом.       С каждым её шагом разрушение становилось не просто неизбежным, а желанным. Её глаза горели, как два угля в ночной темноте, отражая все самое худшее, что только можно представить.       Это ощущение сравнимо с тем, когда у тебя забрали последнюю искру надежды и растоптали её на твоих глазах. Она смотрит на придавленного Поттера не как на человека, не как на живое существо. Он для неё — просто игрушка, чье существование — лишь для того, чтобы быть уничтоженным.       Ради воли её повелителя. Её Тёмного Лорда.       Она улыбается. Своей кривой, безумной улыбкой, что растягивалась на её тонких бордовых губах.       Этот смех, срывающийся с её губ, будто камень, скользящий по стеклу, резкий и пронзительный, излучает такую жажду боли, что воздух вокруг кажется тяжёлым, как будто он сам насыщен ядом. Беллатрисса медленно, как хищник, двигается к Гарри, её шаги не создают ни звука, но он чувствовал её приближение, как ударный поток, сжимающий его грудь. Всё вокруг становится ещё темнее, ещё более безнадежным.       Она просто есть, и её присутствие — это конец.       Когда она наконец останавливается перед ним, её лицо почти касается его, Гарри видит её глаза — бездонные, зловещие, как само олицетворение пустоты. Она наклоняется, и её дыхание горячее, как огонь, но не спасительный. Это тепло — обман, предвестие боли, предвестие унижения и смерти.       Её рука вонзается в его лицо, а её пальцы сжимаются вокруг его щёк, как тиски. Он чувствует, как она разрывает его на части — не физически, а внутренне, медленно, извращённо, наслаждаясь каждым моментом его боли. Лицо Поттера под её рукой превращается в мишень для её злорадства. Её смех снова прокатывается в ушах, наполняя всё пространство ядом.       — Ты думал, что ты ещё можешь что-то изменить, Гарри? — её голос — это шершавый шепот, полный яда. — Ты был так уверен, что сможешь когда-нибудь победить нас. Победить самого Тёмного Лорда. Но ты ошибся. Ты всегда ошибаешься. Знаешь сколько сил я потратила на то, чтобы отыскать тебя? Кто бы мог подумать, что ты будешь прятаться, как крыса в канализации, под крылом бесхребетного Сириуса Блэка.       Её пальцы вонзаются всё глубже, и Гарри ощущает, как его тело будто сжимается, как всё внутри него превращается в комок пустоты и агрессии по отношению к ней. Ему было противно от одного её присутствия, не говоря уже о том, что она дышала ему в лицо.       Она — не просто его палач. Она — его палач и его разрушающая судьба.       С каждым её движением он чувствовал, как его душа превращается в прах, как она медленно сжигает всё, что оставалось в нём от человечности.       Беллатрисса не оставляет места для надежды.       Она просто есть, и её существование — это уже сплошная небесная кара.       Гарри, несмотря на всю свою беспомощность, ощущал, как ярость бурлит в его венах. С каждым её словом, с каждым её прикосновением, с каждым её смехом, его внутренний мир сжимался, но не ломался. Он ощущал, как кровь закипает в его теле, и, хотя его лицо было под её рукой, хотя он был зажат в её хватке, он все равно не мог позволить себе сдаться.       Он посмотрел в её глаза, полные безумия и презрения, и этот взгляд стал его ответом.       И стиснув зубы и прошипел:       — Ты даже не знаешь, что ты творишь, правда? Ты думаешь, что мне больно? Думаешь, что ты меня сломала? Да ты — ничто, Беллатрисса. Ты всего лишь грязь, которую скинул мир, и ты, блядь, до сих пор пытаешься что-то доказать!       После этих слов он почувствовал, как её пальцы сжимают его лицо, с каждым её движением она всё больше лишала его воздуха, но его ярость не угасала. Она была такой близкой, что он мог чувствовать её жар, её запах, но вместо того чтобы поддаться, он почувствовал, как его агрессия разгорается с каждым словом. Он смотрел ей в глаза, в которых пылало безумие, и смело бросил:       — Ты думаешь, что Волдеморт когда-нибудь отблагодарит тебя? На что ты надеешься, Беллатриса, ты же ему не нужна. Он никогда даже не подумает о милости для тебя. Ты — просто его игрушка. Ты просто его шестерка, которая сделала своё грязное дело, и когда он будет готов, он избавится от тебя, как от мусора, и ты сгинешь так же быстро, как и все остальные, кого он использовал.       Его слова были как нож, порезавший её по живому, словно он выдернул её из иллюзий, в которые она верила. Он был уверен в каждом слове. Волдеморт никогда не отнесётся к ней как к равной.       И он не ошибся.       Беллатрисса, казалось, сразу потеряла всякое терпение. Её лицо перекосилось от бешенства, как если бы его слова разорвали её на части. В один миг её пальцы сжались настолько сильно, что Гарри почувствовал, как её ногти вонзаются в его кожу, оставляя кровавые следы на его лице.       Слишком сильно, слишком резко.       — Ты, мелкий, шрамированный ублюдок! — её голос был полон бешенства. — Ты как осмелился это сказать? Ты, грязная дрянь, думаешь, что можешь так со мной разговаривать? Мне совершенно плевать на благодарности и признание Тёмного Лорда. Я служу ему не ради физической материи, а ради его идеалов. Тебе никогда не понять, что связывает меня и Тёмного Господина.       В следующую секунду, как только она вырвала его душу своими словами, она разом смахнула его лицо, и её ладонь обрушилась на его щёку с такой силой, что Гарри почувствовал, как его голова качнулась вбок. Удар был, как удар молнии, но в его груди только разгоралась дальнейшая ненависть.       Она не могла пережить, что его слова попали в самую душу её гордыни. Этот удар был не просто физическим — это был ответ на её унижение, на ту реальность, которую он только что открыл ей. Гарри почувствовал, как кровь на его щеке начала капать, но это было не важно. Важно было то, что она сдалась. Она потеряла контроль, и он видел это.       Для Беллатриссы идеалы Тёмного Лорда были не просто догмой.       Они были её вера, вся её суть.       Это было то, что наполняло её жизнь смыслом, делая её существование важным, значимым.       Волдеморт не был просто тёмным волшебником. Он был её спасением, её путеводной звездой в мире, полном грязи, предательства и слабости. Для неё, только он мог очистить этот мир от всех тех, кто посягнул на чистоту магического наследия.       Она верила, что мир должен принадлежать настоящим волшебникам — тем, кто был рождён с магией, кто обладал истинным потенциалом, кто был достоин силы. И эта сила не должна была делиться с ничтожными, с грязнокровными.       Тёмный Лорд знал истину: магия была для избранных.       Она верила, что войны, истребление грязнокровных и магглов были необходимы для того, чтобы очистить мир. Магия не должна была быть в руках тех, кто не знал, как ею правильно пользоваться, кто не был достоин её.       Грязнокровные? Они были уродами, разлагающими магию, паразитами, которые с каждым своим существованием лишь ослабляли магический мир. Беллатрисса верила, что они должны исчезнуть, и что их истребление — это не только долг, но и величайшая справедливость. Каждый грязнокровный был шагом назад для магии, и каждый их конец был шагом вперёд. Как чаша весов.       Чистая кровь — это была основа силы, она была священной, и ей не место рядом с теми, кто испоганил её.       Она помнила, как Тёмный Лорд, с его холодным, властным голосом, говорил о будущем, в котором маги будут править миром. Он говорил о величии волшебников, которые будут править миром магии, истребляя слабых и беспомощных магглов, которые не заслуживали существовать рядом с ними. Магглы были ничтожными существами, которые не должны были иметь право даже дышать одним воздухом с теми, кто был настоящим волшебником.       В её глазах Волдеморт был не просто диктатором. Он был спасителем, великим очищением мира. Её идеал заключался в полном подчинении, в чистоте крови, в полном уничтожении тех, кто стоял на пути к магическому величию. Только так мир мог быть очищен. Только так он мог стать таким, каким он должен был быть — миром для тех, кто по праву был сильным, для тех, кто был достоин.       Захват мира? Для неё это было не просто завоевание. Это было священное обязательство. Тёмный Лорд не стремился к власти ради власти — он стремился к абсолютному контролю, чтобы уничтожить слабость и расчистить путь для тех, кто мог бы стоять на его уровне. Она верила, что только с этим контролем можно выжить, только так можно обеспечить будущее волшебного мира. Только так мир мог быть спасён от порочности и деградации, которые, по её мнению, исходили от слабых и жалких.       Для Беллатриссы примером предательства всего, во что она верила, был её собственный родной человек — её сестра, Андромеда Блэк. Всё, что Беллатрисса считала святым, было разрушено этим поступком. Для неё это было непростительным нарушением всех правил. Андромеда, единственная из Блэков, кто решился на этот шаг, вышла замуж за маггла. Это было для Беллатриссы настоящим ударом в сердце. Она не могла понять, как можно так опозорить себя, свою семью, своё наследие.       Маггл! Это было слово, которое у Беллатриссы вызывало ярость, презрение, а в случае с сестрой — глубокое отвращение.       Как она могла? Как могла Андромеда нарушить святость чистокровного союза и предать не только свой род, но и магический мир в целом? Для Беллатриссы такой поступок был не просто личным выбором. Это было осквернение, которое следовало искоренить. Андромеда предала всё, за что они боролись. Она разрушила не только её жизнь, но и всё, что было важно для Беллатриссы.       Маггл — это был низший, грязный, не достойный того, чтобы иметь право даже стоять рядом с настоящими волшебниками. И для Беллатриссы нет большей мерзости, чем видеть, как чистокровная магическая кровь соединяется с магглородом. Это было гнусно, это было позорно. Это было грязно.       Но что было хуже всего — Андромеда не просто выбрала маггла. Она полюбила его. Это было не просто нарушение правил. Это была жертва идеалов ради какой-то своей глупой романтики или жалкого, не стоящего внимания чувства. И для Беллатриссы это было самым страшным предательством. Как можно было так низко пасть, настолько забыть о чести и достоинстве семьи, что любовь к магглу могла заставить отвернуться от своего собственного народа, от своей истинной сущности?       Это была не просто ошибка. Андромеда не только выбрала жизнь с магглом, но и породила детей, которые, по её мнению, были уже недостойными быть частью волшебного мира. Беллатрисса считала, что такие дети будут носить пятно предательства всю свою жизнь. Они не будут полноценными магами, даже если у них есть кровь Блэков. Всё это загрязнено.       Эта сестра, которая когда-то была частью её мира, стала для неё живым примером того, что случается с теми, кто осмеливается отступить от своих идеалов. Беллатрисса видела в её поступке не просто слабость, но и извращение, которое необходимо искоренить.       Поступок Андромеды для неё стал символом того, как низкие, не заслуживающие магии существа могут подорвать основы всего, что было ценным.       Именно поэтому Беллатрисса была готова сжигать мосты с родными, если они осмелятся встать на сторону таких, как Андромеда. Для неё её сестра стала предательницей. А её дети — изменники. Беллатрисса не просто ненавидела их выбор — она считала его преступлением против магического мира, который следовало защищать. И если бы она могла, она бы искоренила всё, что было связано с нечистокровными, предателями и теми, кто осмеливался любить магглов.       В отличие от предательницы Андромеды, Нарцисса была для Беллатриссы настоящим идеалом.       Она была её святой сестрой, которая выбрала правильный путь, путь, который не только поддерживал, но и возрождал наследие чистокровных магов. Нарцисса, в её глазах, была олицетворением достоинства, чести и святости их рода. Она оставалась верной своему предназначению и была готова защищать чистоту крови с таким же рвением, с каким Беллатрисса сама защищала идеалы Тёмного Лорда. Нарцисса не сбилась с пути, она была сильной, не предавала своих корней и не поддавалась соблазну перемешивать магглов с чистокровными, как это сделала их младшая сестра.       Нарцисса вышла замуж за Люциуса Малфоя, и этот союз казался для Беллатриссы самой настоящей победой. Люциус был одним из величайших представителей чистокровных волшебников, с теми же ценностями и идеалами, что и у них. Он был сильным, уважаемым, и его семья была символом великолепия и чистоты. Для Беллатриссы это был правильный выбор — союз, который укреплял их позиции в магическом мире и продолжал линию чистых, сильных магов. Нарцисса с Люциусом олицетворяли всё, что Беллатрисса считала достойным, правильным, и они были примером для неё, образцом чистоты и верности идеалам.       Но здесь, несмотря на всю свою любовь к сестре, Беллатрисса не могла не увидеть и некоторые слабости в её браке. Сила Нарциссы была в её приверженности семье и чести, но в Люциусе Малфое она видела неоправданную трусость, сомнение, которое иногда проявлялось в его поступках. Люциус, как бы сильно он не поддерживал идеалы Тёмного Лорда, порой казался слишком... предсказуемым, слишком мягким для своего положения.       Его слабость — стремление к самосохранению, к стремлению угодить или быть принятым — отравляла для Беллатриссы то, что могло бы быть идеальным союзом. Он был сильным, но в некоторых ситуациях ему не хватало твердости и безжалостности, чтобы действовать с такой же решимостью, как, например, Тёмный Лорд.       Для Беллатриссы Люциус Малфой был не настолько чистым и непоколебимым, как его имя и род могли бы требовать. В нём не было той ярости, с которой Беллатрисса вела свою собственную борьбу. Он был трусом в какой-то степени, всё время колебался, когда дело касалось встать по-настоящему на сторону Тёмного Лорда. В её глазах, его иногда сомневающаяся позиция по поводу магглов и грязнокровных была слабостью. И она не могла избавиться от ощущения, что, если бы не эта слабость, Люциус мог бы быть не просто мужем Нарциссы, но и великим магов, наравне с Тёмным Лордом.       Это разочаровывало её, потому что Нарцисса, её святая и милая сестра, выбрала правильного человека, но тот оказался недостойным её величия.       Однако несмотря на эти сомнения, Нарцисса всё равно оставалась для Беллатриссы примером непоколебимой приверженности чистокровному роду. Она была святая, не поддававшаяся искушению, верная своему мужу и детям. Её первоначальный выбор был безупречным, и этот выбор укреплял Беллатриссу в её собственных решениях. Но эта вера в идеалы Нарциссы шла бок о бок с её разочарованием в Люциусе. Люциус был слабым элементом в идеальной картине, которой она так гордилась.       В глубине души Беллатрисса не могла смириться с тем, что её сестра была связана с таким человеком. И хотя она уважала Нарциссу за её стойкость, за её выбор, её отношение к Люциусу было тем, что она считала неприемлемым для «настоящего» чистокровного рода. Он был слабым, а это означало, что сила и идеалы чистой крови Малфоев были не до конца реализованы.       Всё же, Нарцисса оставалась для Беллатриссы высшей ступенью чистоты и верности.       Она была примером, который она втайне считала эталоном того, как должна быть построена жизнь чистокровной магической семьи.       И война, разрушения, истребления — это были неизбежные жертвы на пути к величию. Беллатрисса не могла представить себе иной реальности. Это был путь, который она должна была пройти с ним. С Тёмным Лордом. Она была готова служить ему до конца, готова сжигать все мосты и уничтожать всех, кто осмелится встать на их пути. Она верила, что её место в этом новом мире было заслужено, что её долг был священным.       В её глазах Волдеморт был не просто лидером. Он был пророком, он был всевластным правителем, чьи идеалы должны были привести мир к очищению. Война не была чем-то случайным. Это был процесс. И Беллатрисса была готова погрузиться в него с головой, полностью посвятив себя этой идее, потому что она верила, что только так можно достичь величия. Только так можно было подняться над всем, что она считала уродливым и несовершенным. И это было её личным кредо — она была готова убить, сжечь, уничтожить всё, что мешало этой идее.       Поттер, с его глупыми обвинениями, не имел даже малейшего представления о том, с кем он сейчас имел дело. Она вновь приблизилась к нему, медленно, с насмешливым изъяном в каждом её движении, и на губах расползалась едва заметная улыбка — она была готова разрушить его иллюзии.       — Гарри Поттер, — её голос был шершавым, полным презрения, как у змеи, играющей с раненой добычей. — Ты правда думаешь, что я всего лишь очередная шестерка для Тёмного Лорда? О, ты даже не представляешь, насколько ты позоришься, веря в это.       Она сделала паузу, её взгляд стал ещё более жёстким, а голос был холодным, как лезвие ножа.       — Я — не шестерка, Поттер. Я — первоклассная воительница. Я — его преданная, его святая последовательница. Я — тот человек, которого он выбрал. Он мне доверяет, потому что я понимаю, как устроен этот мир. Я знаю, что нужно для того, чтобы уничтожить всех этих паразитов, что ты называешь равноправными волшебниками. Я не просто слуга, я — главный игрок в его армии, реальная сила.       Её лицо искажалось от гнева, и в её голосе послышалась такая ярость, что даже Поттер мог почувствовать её на себе.       — А ты, Поттер, даже не понимаешь, что Тёмный Лорд — это не просто тот, кто управляет. Это тот, кто уничтожит всё, что ты любишь. Он очищает этот мир от грязи. В отличие от тебя, я понимаю, какова настоящая сила. Ты не заслуживаешь даже своей крови, чтобы стоять рядом с ним. Твои грязнокровные друзья — ничто. Волдеморт правит магией, и он прав, потому что чистота крови — это единственный способ сохранить этот мир, сохранить истинную магию.       Она посмотрела на него, её глаза были полны презрения и боли за то, что её родная сестра предала всё, во что она верила, выбрав маггла, но её ненависть к Поттеру в данный момент была гораздо сильнее.       — Ты не видишь этого, не понимаешь, потому что ты половинчатый, полукровка. Ты никогда не был настоящим магом, никогда не знал, что значит быть тем, кто способен творить реальное могущество. Волдеморт, в отличие от тебя, познал истину, и его идеалы — они незыблемы. Так что нет, Поттер, я не шестерка. Я громовая молния, от которой все эти грязнокровные и магглы будут молить о смерти.       Она наклонилась чуть ближе, её лицо было рядом с его, и в её голосе звучала безумная уверенность, полная убеждённости в своей правоте.       — Ты можешь называть меня шестеркой, сколько хочешь. Но факт остаётся фактом: я — его правая рука. Ты даже не понимаешь, что значит быть преданной тому, что ты делаешь. И если ты думаешь, что ты можешь меня унизить, ты просто… глуп.       Гарри почувствовал, как его тело замирает, как её взгляд, полный грязной, извращенной радости, проникает сквозь его кожу. Он не мог пошевелиться, не мог ничего сделать. Его глаза встретились с её зловещим взглядом.       В нём это пробуждало агрессию и бешенство, что отражалось на его лице оскалом.       И вдруг её рука пронзила воздух, как змея, и вновь её пальцы сжались вокруг его лица, давя на его раны, что она ранее оставила. Он едва успел вдохнуть, как её пальцы уже снова впивались в его кожу, жёстко и безжалостно, как если бы она просто сдавливала его голову, как яблоко, которое можно было бы раздавить одним движением. Она не пыталась быть аккуратной. Она хотела, чтобы он почувствовал её полное превосходство, её власть.       Её взгляд был настолько ядовитым, что казалось, что его тело отравляется от одного только её присутствия. Это было не просто унижение. Это было насилие, не только физическое, но и моральное. Она выжимала из него каждую каплю достоинства, каждую крупицу того, что делало его человеком. В её глазах не было ничего, кроме того, что ей принадлежало. И он был её добычей.       — Ты весь в пламени, Гарри, — прошептала она, проводя рукой вокруг, демонстрируя своё творение, её голос был полон насмешки, — Но я всё равно буду наслаждаться тем, как ты горишь, как спичка.       Она прижала его голову к себе, его лицо теперь было прямо под её жестокой рукой.       Каждый её пальчик, каждый её ноготь казались оружием. Он ощущал, как его кожа буквально трескается под её силой, как её пальцы вонзаются в его виски, и ему не оставалось выбора, как только почувствовать себя полностью беспомощным, жалким.       Её глаза загорались в извращённой радости, как если бы она наслаждалась его страхом, его слабостью, его отчаянием. Она не собиралась его убивать. Это было не в её интересах. Она хотела видеть, как он страдает. Как его дух ломается под её железной хваткой.       Беллатрисса сжала его лицо ещё сильнее, почти ощущая, как её злорадство разрывает её изнутри. Она наслаждалась тем, как Гарри сжимает зубы, как он терпит её домогательства, но именно в этот момент её внимание отвлекло что-то другое — словно тень, пронесшаяся в воздухе. Она не успела заметить, как мгновенно на её пути возникла фигура, и в следующий момент почувствовала, как магия резко прорезала воздух.       Сначала едва слышное шипение, затем сильный, яростный взрыв энергии.       — Не смей трогать его! — раздался яростный крик, и Беллатрисса почувствовала, как удар магии пронёсся рядом, настолько мощный, что едва не сжёг её волосы.       Беллатрисса резко отпустила лицо Поттера, мгновенно оборачиваясь, но в её глазах не было ни страха, ни замешательства. Только насмешка, горечь и желание уничтожить. И хотя Гермиона была грязнокровкой, магглорожденной, Беллатрисса знала, что та способна на многое. Тем не менее, её презрение к этой грязной магии не исчезало, и с каждой секундой её ярость только возрастала.       — Сколько еще крыс появится на этой сцене? — её голос был резким, словно шершавый нож. — Ты что, забыла, кто ты, грязнокровка?       Гермиона, как бешеная кошка, неслась в её сторону, готовая уничтожить. Беллатрисса почувствовала, как её магия разрывает воздух, но не позволила себе даже дернуться. Она скользнула в сторону, как ядовитая змея, её движения были плавными и зловещими. Удар       Гермионы прошёл мимо, но Беллатрисса уже была в другом месте.       — Ты хочешь за это поплатиться, грязнокровка? — её смех был как вызов. Она снесла в воздухе несколько кристаллических молний, и Гермиона едва успела уклониться.       Противостояние, которое разгоралось в этой комнате, было жестоким, наполненным жестокой магией, в которой не было места для милосердия.       Битва вспыхнула с новой силой.       Гермиона выпустила новое проклятие, на этот раз целясь прямо в ведьму, как тигр, который был готов разорвать врага на части. Но Беллатрисса была уже рядом, её палочка метнулась в воздух, отражая проклятие в сторону, и звуки магии заполнили помещение.       Беллатрисса двигалась, как дикая, извивающаяся змея, каждый её шаг — это новая угроза, каждый её взгляд — это смертельная ловушка.       Гермиона, с яростью и силой, которую только могла накопить, снова атаковала, но Беллатрисса только издевательски улыбнулась и отразила очередной поток магии, меняясь местами с воздухом, будто она стала частью темной стихии. Её движения были неуловимыми, каждый её жест — это была попытка уничтожить.       — Ты что, думала, что ты можешь меня победить, грязь? — Беллатрисса заговорила так, словно её слова были ещё одним проклятием. — Ты потрясающе тупа, если думаешь, что твоя магия может достать меня.       Гермиона не могла сдержаться, магия лилась из неё, как кровь, её палочка искала путь к Беллатриссе, готовые разорвать воздух, но ведьма снова уклонилась, скользнув, как тень, оставляя за собой только запах озона и электричества. В её глазах было безумие, полное презрения и ненависти к этой грязной магии, которая всё же могла быть опасной.       — Ты всё равно не сможешь меня достать, грязнокровка, — она почти насмехалась, когда очередной поток её магии встретился с магией Гермионы. — Тёмный Лорд сделал правильный выбор, избавив магический мир от таких, как ты. Ты всего лишь мусор, который нужно раздавить.       И вот, в самый момент, когда Гермиона начала терять терпение, Беллатрисса двигалась в её сторону, ударяя её магией прямо в лицо. Гермиона едва успела отразить удар, но сила проклятия была настолько велика, что она была отброшена на несколько шагов назад.       Беллатрисса почувствовала, как её яд, её токсичная магия расцветает в этом сражении. Каждое её движение было чистой ненавистью, но она знала, что Гермиона могла ещё дать отпор.       Грейнджер, не давая себе ни малейшего шанса на усталость, не отступая перед гнусной усмешкой Беллатриссы, продолжала сражаться. В её глазах горел огонь, в который она вбивала каждое проклятое заклинание. Беллатрисса, хотя и с ловкостью змеи, отражала каждое движение, но в этот момент Гермиона почувствовала, как магия действительно тянет её, её рука замерла в воздухе, и вместо того, чтобы просто отбивать удары, она внезапно сдвинула свой фокус, намеренно создав лазейку.       Она заметила её — единственный момент слабости.       Ведьма ослабила защиту, когда снаряды магии попали чуть выше, вместо того чтобы встретиться с цельным блоком. Она, казалось бы, скрылась от удара, но Гермиона прыгнула вперёд, решив сразу поймать её в ту тень, где её защита была уязвима.       И тут её магия прорвалась.       Беллатрисса не успела полностью увернуться. Мгновенно заклинание, огненное и мощное, пронзило её плечо, сотрясая воздух вокруг. Беллатрисса ахнула, но смогла удержать себя на ногах. Она в ужасе схватилась за свою руку, почувствовав, как магия             Гермионы рвет её кожу. Её тело содрогнулось от боли — она почувствовала, как яростное пламя сжигало её, но её лицо не выражало паники, только ледяное презрение.       Беллатрисса тут же выровняла стойку, вернув себе уверенность.       — Ты, грязная сука, — прорычала она сквозь зубы, но в её голосе уже было ощущение настоящей злости, ей не понравился этот момент слабости.       Но Гермиона не остановилась. Она двинулась вперёд, её воля была такой сильной, что       Беллатрисса почувствовала, как магия в её теле чуть-чуть ослабевает, и вдруг, на долю секунды, она теряет контроль.       Снова магия Гермионы взорвалась перед ней. Беллатрисса чудом успела отреагировать, прыгнув в сторону, избегая прямого попадания, но осколки её собственного заклинания поразили её плечо.       С каждым новым проклятием, они становились все более равными.       Беллатрисса почувствовала, как её тело всё-таки возвращает прежнюю хладнокровность. Битва шла на равных, но сейчас была та тонкая, почти неуловимая деталь, которая могла склонить чашу весов в её сторону. С каждым движением она всё больше чувствовала, как Гермиона теряет силу.       Этим нужно было воспользоваться.       С её взглядом, полным ядовитой жестокости, Беллатрисса сосредоточилась, а её палочка снова завибрировала в руках. Гермиона выкрикнула новое заклинание, но именно в тот момент Беллатрисса прыгнула вбок, рванув палочкой в воздухе. Прохладный, почти осязаемый ветер магии вмиг заполнил пространство.       Мощный оглушающий удар.       Гермиона застыла, её тело мгновенно стало словно парализованным. Сначала её глаза казались тусклыми, беспомощными, но вскоре они начали возвращать себе фокус. Но было уже поздно.       Смех Беллатриссы звучал как извержение вулкана, полный тирании и наслаждения. Её ноги, как когти ядовитой твари, двинулись в сторону Гермионы, и с силой, почти звериной, она схватила её за волосы, заставляя её голову дернуться назад. Каждая прядь, вырываемая с корнями, сковывала сознание Гермионы. Но не было боли, которая могла бы остановить этот момент — было только унижение.       Гермиона попыталась сопротивляться, но она была без сил. Беллатрисса знала, что теперь её жертвой была Грейнджер. Она силой заставила её встать на колени, давление было безжалостным. Почти слабо, но отчаянно Гермиона пыталась вырваться, её грудь поднималась с трудом, но для Беллатриссы это было лишь более прекрасным зрелищем.       — Как же ты решилась на это, грязнокровка? — её слова были тихими, но в них чувствовалась вся токсичность, вся горечь.       Беллатрисса обвела Гермиону взглядом, как хищник, который наслаждается страданиями своей жертвы. Словно в замедленной съемке, она вновь сжала палочку, и вдруг Гермиона почувствовала, как её тело охватывает невидимая сила, заставляя её стоять, не в состоянии двигаться. Проклятие, которое сковало её тело, действовало с холодной и жестокой точностью, лишая её свободы.       С каждым словом, Беллатрисса наслаждалась этим моментом, как отголоском наслаждения после долгой жажды мести. Она не спешила. Пальцы сжались на палочке. Она изучала её лицо, наполняясь душевным озлоблением.       — Грязнокровка. Ты и есть порождение этого мира, — её голос перешёл в шёпот, почти интимный, но с невероятной угрозой. С каждым движением её палочки смешивалась ярость и холодный расчет.       Беллатрисса медленно, с наслаждением, принялась вырезать на левой руке Гермионы слово, которое должно было стать её позорным знаком — Грязнокровка.       Её пальцы скользили по коже девушки, выцарапывая буквы до кровавого мяса, словно эти символы будут сжигать её сознание до конца её жизни. Каждый резкий порез оставлял кровавую полоску на коже. Крики из её горла вырывались, словно дикий, животный звук, полный страха и боли.       Беллатрисса сладко смаковала каждый момент, наслаждаясь страданиями. Это был её момент победы. Она вырезала слово так, как если бы переписывала её судьбу, как если бы это был памятник её величию, победе над грязнокровкой.       Кровь Гермионы капала на деревянный пол, и Беллатрисса успокаивала дыхание, слушая эту сонату из её воплей. Она не спешила, не переживала.       Гермиона должна была понять, что в этом мире только чистая магия имеет право на существование.       — Это будет твоё позорное наследие, — прошептала Беллатрисса, когда закончила вырезать последние буквы. Она накрутила её волосы на кулак, насильно повернула голову Гермионы до хруста, заставляя её смотреть на это слово. — Так и останется, грязнокровка. Навечно.       Поттер из последних сил поднимал тяжёлые камни с себя, с силой вырываясь из-под завалов. Его тело было изранено, но в тот момент это было не важно. Он слышал, как в ушах звучат крики. Крики, которые резали его душу, заставляли его тело взрываться от ярости.       — Гермиона! — его голос сорвался, когда он, наконец, освободился, с трудом вставая на ноги, но снова падая. Но несмотря на боль, он чувствовал лишь одно: он должен добраться до неё. Она не могла остаться там, не могла стать частью этой мракобесной игры. — Убери от неё руки, ущербная сука! — его слова были как выстрелы, полные безумия и желания уничтожить её. Он был голоден на месть, на ненависть. На расчленение этой ведьмы, которая посмела касаться Гермионы так, как будто она была чем-то меньше, чем человеком.       Гарри стиснул зубы, и адская ярость наполнила его разум. Он даже не думал, что делает. Он пытался двигаться, но перелом рёбер и ушиб позвоночника не давали ему встать на ноги. Гарри пытался добраться до Беллатриссы, чтобы вцепиться в неё, вырвать из её рук девушку, которая была для него всем.       — Убери от неё руки, блядь! — его голос сорвался ещё сильнее, и в его взгляде была смерть. Он понимал, что она снова контролирует её, снова заставляет её страдать. Но он не мог позволить этому случиться. Он не мог смотреть, как Беллатрисса стирает её с лица земли, как если бы Гермиона была нечистью.       Он был готов умереть, но только не здесь.       Беллатрисса же, смеясь, продолжала издеваться над Гермионой, вырывая из её прекрасных глаз горькие слёзы, что прожигали её кожу и не обращая внимания на яростный вопль Поттера.       Она была здесь, она чувствовала это, и её злобный взгляд лишь подтверждал, как сильно она наслаждается этим моментом.       Как только Беллатрисса, с таким дьявольским наслаждением, подставила свою палочку, испачканную в крови Гермионы, прямо к её шее, обвивая её тело темной магией, готовой к последнему удару, всё изменилось за долю секунды.       Сильный, практически разрушительный поток магии взорвал воздух, и Беллатрисса с удивлением почувствовала, как её тело непостижимо откидывает в сторону. Камни и плиты, словно драконовский хвост, метались вокруг, ударяя её по телу, сбивая с ног и с шипением оставляя на её коже красные следы от ударов, откидывая её в сторону завалов.       Тот, кто нанес этот удар, был как гром в тихом небе. Его ярость буквально взорвала пространство. Малфой подбежал к Гермионе, стоя в полный рост, словно сама тьма в его глазах поглощала свет. Он был исключительно холоден и жесток, и в его взгляде было безумие, которое он никак не мог скрыть.       Он схватил её, приподнял её тело с земли и снял с неё тот смертельный обруч — проклятие Беллатриссы. Её дыхание вернулось, но её глаза, всё ещё полные боли, встретили взгляд Драко.       Палочка вырвалась из его рук с такой силой, что она оказалась направлена прямо в сторону Беллатриссы. Она была ещё жива, ещё могла двигаться, но его ярость была настолько беспощадной, что её угроза исчезала.       Его рука, сжимая палочку, затрепеталась от ярости. Он готов был уничтожить её, вырвать из её тела всю эту ядовитую кровь, которая касалась Гермиону.       Беллатрисса, собравшись с силами, с неким ледяным спокойствием, посмотрела на племянника. Она издевалась, её лицо оставалось изысканно покровительственным, но в её глазах уже пылала искра удивления и холодной ярости.       — Драко? — её голос был, казалось, совершенно неуместным в этом аду. Она смотрела на него, как на потерявшегося мальчишку. — Что ты делаешь, мой любимый племянник? Твои родители думали, что ты остался под завалами Хогвартса.       Её слова были наполнены неведомой для неё злостью по отношению к Драко, она не могла поверить, что он стоял там, защищая её, ту, которую она всегда считала ничтожной.       Беллатрисса вряд ли могла даже представить, что этот человек, её племянник, этот парень, за которого она когда-то так гордилась, мог бы поднять руку против неё, против того, что она создавала и во что верила. И этот момент стал для неё потрясением, которое угрожало разрушить всё.       Но для Драко уже не существовало пути назад. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего кроме огня, кроме ярости, которая переполняла его. Он не мог и не хотел оставаться в мире, где такое ничтожество, как Беллатрисса, могло быть рядом с его Гермионой.       Он, казалось, сдерживал свой гнев, но его руки тряслись от бури, которая рвалась наружу.       Беллатрисса, шатаясь из стороны в сторону, поднялась, снова пытаясь собраться. Её дыхание было тяжёлым, но взгляд все равно оставался смертоносным. Она смотрела на Драко, пытаясь удержать контроль. Он стоял там, как если бы мир больше не имел значения. Он стоял и защищал какую-то безличностную грязнокровку.       Её взгляд пробежал по нему, и она не могла сдержать смех — смех, который звучал как угроза, как самоубийство её идеалов.       — Ты всё ещё веришь в этот дерьмовый мир, Драко? — её голос был наполнен издевательством, как если бы она пыталась найти в нём остатки того старого, знакомого мальчика. — Твои родители изнывают от поисков тебя по гнилушкам Лондона, думая, что ты погиб под завалами Хогвартса. А ты всё это время был в крысиной тусовке, слепо следуя за этой грязнокровкой.       Её смех был полон ненависти, но когда он ответил — когда он с такой яростью, с таким презрением сказал:       — Закрой пасть.       В его голосе было нечто убийственное, и это заставило её замереть. Он не был этим маленьким мальчиком, который однажды плакал под взглядом её святой и милой сестры Нарциссы, боясь собственной тени. Он был кем-то другим, кем-то, что заставило её дрогнуть в своём безумии.       Её взгляд снова скользнул по его фигуре.       Он держал эту грязнокровку, эту притворщицу магглов, в своих руках, словно она была чем-то более ценным, чем его родная кровь. Её взгляд пронзил его, изучая каждую деталь: как его пальцы сжимаются на её теле, как он её поддерживает.       Беллатрисса почувствовала, как её лицо искажает невероятная боль, смешанная с отвращением. Отвращение, что его руки, его святой чистокровной сущности, касаются такой дряни, как она. Как если бы он отравился.       Её разум закружился, как водоворот, крутящийся вокруг одной мысли.       Это не могло быть правдой. Это не могло быть возможным.       Драко, её племянник, её святое дитя Нарциссы, стало тем, кого она ненавидела до самой сути её существования. Он был тем же, что и Андромеда — той, которую она искренне презирала, той, которая связала свою судьбу с могильной плотью маггла.       Андромеда и её мерзкая предательская кровь. И теперь, вместо того чтобы стать тем, кем он должен был быть, Драко стал точно таким же. Он стал отпрыском, который носил в себе грехи, такие же грехи, как и её младшая сестра.       Беллатрисса почувствовала, как её грудь сжалась от ярости, от желания разорвать его на куски.       Как он мог? Как он мог, будучи таким же, как они — как его мать, его тётя. Принять все эти грехи ничтожеств рода Блэков, которые предали магию, предали их род.       Андромеда. Регулус. Сириус.       И вот в эту секунду, в тот самый момент, Беллатрисса увидела перед собой не племянника, а свою младшую сестру. Она увидела Андромеду. Её глупую, бесхребетную сестрёнку, ту, которая выбрала грязнокровного маггла и всё разрушила.       Беллатрисса почувствовала, как её тело трясётся от ярости, а в её глазах появилось безумие.       Она, стоя там, даже на секунду забыла о Драко. Его лицо для неё растворилось, как будто он был пустым, как если бы перед ней стояла Андромеда, предательница, стоявшая рядом с грязнокровкой, пренебрегающая их семьёй. Беллатрисса почувствовала, как в её теле бушует сила, которая готова вырваться наружу. Она смотрела на него, но видела её.       Сквозь эту иссушающую ненависть, она прошептала:       — Только не говори, что ты такой же, как она. Ты — предатель, который выбрал грязь, вместо чистой женщины.       Её голос был едким, как яд, но в нем скрывалась отчаянная боль. Беллатрисса снова взглянула на него, её взгляд стал ледяным, разрывающим, словно она пыталась выжечь его с этой земли, как если бы он был тенью её ненависти.       Гермиона, всё ещё в его руках, казалась такой ничтожной в глазах Беллатриссы, как пожирающая её тьма, не заслуживающая ни малейшего внимания. И всё же, именно её он выбрал, именно её он держал рядом, как если бы она была чем-то более важным, чем кровь, чем род, чем наследие, которое они должны были нести с гордостью.       Беллатрисса почувствовала, как её разум снова начинает рушиться. Как её руки, стиснутые в кулаки, начинают дрожать. Это было невозможно. Как он мог? Он был Драко Малфой, наследник, сын чистокровных, а теперь он стоял перед ней, как предатель, поднимая свою руку не к своим корням, а к грязнокровке, к нечистому миру, который она ненавидела.       В её груди было что-то твердое, почти как камень, что сжимало её от изнеможения и ярости. Этот взгляд её племянника, его пальцы, нежно касающиеся Гермионы, был для неё чем-то невыносимым. Беллатрисса почувствовала, как её сжимающая ладонь сжала свою палочку. Она не могла сдержаться.       — Ты должен быть уничтожен, — прошептала она, а её губы скривились в усмешке, но внутри не было радости, только болезненная ярость. — Грязнокровка не должна была даже касаться твоей руки, а ты, Драко... ты — чистокровный мусор, раздающий свою кровь этому миру, словно благотворительный донор.       В её глазах был мрак, как если бы она была готова воскликнуть, что всё, что она видела в нём раньше, исчезло. Ничего не оставалось от того святого мальчика, того, кого она воспитывала в своих мыслях, как идеал. Он стал тем, кого она пыталась избегать в своей семье, тем, кем она всегда боялась стать.       И в его руках она увидела не святость своего рода, а тень её сестры, её презираемой младшей сестры Андромеды, которая предала их кровь, выбрав грязнокровного маггла.       Теперь, Драко стал отпрыском, который встал на её путь. И эта мысль заставляла её выть от ярости.       Каждое слово, произнесённое им в её сторону, ощущалось как оскорбление, как разрыв её мира на куски. Она не могла поверить, что Драко мог поглотить эту грязь, что он мог бы встать рядом с тем, кто был для неё позором. Беллатрисса снова бросила взгляд на их сцену — на Драко и Гермиону — и в тот момент её сознание окончательно сломалось. В её голове промелькнула картинка — картинка, как будто на месте Драко стояла Андромеда, с тем же предательским взглядом, с тем же непрощённым грехом.       Она ощущала, как уходит вся её сила, как её магия начинает терять устойчивость. В её глазах не было больше места для любви или даже для понимания. Она была готова уничтожить. Того, кого считала своим племянником.       — Петрификус Тоталус! — вырвалось заклинание из уст Драко, как удар молнии.       Беллатрисса едва успела заметить его движение, её палочка смахнула заклинание в сторону, но в этом жестоком танце магии каждый момент был жизни и смерти. Она почувствовала, как напряжение взрывается в воздухе, и заклинания сыпались, как острые стрелы, а палочки сверкали, как ножи в темноте.       И хотя они были равны в силе магии, Драко был безжалостен. В его глазах не было ни усталости, ни сомнений. Он был охвачен жаждой победы, и с каждым взглядом, с каждым выпущенным заклинанием, он давил её всё сильнее, словно хищник, который не оставит жертве ни малейшего шанса. Беллатрисса, хоть и была опытной, чувствовала, как её сила, когда-то непоколебимая, начала слабеть, как её магия не может уже противостоять этой яростной волне.       Не дав ей ни секунды на восстановление, Драко рванул вперёд, его движения были молниеносными и смертоносными. Он не оставлял места ей для манёвра, не позволял её магии расцвести.       — Сектумсемпра! — крикнул он, и его голос разорвал тишину, как удар молнии. Магия прорезала воздух, разрывая ткань реальности, как огненный нож. Беллатрисса едва успела отскочить, её старое тело больше не успевало двигаться с такой же скоростью, как раньше. Но заклинание всё равно задело её, порвав часть её темных волос, оставив кровавый след на её шее.       Тварь! — мысль пронзила её голову, когда она почувствовала, как её сила начинает дрожать под его натиском. Драко не оставлял ни малейшего шанса на контратаку.       Он был готов уничтожить её. Он был поглощён этой яростью, и это было страшно.       Его пальцы сжались на палочке с такой силой, что казалось, палочка может лопнуть.       Он не думал о её прошлом, о её силах. Всё, что он видел перед собой, — это Беллатрисса, которая посмела прикоснуться к Гермионе, и он был готов свести её в ад за это.       Он не остановится. Он не даст ей шанса. Она должна была погибнуть.       С каждым новым заклинанием Драко становился всё более жестоким и непоколебимым.       Это была не просто битва, это было уничтожение, а не победа.       Никаких больше слов. Никаких больше оправданий. В этом мире не было места для токсичных идеалов Беллатриссы. Для смерти, для её грязных замыслов.       Пусть она просто сдохнет.       Беллатрисса почувствовала, как её магия слабеет, как она начинает поглощаться его яростью. Но с каждой секунды её злость только растала и менялась на что-то гораздо более опасное. — Ты ещё будешь жалеть об этом, Драко, — Беллатриса шипела, а её голос был полон ненависти. Но что-то в её глазах было другим. Это был страх. Она уже не видела его как слабого.       Она видела в нём настоящую угрозу.       Гарри хрипло дышал, его ладони скользили по горячей поверхности, пока он медленно тянул Гермиону в сторону выхода. Он чувствовал, как её тело дрожит, как её ноги подламываются, и её лицо искажено от боли. Он поддерживал её, не обращая внимания на боль в своей ноге, не обращая внимания на огонь, что пытался поглотить их, на руины вокруг. Он видел только её, и её безопасность была единственным, что имело значение.       Её глаза были полны страха, но Гермиона была ещё жива, она ещё могла двигаться, хотя ей было тяжело.       Каждый шаг отзывался в его теле, как боль, как воспоминания.       Он слышал огонь, он чувствовал его жар, как в последний раз в Хогвартсе, когда стены рушились, когда он пытался вытащить её. Он помнил этот день, этот страх. Он не мог позволить, чтобы это повторилось. Он не мог позволить, чтобы она снова пострадала.       Гарри стиснул зубы, когда услышал, как что-то хрустнуло под ногами. Он едва успел повернуть голову, когда почувствовал резкое движение воздуха. Он услышал, как что-то — или кто-то — отлетело в сторону развалин, и его сердце сжалось.       Это был Малфой.       Беллатрисса ударила его так, что он не успел даже понять, что произошло. Магия с яростной силой врезалась в него, отправив его в темные развалины. Всё вокруг закрутилось в едином огне, а сознание дёрнулось, словно молния. Голова Драко отозвалась ударом, глухо и тяжело, и он почувствовал, как его тело невольно уходит в темные воды бессознательности.       Смех Беллатрисы пронзил Гарри, как адское шипение. Он был жутким и полным наслаждения, как если бы она была в своём элементе, когда причиняла боль. Это было так знакомо, так ужасно знакомо, как её смех отрывал его от реальности. Это было, как раньше. Это было, как когда он слышал её смех в Хогвартсе, когда смерть была так близка.       Гарри задыхался, его голова была раскручена в этот момент. Он разорвал свою кофту, вырвал из неё ткань и приложил её к носу и рту Гермионы, пытаясь хоть как-то защитить её от дыма и жара. Он смотрел на неё, не в силах ничего сделать. Он чувствовал её тягучую боль, её дыхание было прерывистым.       — Не переживай, Гермиона. Всё будет хорошо, мы выберемся отсюда, — шептал он, но сам не верил своим словам. Всё рушилось вокруг. Он знал, что они не могли ждать. И в этот момент всё замедлилось.       Гарри повернулся, стоя рядом с Гермионой, когда перед его глазами, прямо перед лицом, появилась кривая ладонь Беллатрисы. Она тянулась к ним, как мрак, что пытался их схватить. Эти пальцы были почти на расстоянии, они будто несли смерть, будто были её олицетворением.       Все, что он мог сделать, это попытаться прикрыть Гермиону своим телом. Он наклонился, в ужасе пытаясь защитить её от этой безумной судьбы.       Гермиона стояла там, её глаза были полны страха, её тело сжато от боли.       Малфой пытался сфокусировать взгляд, но всё было настолько размыто, настолько шумно, что он едва замечал, как её грудь сжималась от каждого её вздоха, как она пыталась удержаться, но не могла.       Беллатриса была готова окончательно разорвать её, пока Поттер прикрывал её своим телом.       Он видел её руку. Её чёртову, бледную руку, тянущуюся к Гермионе, тянущуюся к его женщине.       Когда это началось?       Вопрос эхом отразился в его голове, пока она снова теряла чёткость, а мозг медленно погружался в туман. Звезды перед глазами мигали, но в этих мгновениях в нем не было боли. Только этот один вопрос.       Когда я погряз в этом болоте?       А… точно.       Это всё началось слишком рано, чтобы он успел поставить какую-либо психологическую защиту.       Первый курс.       Малфой ещё был аккуратным, вылизанным до блеска продолжением отца. Слова вылетали чётко, спина ровная, презрение выученное. Он знал, как ненавидеть и кого.       Это была наука, вбитая в кости.       А потом появилась она.       Гермиона Грейнджер не лезла к нему.       Не заигрывала. Не пыталась понравиться. Она просто знала. Поднимала руку. Исправляла профессоров. Говорила уверенно, без страха, будто этот мир ей что-то должен.       И это бесило.       Но хуже всего было другое: ему было интересно.       Он ловил себя на том, что слушает. Что ждёт, когда она заговорит. Что внутри щёлкает что-то запретное, грязное, опасное.       Как запретный плод, змеиное яблоко.       Ум Грязнокровки. Яркий. Острый. Настоящий.       За это он и поплатился.       Своей чистой кровью.       Поместье Малфоев было тихим, когда Люциус ударил.       Без истерик. Без крика. Холодно. Точно. Тростью, а затем кулаком, перстнями во внутрь.       Хруст был сухим.       Нос сломался сразу.       Люциус смотрел сверху вниз и называл это исправлением. Он не позволил залечить.       Шли дни. Недели.       Боль, которая пульсировала при каждом вдохе. Кровь каждое утро.       Наказание. Клеймо. За мысль. За взгляд. За интерес к Грязнокровке.       И тогда Драко решил: он ненавидит Гермиону.       Ненавидит яростно, до скрежета зубов. Потому что так было безопаснее. Потому что отец одобрил бы. Потому что ненависть была привычной, как доспех.       Он ненавидел её ради Люциуса.       Ради того, чтобы снова быть правильным.       А потом она увидела его в коридоре.       Очередной раз — кровь. Слишком медленно заживающая. Слишком заметная.       Он ждал насмешки. Ждал взгляда сверху вниз. Ждал жалости, которую презирал.       Она ничего не сказала.       Просто достала чёртов розовый платок. Дурацкий. Девчачий. Абсолютно неуместный. И протянула ему, будто это было самым естественным поступком в мире.       В её мире, откуда она родом.       В ебучем маггловском мире.       Милосердие.       Сострадание.       К нему.       Он помнил, как его пальцы дрогнули, когда он взял этот платок. Как внутри что-то сорвалось, будто треснула давно напряжённая струна. Это не была любовь. Не благодарность.       Это было чувство.       Первое. Настоящее. Не продиктованное родом, отцом или правилами. Что-то тёплое. Запретное. Приковывающее.       Он понял это позже, что в тот момент она приручила его.       Не словами. Не борьбой. Одним маленьким жестом, который не должен был ничего значить.       С этого дня он был обречён.       Он не знал, как это случилось, но теперь он знал точно — он был зависим.       Гермиона Грейнджер, эта маленькая грязнокровка, оказалась его недоступной дозой.       И с каждым её взглядом, с каждым жестом он ощущал, как эта зависимость проникает в его кровь, в его вены, разрывая изнутри, заставляя сжигать себя на этом пути, с которого нельзя было свернуть.       Её жизнь была ничтожной в его глазах, и, тем не менее, она с каждым шагом всё больше и больше втиралась в его душу, как грязный наркотик, от которого не было отмазок.       Грязь, которая стала частью его кристальной крови, и он не мог избавиться от неё.       Она была неуправляемой. Она была странной, странно красивой, странно сильной. С её этим мелким, наивным добром и чёртовым розовым платком, который он до сих пор помнил, как будто он врезался ему в мозг, как гвоздь, который застрял там, не давая покоя.       Он знал, что он на неё подсел.       Он мог бы не дышать, мог бы не есть, мог бы не пить, но ему нужно было одно — её сука присутствие.       Её взгляд, её смех, её маленькие жесты, её непокорный характер.       Её жертва была в том, что она не знала, как сильно он её хочет.       И это разрушало его.       Каждый раз, когда она не смотрела на него, не обращала внимания, он чувствовал, как внутри него открывается пропасть, как его разрывает. Он пытался выглядеть сильным, пытался контролировать себя, но стоило ей повернуться — и он снова был на коленях, готовый служить, готовый пожирать её взгляд, этот ёбаный взгляд, который не был его.       Его отец был прав. Он сломал его. Он сломал его ещё раньше, и теперь не было пути назад. Он был обусловлен. Но не тем, чему его учил отец. Он был обусловлен ею, этой проклятой грязнокровкой, которая не знала, что делает.       Он стал её рабом.       Малфой покрутил головой, фокусируя взгляд на силуэтах. Пришло осознание картины, как Поттер пытается закрыть её телом, а рука Беллатрисы, эта бледная, кривая, с острыми ногтями, тянулась в их сторону.       У Драко в голове не было больше криков, не было слов, не было даже мыслей в привычном смысле.       Там стояли весы.       Огромные, чёрные, перекошенные, как надгробие всему, кем его пытались сделать.       С одной стороны, лежало всё. Род. Имя. Кровь. Малфои. Блэки. Лица родителей, холодные, выверенные, правильные. Люциус со своей выжженной гордостью и вечным «держи спину прямо». Нарцисса с любовью, которая всегда была условной, аккуратной, как яд в хрустальном флаконе. Беллатриса — бешеная, фанатичная, олицетворение того, кем он должен был стать, если бы позволил себе окончательно сломаться.       Вся эта чистота, вся эта «высота», вся эта гниль, завернутая в бархат и гербы.       И всё это проигрывало.       Потому что на другой чаше лежала Гермиона.       Не абстрактная идея. Не «грязнокровка», не ошибка природы, как его учили.       А она.       Сломанная, истекающая кровью, дрожащая, но всё ещё живая. Та, чьё дыхание он чувствовал кожей. Та, из-за которой у него внутри что-то двигалось, шевелилось, рвало пустоту когтями.       И весы не колебались.       Они рухнули.       С грохотом. С треском. С ощущением, будто внутри него обрывается последняя несущая балка.       Он понял это внезапно и абсолютно ясно:       Ему похуй на род.       Похуй на чистую кровь, если эта кровь рождает таких, как Беллатриса.       Похуй на род Блэков, если он требует ломать, калечить, выжигать всё живое.       Похуй на то, кем его строили.       Вся эта «непоколебимая личность», которую годами вытачивал отец, оказалась пустым доспехом. Красивым. Звенящим. Абсолютно мёртвым.       Род Блэков всегда был больным. Зависимым. Они цеплялись за идеи, за людей, за фанатизм, за Тёмного Лорда, потому что без этого они разваливались. Их личности не выдерживали пустоты, и они заполняли её ненавистью, догмами, войной.       Они ломались сами и ломали друг друга, называя это величием.       И он должен был стать таким же.       Но Гермиона сломала это. Она посмела сломать его голову своим милосердием и жалостью к нему.       Она не убеждала. Не спасала. Не тащила его к свету.       Она просто существовала рядом.       И этого оказалось достаточно, чтобы в нём что-то окончательно треснуло.       Она заставила его чувствовать. Завела его ледяное сердце, словно вытащила с того света.       Боль. Ярость. Страх. Желание. Нежность, от которой хотелось выть.       Она вытащила его из пустоты, и за это он прилип к ней, как утопающий к воздуху. Не потому что хотел быть хорошим. А потому что без неё внутри снова становилось пусто.       И теперь, глядя на Беллатрису, он понял окончательно: если выбор стоит между родом и Гермионой — род может идти нахуй.       Пусть горит. Пусть разваливается. Пусть имя Малфоев станет проклятием.       Ему плевать.       Потому что Гермиона была единственным, что не было ложью. Единственным, что не требовало ломать себя до крови. Единственным, ради чего он был готов стать чудовищем.       Он не чувствовал сожаления.       Только холодную, ясную, болезненную одержимость.       Она его.       И если весь мир за это нужно сжечь — он даже не дрогнет.       Малфой поднялся, делая шаг вперед, в сторону Беллатрисы, Поттера и Грейнджер.       Гермиона на миг исчезла из фокуса.       Не потому что стала менее важной — наоборот. Она была слишком важной, чтобы смотреть. Слишком живая. Слишком настоящая. Он знал: она перед ним, дышит, цепляется за реальность, и этого достаточно. Этого хватит, чтобы он сделал всё остальное за неё.       Перед ним снова была только Беллатриса.       Она что-то говорила. Его имя. Тянула его, как тянут за ошейник, привычно, по-родственному, будто всё ещё имеет право. В её голосе звучало это старое, липкое: племянник, кровь, мы. Она пыталась вернуть его туда, где всё всегда было предрешено, где он был функцией рода, продолжением герба, удобным сосудом для чужого безумия.       Но он больше не слышал.       Он смотрел на неё и не видел свою родную тётку.       Не видел семью.       Не видел чистую кровь.       Перед ним стояло искажение. Результат. Конечная стадия всего того, чем его кормили с детства.       Вот к чему приводит «чистота».       Вот чем заканчивается вера.       Вот что остаётся, когда личность давно сгнила, а на её месте осталась только фанатичная дыра.       И внутри него было пусто. Чисто. Спокойно. Как после принятого решения, от которого уже не отступают.       Малфой не думал. Он не мог. В голове был только один образ — её рука. Его глаза были прикованы к ней, как к последней угрозе, последнему ужасу. И тогда, его тело рвануло, как взрыв — он принял решение. Он знал, что должен это сделать. Он знал, что это единственный путь. Он не мог позволить этой руке достичь Гермиону.       Он поднял палочку.       Не театрально. Не с криком. Без надрыва.       Просто — как ставят точку.       — Сдохни, тётя.       В этих словах не было ненависти. Не было ярости. Даже боли. Только факт. Секунда.       Одна только секунда.       И тут — резкий звук. Топор был не нужен.       В следующую секунду, эта рука была отсечена. Не пальцы. Целое предплечье, которое с глухим звуком отлетело от её тела.       Беллатриса завопила.       Этот крик был животным, полным ужаса и боли. Это было не просто страдание. Это было больше. Это было унижение. Это было то, что она заслужила.       Ведьма отлетела назад, а её тело слабо упало на пол. Её кровавая рука висела в воздухе. Кровь лилась, и всё, что она могла сделать, это кричать, хватаясь за свою отрубленную конечность.       Драко стоял, словно в пустоте, не слыша ничего, кроме её крика. Его глаза были пустыми, холодными. Он не чувствовал ничего. Он не чувствовал ни сожаления, ни боли, ни ужаса. Он просто смотрел на неё.       Это была победа. Победа, которую он так жаждал.       Он видел её кровь, как она брызгала на Гермиону и Поттера, на их ошарашенные и бледные лица. Это было как грязь, как проклятие. Но для него это было уже не важно. Он видел Беллатрису, её иссечённое лицо, её страдания. Он знал, что она теперь не сможет ничего сделать. Она была сломлена. Она была ничем.       Драко выдохнул. И его лицо растянулось в безумной улыбке.       — Ты… ты окончательно свихнулся!       Голос Гарри сорвался на хрип. Он метался взглядом, словно в клетке, одной рукой судорожно стирая с лица тёплую, липкую кровь Беллатрисы. Она не стиралась. Только размазывалась по щеке, по подбородку, оставляя грязные алые разводы. Его пальцы дрожали, дыхание рвалось, будто он всё ещё был под завалами.       Он задыхался. Не от дыма. А от того, что стояло перед ним.       От Малфоя.       Гермиона рядом делала то же самое. Дрожащими пальцами она пыталась стереть кровь со щёк, со рта, с подбородка, но кровь только глубже въедалась в кожу, превращая её лицо в кошмарное пятно. Она всхлипывала, не понимая, что происходит, где она, кто кричит, кто жив, а кто уже нет.       Драко молчал.       Он не смотрел ни на Гарри, ни на Гермиону. Его палочка была опущена, но рука напряжена, как тетива.       Драко вновь двинулся.       Медленно. Холодно. Размеренно.       Каждый шаг хрустел обломками, как кости. Огонь отражался в его глазах, делая их стеклянными, пустыми, нечеловеческими.       Беллатриса лежала среди обломков, захлёбываясь собственной болью. Кровь хлестала из обрубка, а её тело трясло, но она… смеялась.       Смех был сорванным, истеричным, липким, как гной.       — Я не ошиблась… — прошипела она, поднимая на него мутный, безумный взгляд. — Мой любимый племянник… настоящее зло. Чистое. Настоящая кровь Блэков, смешанная с идеалами самого Дьявола. Каждый из Блэков фиксирован за своими идеалами, до безумия. До одержимости. До крови. Твои идеалы – это жизнь этой грязи. Этого ничтожного существа. Как же это падко, но это можно еще исправить, всё не настолько потеряно.       Её глаза блестели безумием и восторгом. Она наслаждалась этим. Она смеялась ему в лицо.       Наслаждалась. Купалась в этом моменте.       Он же сделал шаг.       Ещё один.       Огонь отражался в его зрачках, превращая их в расплавленное серебро. Его лицо было мёртвым, лишённым всего человеческого.       — Ты проклянешь этот день, чёртова сука, — прошипел он, медленно, с расстановкой, смакуя каждое слово.       И именно тогда Беллатриса поняла. Её смех оборвался. Глаза расширились. Удовольствие сменилось чистым, животным страхом.       — Остановись!       Крик Гермионы был отчаянным, рваным, последним, что он услышал. Она заставила себя двигаться, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на дрожь в ногах.       Гермиона сорвалась с места.       Она врезалась в него со спины, обхватила руками, как могла.       Уткнулась лицом в его спину, дрожащую, напряжённую, живую. Как будто пыталась удержать не тело — а чудовище.       — Пожалуйста… остановись…       Драко замер. Мгновенно. Как будто его выключили. Его тело всё ещё было напряжено, дыхание тяжёлое, рваное, но руки опустились. Палочка дрогнула. Взгляд, ещё секунду назад наполненный огнём, треснул.       Он стоял, не двигаясь, не дыша, ощущая её вес, её тепло, её судорожные пальцы, вцепившиеся в него. Как же он мечтал об этом. Как же он грезил об этом сладком моменте.       Беллатриса увидела это.       Она заметила, как изменился Драко. Как ярость дала трещину. Как грязнокровка стала его якорем, цепью, слабостью. Её глаза метались между ними.       Драко. Грязнокровка. Объятие. Замерший шаг.       И в этом взгляде впервые за всю ночь появилось не безумие, а расчёт.       Драко почувствовал, как его тело теряет напряжение, как магия отступает, как воздух наполняется ещё одним, странным и несоразмерным чувством — он не мог понять, что происходит. Он смотрел, как Гермиона, с прекрасными, полными страха, заплаканными глазами, которые смешивались с кровью, теперь смотрит прямо на него.       Слёзы и красное пятно — это было всё, что он видел.       Её лицо было искажено болью, а её губы едва сдерживали судорожные всхлипы. Он знал, что она всё ещё ощущает Беллатрису, её ужасный смех, её грязь, её силу. Он знал, что её глаза, сейчас полные страха, полны недоумения. Гермиона не могла понять, что произошло. Она не могла понять, как он мог так изменить всё вокруг. Но теперь, с каждым шагом, с каждым мгновением, с каждым взглядом, он осознавал, что всё было уничтожено.       Всё, что было до этого, исчезло.       Он медленно повернул голову в сторону Гермионы. Он видел её.       Её глаза, полные паники, заплаканные, перемешанные с кровью, которая, как язва, засела в её коже. Он не знал, что она видит, что она чувствует, но в этот момент он видел её, и этого было достаточно.       Её лицо. Её губы. Всё, что она пережила, было здесь, перед ним, неотделимо от боли. Малфой впервые отметил для себя, какая она тёплая.       Но когда он начал поворачиваться, что-то в его груди сжалось. Было слишком поздно. И вот тогда Беллатриса, с той зловещей, кровавой улыбкой на своём иссечённом лице, трансгрессировала.       Всё вокруг поглотило её исчезновение, но её последние слова остались:       — Я передам твоим родителям, что ты жив, — она издевательски рассмеялась, её голос был пронизан смехом, как нечто сверхъестественное, словно она была в полной уверенности, что он ещё вернётся. Что он станет частью её мира.       Затем, как призрак, она исчезла.       Гарри подошёл, его рука сжала плечо Драко, заставив его встряхнуться. Он почти не заметил, как его взгляд всё ещё цеплялся за место, где исчезла Беллатриса. В его голове ещё звучал её смех.       — Херов психопат, — Гарри произнёс эти слова с такой злобой и отчаянием, что они почти прокололи его. — Ты что, с ума сошел, Малфой?       Гарри потащил его, не обращая внимания на сопротивление. Он знал, что они все здесь, в этом аду, в этом горящем доме. В его глазах всё ещё был ужас, была паника, и он знал, что их всех рано или поздно убьёт эта тень.       Но он не мог остановиться, он не мог позволить этому продолжаться.       Огненные языки всё ещё терзали их тела, пламя кусало, но они не могли остановиться.       Каждый шаг отдавался в мышцах, как удар молнии. Воздух был густым, прокуренным, пропитанным смертью, а каждый вдох казался последним, но они шли вперёд.       Не было выбора, только двигаться дальше. Спасение было так близко, и они шли сквозь ад.       И тогда перед ними встала сцена, от которой Гарри, кажется, навсегда потерял себя.       Он застыл, как замороженный, время как будто замерло. Взгляд врезался в Джинни, и всё внутри него вдруг сжалось. Она сидела на коленях, прижимая к себе тело Сириуса. Её руки, сжимающие шею, пытались остановить кровь, но проклятая реальность была беспощадной. Кровь сочилась, её потоки тянулись вниз, не давая ни малейшей надежды.       Сириус умирал, и Гарри видел это в её глазах, как на поле боя — пустота, которую невозможно ничем заполнить.       — Я держу, я держу… — её голос оборвался на крике, но смерть была сильнее. Она не могла остановить смерть, она не могла спасти его. Тело крестного Гарри уже было холодным, а взгляд пустым, и с каждой секундой его жизнь ускользала, как песок сквозь пальцы.       Гарри рванул вперёд. Он должен был помочь, должен был что-то сделать. Но всё было тщетно, абсолютно бесполезно. Он стоял, как обрубок, ползая в своих собственных мыслях, теряя себя в пустом отчаянии. Поттер всеми правдами и неправдами пытался наколдовать Сириусу жгут и зашить магией рану, но она была проклята и не позволяла кому-либо влиять на неё.       Это было жестоко.       Пэнси стояла рядом с Роном, его палочка скользила по воздуху, разрезая пространство магией. Они сражались, но с каждым взмахом, с каждым выстрелом, они были всё дальше от победы. В этот момент, когда ни одно их заклинание не могло пробить стену этих сволочей, Пожиратель смерти появился, как чёрная тень, прямо за спиной Паркинсон.       Её глаза расширились, она услышала, как сзади летит проклятие, и не успела даже среагировать. Но Рон — тот, который всегда был рядом, тот, кто не позволял ей падать, схватил её за плечи и оттолкнул в сторону, как раз в тот момент, когда проклятие вырвалось, как адский огонь.       — Рон! Чёрт возьми! — её крик ушёл в пустоту, но было слишком поздно.       Проклятие ударило прямо в него. Его тело сжалось, как сжата пружина, и чёрные верёвки, как хищные змеи, выстрелили в воздух. Они связывали его, сжимали, будто хотели разорвать его на части. Он пытался вырваться, рычал, тянулся, но его тело было пленником этой магии, и каждый его отчаянный рывок только усугублял его положение.       — Беги, — его голос был полон боли, но в нём ещё звучала решимость. — Беги к Гарри, Пэнси, сейчас же!       Он боролся, но не мог сдвинуться. Стиснув зубы, он пытался выкричать свою боль в этот мир, который продолжал издеваться над ним. Он смотрел, как Пэнси стояла, её лицо было искажено ужасом, а её сердце разрывалось на части.       Пэнси стояла, как окаменевшая, смотря на Рона, который пытался вырваться из черных веревок. В его глазах не было страха, только отчаяние, и она вспомнила, как в тот день, зимой, во время нападения на Хогвартс, он сказал ей то же самое. Он сказал, что придёт за ней. Он был там, он всегда был там, когда ей было нужно. Он всегда говорил, что он спасет её. И она верила в это. Но сейчас...       Сейчас всё было иначе.       Она стояла в крови, в дыму, в безумии, и всё, что ей оставалось, — это один вопрос.       Почему? Почему он теперь, после всего, что произошло, не хотел, чтобы она была с ним?       В её мозгах всё рушилось, и она вспомнила тот момент, когда он взял её за плечо, в ту ночь зимней темноты, когда они спрятались под Ивой. Он велел ей скрыться. Она помнила, как его слова рвались из груди, как его рука обнимала её, как его взгляд был полон решимости.       Но теперь его слова, его холодные слова, были прощанием.       Он не хотел, чтобы она была рядом. Он не хотел, чтобы она разделила его боль, его разочарование.       Он сказал ей покинуть его.       И теперь, когда её руки жгли эти чёрные верёвки, когда они сжимали его тело, когда его дыхание становилось всё слабее, Пэнси не могла уйти. Она не могла оставить его, как оставила тогда, когда все они спасались от того кошмара.       Это было невозможно.       Её пальцы рвали верёвки, изо всех сил, но они будто бы становились всё крепче. С каждым её движением они сжимали тело Рона, они тянули его в землю, в бесконечную пустоту. Она не могла дышать, её грудь сдавливала паника. Она должна была что-то сделать. Она не могла позволить ему уйти.       — Пэнси, беги! — Рон, несмотря на все усилия, снова сказал ей это. Его голос был прерывающимся, полным боли, но в нём всё ещё был этот приказ. Но его слова уже не могли проникнуть в её разум, потому что она не могла уйти.       — Нет, я никуда не уйду, — её голос дрожал. Она не могла оставить его, не могла, как в тот момент, когда она пыталась бежать от того ужаса. Теперь она не могла ничего оставить.       Она не могла быть той, кто просто будет стоять в стороне, наблюдая, как он страдает.       Она не могла.       Но Рон, который видел её страх, её отчаяние, был готов на всё. Он знал, что их жизнь была в чужих руках, и что это всё — конец, если она останется здесь. Он, в последний раз, взвесив всё, выдохнул, как если бы ему пришлось пожертвовать чем-то, что он никогда не хотел терять.       — Свали нахер отсюда! — его голос был как удар молнии. Он сжался, но в нём была жёсткость, от которой Пэнси не смогла удержаться. Он сказал это с такой яростью, с такой токсичной агрессией, что она почувствовала, как её сердце сжалось. Это был не просто приказ, это было конечное решение.       Она замерла, словно что-то обрушилось на её душу, как удар в сердце. Её руки дрогнули, и верёвки, которые она пыталась развязать, ослабли. Она увидела его взгляд.       Это был взгляд не просто отчаянного человека, а того, кто знал, что не может вернуть то, что уже потеряно. Он был готов пожертвовать чем-то важным. Он был готов поглотить её боль, чтобы её не было рядом с ним в момент его смерти.       С её рук сорвались последние усилия. Верёвки, которые сжимали Рона, ослабли. Она стояла, не зная, что делать. Ноги словно подвели её, она не могла двигаться. Но внутри неё всё разрывалось от этого незаслуженного крика.       Всё было проклято.       Но как только она сделала шаг вперёд, кто-то схватил её сзади. Рука сжалась и её дернули назад. Её схватил Малфой, оттаскивая в сторону Гермионы.       — Отдайте его! Чёртовы твари, отдайте его! — Пэнси вопила, её голос был переполнен яростью, отчаянием, словно она могла развеять этот кошмар, если только она крикнет громче. Но её крик, как и её слёзы, поглощал этот ад, не оставляя ни капли надежды. Она не могла смотреть, как они забирают его. Не могла.       Пожиратели смерти не обращали на её вопли никакого внимания. Рон был пленником, и теперь его тело, истекающее кровью, тащили по земле. Скрежет кожаных ботинок по грязной, скалистой траве, трение его тела, сдирающее кожу с подбородка и щёк, было как чёртово напоминание — ничего не изменится.       Уизли до последнего пытался вырваться, кричал, но его руки были сжаты заклятием, как труп, связанный верёвками. Он был беспомощен, и это было чертовски очевидно.       — Забираем его, быстро! — голос одного из Пожирателей был холодным, безжалостным, а его тело, покрытое кровью и ранами, уносилось так стремительно, как ничто другое.       Всё внутри Паркинсон, все эмоции, все чувства, которые она когда-то знала, просто порвались. Чёрт возьми!       В её глазах, в её душе не оставалось ничего, кроме пустоты и ярости. Она не могла поверить, что это происходит. Рона утаскивали, и они все стояли, как трупы, в этом кошмаре. Это было слишком много. Слишком долго.       Гермиона, стоявшая рядом с Драко, начала наносить атакующие заклятия, пытаясь вытащить Рона из их хватки. Но все проклятия, что были отправлены в сторону Пожирателя, как бумеранг, возвращались в них обратно, заставляя её колдовать защитный барьер.       Слёзы катились по щекам Пэнси, но они были так бессильны, так бесполезны.       Драко стоял рядом, его лицо было холодным, как лед. Но его глаза... Его глаза пульсировали ненавистью. В них было что-то, что не поддавалось контролю, не поддавалось силе ни его отца, ни его племянницы. Он стоял, будто готов был разрушить всё. Его взгляд вырвал бы ей душу.       Он видел Рона, его ярость, и он чувствовал боль внутри себя. Это был не тот Драко, которого все знали. Это был Драко, потерявший все.       Рон всё ещё боролся. С каждым ударом магии Гермионы, он пытался бить по ногам Пожирателей, впиваясь ботинками в землю, но всё было тщетно.       Его тело, сковывающееся проклятием, было тяжёлым, как камень. Он чувствовал, как его кожа сдирается, как его тело, сломанное магией, не подчиняется ему. Он не мог вернуться, он не мог вернуться к Джинни. И в его голове была только одна мысль.       Не отпускай меня.       Пэнси... не отпускай.       Он ощущал её крик в своих ушах. Но её лицо… она всё ещё смотрела на него.       Её глаза, полные боли, полные ужаса, не могли понять, что его уносят. Он знал, что в этот момент она тоже уходит. Он видел, как её тело срывается с места, как она стремится к нему, но, как бы она не пыталась, она не успеет.       — Пэнси... — его голос был как слабый шёпот, но он был слышен. Он знал, что она его слышит, и это была последняя возможность. — Почему ты смотришь на меня так, будто твой мир уничтожен? Почему твои глаза так горюют по мне?       Секунда.       Он видел, как она спотыкается, как её ноги не слушаются, как её тело теряет равновесие. В его глазах застыла картинка, как она с глухим ударом падает на землю, а её руки сдираются. Кровь появляется на локтях и руках, как её тело бессильно валится в грязь. Он слышал, как её дыхание становится прерывистым, как её взгляд переполняется отчаянием, а её тело беспомощно разбивается об землю.       Его сердце впервые сжалось по отношению к ней.       И Рон исчез, запомнив только её слёзы и её тянущиеся к нему руки.

***

      Он искренне не знал, сколько времени прошло с того момента, как его тащили по разрушенным улицам, волочили через грязь и кровавую пыль. Он был как тряпка, мертво виснувшая в руках у этих уродов. Тело, скованное заклятиями, было беспомощным, как животное на бойне. Мозг отказывался работать, разум изрыт, как будто его душу вырвали и сожгли в этом проклятом пламени. Рон не понимал, где был, и что происходило.       Он только знал одно — ему было все равно, потому что всё это было уже неважно. Он знал, что ему не выбраться отсюда.       Его волокли в Малфой Мэнор, в ад, который стал его последней остановкой. В голову врезалась единственная мысль: Вот он, конец. Конец того, что он знал. Конец всех сражений. Конец всего.       Его шея болела, словно в неё вонзили стальную хватку. Он не мог даже пошевелиться.       Далеко где-то, из глубины черной пустоты, доносились звуки — его шаги, шаги его мучителей, его падение на каменные плиты. Его колени со звуком хрустнули, но даже это не вырвало из него крика.       В его голове был только один вопрос.       Почему?       Почему он оказался в этом месте, почему все обернулось именно так. Почему он не мог оторваться от этого ужаса, от этого ощущения, что его поглотила сама тьма.       Рон с отвращением поднял свои голубые глаза наверх, смотря исподлобья, сквозь свою рыжую чёлку. Прямо в душу его мучителя.       Волдеморт — сам, изощрённый, как тень, а его взгляд пронизывал Рона насквозь в ответ. И в этом взгляде не было ни эмоций, ни жалости. Это было презрение, тупое и холодное. Уизли видел только это — его презрение к каждому из них, к его жизни, к его жертвам. Он был ничем, пылинкой, сжираемой огромной тенью, и вот, его последние мгновения были на потеху этому безносому ублюдку.       — Приклоняйся перед Тёмным Господином, кусок дерьма! — зловещий голос Пожирателя смерти разорвал тишину, как свист ядра, обрушившегося в грудь. Рона схватили за волосы, сквозь силу, заставляя его приклонить голову. Но он не мог. Его гордость не позволяла ему склонить голову, не позволяла упасть в грязь перед этим чудовищем, этой мразью, который только и знал, что убивает и уничтожает. Он не мог так легко сдаться. Нет.       Но этот момент был коротким.       Сильный, жестокий удар — Сивый сжала его шею, как гигантская петля, обвивающая его горло. Рон почувствовал, как воздух вырывается из лёгких. Он не мог дышать. Вся сила в его теле исчезла, когда магия сдавила его так сильно, что казалось, его кости трескаются, а кожа разрывается.       — Склонись, ничтожество, — Сивый рычал, а его рука становилась всё сильнее, жёстче. Рон не мог даже думать. Он пытался дышать, но каждое вдохнувшееся в легкие молоко воздуха рвалось, как ядовитый шип, и он ощущал, как его тело теряет всякую стойкость.       Ноги подкашивались. Зрение тускнело, а сознание начинало утекать в чёрную дыру.       Как раз в тот момент, когда он почти сдался, перед ним появилась Беллатрисса. Её крик разорвал воздух, как зубы дикого зверя.       — Драко Малфой жив! — её голос был пропитан безумием, крик рвался из её глотки, будто разрывал её изнутри. Она была искажена. Вся её сущность была вырвана. Она стояла перед ним, словно её мир тоже разваливался, её рука сжимала воздух, как будто пыталась схватить реальность за её шершавые края. — Он отрезал мне руку! — её крик был нечеловеческим. В её глазах горел огонь. Её безумие было живым. Оно не давало ей покоя.       Рон почувствовал, как её присутствие обрушивается на него, как её крик отзывается эхом в его голове. Всё здесь было чёрным, всё было поглощающее. Беллатрисса, Тёмный Лорд, смерть — всё это сжимало его душу в последний раз, не оставляя ему ни одного шанса.       И вот, наконец, Волдеморт заговорил. Его голос звучал, как холодный ветер на кладбище.       — Где Гарри Поттер? — его слова были ледяными, полными надменности. Он подошёл ближе, а его взгляд не отрывался от Рона, который теперь с трудом держался на коленях.       Он взглянул прямо в глаза Тёмному Лорду, и в тот момент, когда волна боли прошлась по его телу, он плюнул ему прямо в лицо.       — Так я тебе и сказал, кусок дерьма.       И это было достаточно.       Том Реддл, не ожидавший такого вызова, взорвался в ярости. Его глаза, полные ядовитой ненависти, сверкнули. Он не колебался — это был момент, когда он готов был растерзать любого, кто осмелится ему возразить. Он поднял свою ногу, его сапог с металлическим носком сжался, как металлический кулак, и со всей силой ударил Рона в лицо. Звук был отвратительный, как удар молота по твердому камню, а нос Рона с хрустом раскололся. Кровь хлынула в его рот, заполнив его горло, и Рон едва не захлебнулся в этом потоке.       Тело Рона шлёпнулось на пол, и он, не в силах удержать себя, вырвал поток крови, который обагрил его губы. Он выплюнул её на чёрный кафель, но это был просто жест отвращения. Он даже не мог подняться — его тело было как разбитая игрушка, каждый нерв в нем кричал от боли. Его ноги, что только что пытались встать, теперь стали безжизненными, они не слушаясь.       Он ощущал, как всё в его жизни рушится, как его сознание, воля и магия — всё это расползается, как песок сквозь пальцы. Его магия отступала, как умирающий зверь, а из сознания исчезала способность к сопротивлению. Он был слаб, жалок, и даже этот момент сопротивления казался ему тупой, бесполезной борьбой.       Волдеморт, наслаждаясь этим моментом, подошёл к нему.       Рон смог лишь поднять взгляд, едва удерживаясь в сознании. Но это было зрелище, которое не сулило ему спасения — лицо Волдеморта искажалось от безумной, дьявольской улыбки. Он был как охотник, приближающийся к своей жертве, когда всё уже решено.       Волдеморт опустился на колени рядом с ним, медленно наклоняя голову. Его холодные пальцы тянулись к лбу Рона. Он прижал их с такой силой, что Рон почувствовал, как кровь вновь запульсировала в его теле, но теперь это было не от боли, а от пустоты.       — Ты думаешь, что твои слова хоть что-то значат? — шипел Волдеморт, его голос был как шипение змеи, полное презрения. — Ты — ничто. Всё, что ты сделал, все твои попытки, всё твоё сопротивление — это ничтожно и жалко.       Его пальцы на лбу Рона сжались, словно тиски. В этот момент Рон почувствовал, как его душа медленно, шаг за шагом, уходит в пустоту. Он пытался вспомнить свою магию, свою силу, но она исчезала. С каждым мгновением его воля слабела, как если бы его дух вытирали тряпкой, безжалостно уничтожая его личность. Его сознание расползалось, как расплавленный металл.       — Ты никогда не был моим противником. Ты — грязь, которая лишь мешается под ногами, смысла нет, найду я Гарри Поттера с твоей помощью или без, — произнес Волдеморт и его глаза сверкнули ледяным холодом.       Рон не мог больше бороться. Он пытался что-то сделать, хотя бы двинуть руку, закричать, но его тело было чужим. Он чувствовал, как его магия уходит, как тёмная пустота поглощает его остатки. Это было мучительно. Словно кто-то выжигал все его воспоминания, вытирая каждую частичку его сущности.       — Сейчас ты станешь ничем. — Волдеморт сжал пальцы еще сильнее, а его губы изогнулись в жуткой улыбке. В этот момент Рон понял, что он окончательно теряет себя. — Я лишу тебя магии, и ты станешь тем, кем должен был быть, — прошептал Волдеморт, его слова были тихи, как смерть, а в воздухе повисла невыносимая тишина. Рон почти мог услышать, как этот приговор звучит в его голове, как последний удар по его душе. — Дистилляция. Проклятие Искоренения.       Когда Волдеморт произнёс заклинание, которое могло лишить волшебника его магии, Рон почувствовал, как его тело и разум сжимаются в одной единой точке, как если бы его разрывали на части. Это было не просто ощущение утраты, это было настоящее мучение, которое поглощало его изнутри. Боль прорезала его душу, и он почувствовал, как каждое его волшебное чувство, каждая искорка магии исчезает, уходит, унося с собой часть его самого. Он почувствовал, как его сила исчезает, как если бы её выжигали из него, словно пламя.       Его грудь сжалась, и воздух вырвался из него, не дав возможности на вдох. Он издал неосознанный, глубокий, душераздирающий вопль — его тело было как сжатая пружина, готовая разорваться. Это был не просто крик боли. Это был вопль от ощущения, что его личность исчезает, что его сущность уходит, растворяется, как песок, уносимый ветром.       Пожалуйста... пожалуйста...       Его мысли бились о стены его разума, но не могли найти выхода. Он не мог понять, что происходит, не мог поверить, что это действительно происходит. Его глаза были полны отчаяния, когда он почувствовал, как всё, что когда-то было его, исчезает — магия, сила, даже память о ней.       Хватит… прекрати…       И тогда эта боль стала всё более невыносимой.       Он заорал.       Это был вопль, полный страха, боли и безумия, который вырвался из самого сердца.       Его крик мешался с безумным хохотом Беллатрисы, что наслаждалась его страданиями, создавая адскую симфонию для присутствующих. Это был не просто крик, это был крик из самого ада. Его душа кричала, его тело кричало, и всё, что могло слышать, было только это: вопль от боли, от потери, от разрыва.       Волдеморт стоял рядом, его глаза холодны, как лёд, наслаждаясь каждым моментом, наблюдая, как Уизли умирает не физически, а духовно.       И Рон, почти не осознавая, что делает, в отчаянии попытался подняться, вырваться. Но не мог. Его магия ушла, оставив его пустым, бесформенным, с ощущением, что он теряет всё. Поток боли продолжал раскалывать его сознание. Каждая клеточка его тела чувствовала, как разрушается, как его сжигают изнутри.       Искоренение — шептали повторно губы Волдеморта. И эти слова не были просто произнесены, они были встроены в магию, как яд, проникающий в каждую клетку Рона.       Том Реддл аккуратно подвёл палочку к виску Рона, и в этот момент, как если бы туман начал разрастаться внутри, Уизли почувствовал, как его магия уходит, как если бы её вытаскивали из него. Это не было резким ударом. Это было медленным, мучительным процессом. Он чувствовал, как его силы исчезают, как с каждым мгновением его тело становилось всё более пустым.       Его руки дрожали, и каждое движение становилось всё более невозможным. Он не мог удержать тело. Он не мог стоять. Он не мог даже шевельнуться.       — Ты больше не маг, Уизли, — прошептал Том. Его слова были полны презрения и торжества. Он наслаждался каждым моментом. Он мог почувствовать, как сила этого проклятия растёт. — Ты ничто.       Реддл почувствовал, как его пальцы медленно отводятся от лба Рона. Он знал, что это было сделано. Он знал, что Уизли больше не мог быть тем, кем был ранее.       Он был сломлен и его тело почти замертво упало на холодный пол, как мешок картошки.       Рон не мог подняться. Он не мог дышать. Его сознание было затуманено, как если бы он только что стал частью мира, в котором не было места магии. В его глазах не было боли.       Там была только пустота. Мир, который он знал, исчезал, как разорванный лист бумаги.       Рон с трудом пытался встать, но его тело было тяжёлым, как груз, который невозможно поднять. Он не мог чувствовать себя. Он был без силы, без магии, без самого себя. Всё его существование сводилось к этому моменту — он был сломлен, как кусок глины, который уже не мог быть восстановлен.       Он не мог даже взглянуть на Волдеморта. Всё исчезло. Магия ушла, а с ней и он сам.