Глава XXIII. Бродяга

      Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост..       Рон никогда не мог представить, что его имя когда-то могло быть произнесено в одном ряду с их именами. В отличие от Гарри. Гарри был копией его отца и имел своё законное место в их рядах.       Но теперь он был здесь — в грязной, холодной камере под Малфой Мэнором, в тени, которую даже свет луны не мог разогнать.       Его руки были закреплены за спиной магическими наручниками, цепь тянула их вниз, погружая в плоть болезненные шрамы, как будто сам мир вырывал из него что-то важное, что-то, что уже никогда не вернётся.       Он не мог даже пошевелить пальцами, и это было больше, чем физическая боль.       Это было душевной болью.       Магия была насильно отнята. По чужой прихоти.       Это не было как простое лишение силы — это было как выживание в мире, где ты больше не существуешь, как шевеление тела, которое потеряло свою цель.       Грязь в углах, кровавые пятна на полу, как нестерпимая память об этом адском месте, от которого невозможно уйти. Он был прикован к каменной стене, каждое движение, которое он пытался сделать, приносило ужасную боль. Губа, распухшая и порванная, выпрыгивающая наружу частичками плоти и алой крови, скулы синие, как ссадины на старых, обожжённых ранах. Всё в его теле отзывалось болью — в каждый разрыв в коже, в каждое движение, которое не могло быть сделано в полной мере.       Рон не чувствовал никакой магии внутри себя, никакой силы.       Он был жалким, потерянным и беспомощным.       И все эти ощущения были ему такими знакомыми. Ведь Рон всегда был последним.       В семье, в школе, в жизни, в любви. Всё время кто-то был выше, лучше, быстрее. Всё время кто-то был впереди.       Билл — лучший ученик в школе. Чарли — капитан квиддича, его имя звучало гордо и с величием. Перси — уважаемый всеми староста. Фред и Джордж — дикие, беспощадные, но все их любили. Все восхищались ими.       А Рон?       Он же был тем, кто всегда оставался в тени. Вечно был тем, кто пытался догнать, но никогда не мог. Всегда где-то далеко, всегда сзади, всегда вечно «потом».       Он не был лучшим. Он не был даже достойным. Его самооценка была тем, что он нацарапал на своих собственных руках. Рон чувствовал себя как груз, от которого все пытались избавиться, как камень, который скатывается вниз, не умеющий остановиться.       Ощущение боли в груди не проходило. Рон осознавал, что родители любят его, что они любят всех своих детей одинаково. Но он знал, что между ними есть что-то, что разделяло их на мили и километры. Его братья, его сестра — все были сильнее, ярче, значимее. А он был просто Роном.       Они не могли быть одинаковыми. Это никогда не могло быть именно так.       И теперь все его братья исчезли. До одного.       Фред мёртв. Рон не смог спасти его. Джинни, возможно, сейчас одна.       Он был тем, кто остался позади, тем, кто не смог ничего изменить. Он был тот, кто выжил, но выжил только для того, чтобы страдать.       Рон слышал внутренний голос снова и снова в своей голове, как удар молота по вискам.       Он не мог оправдаться. Он не мог ничего исправить. Рон оставил своего брата в последней вылазке с Гарри и Драко. Он был с ним. Он был рядом. Но он не смог его спасти.       Рука Фреда, измазанная чужой кровью, соскользнула, когда Рон всеми силами удерживал его от золотого поля, что было усеяно золотыми колосьями, которые в скором стали его вечной могилой.       С каждым вдохом, с каждым шершавым движением его тела, Рон чувствовал, как его жизнь уходит. Он не мог забыть, как Фред смеялся, как его голос был таким громким, таким уверенным. Теперь его не было. И это была его вина.       Недостаточно умный. Недостаточно сильный. Недостаточно полезный.       Его брат был мёртв, и он не смог ничего сделать, чтобы вернуть его.       Рон доверился отваге Фреда, а не своему чутью. И за это поплатился.       Джинни. Его милая младшая сестра.       Он не собирался оставлять её. Рон даже не смел думать о том, что он оставит её. Одну, без семьи. Успокаивало только то, что она была с Гарри и Гермионой, они не позволят чему-то произойти с ней.       Но всё это было ничем по сравнению с тем, что было внутри сердца, а не мозга. Рон чувствовал, как собственное тело тянет его вниз, как магия исчезла, как надежда сгорела в его груди в тот момент, когда он пал на колени перед Томом Реддлом. Рон больше не был частью мира. Он был тем, кто был навсегда изгнан. И он действительно стал ничем.       Его сознание вспыхивало, и он чувствовал, как его разум рушится, как его чувства теряются в этом шуме из вины и агрессии. Рон был чужим даже в своей собственной никчемной жизни.       Рон всегда был фигурой, которая часто скрывает свою истинную суть под маской, как и многие другие, переживающие трудности в Хогвартсе, но в его случае эта маска была защитой, словно броня от мира, который он не мог контролировать. Он всегда был в тени — не такой яркий, не такой быстрый, не такой смелый, как его братья или даже Гарри. Его жизнь была чередой попыток доказать свою значимость, хотя внутри он всегда чувствовал, что не заслуживает того же внимания и любви, что и все остальные. Но даже при этом он был всегда рядом, всегда верный и готовый бороться. Он был Бродягой, но не таким, как Сириус. Он был тем, кто скрывал своё отчаяние за смехом и сарказмом, чтобы не дать никому увидеть, насколько ему больно.       Сириус Блэк был Бродягой по праву — он был настоящим, сложным человеком, страдавшим, но одновременно жившим по своим собственным правилам. Его жизнь была полна трагедий, его преданность друзьям — абсолютна, и даже в самых тёмных моментах он был готов пожертвовать собой ради других. Он был настоящим героем, человеком, который всегда искал возможность защитить тех, кого любил, и всё же, несмотря на свою тяжёлую судьбу, он был живым и непокорённым. Сириус был тем, кто мог встать и броситься в бой, несмотря на всё, что происходило в его прошлом.       Рон же был другим Бродягой. Он не был отважным, не был героем. Он был тем, кто всегда носил маску беззаботного дерзкого мальчишки, скрывая под ней свою тревогу и неуверенность. Его смех был слишком громким, его шутки — слишком острыми, чтобы не скрыть за ними пустоту, которую он не знал, как и чем заполнить. Он был тем, кто часто хмурился и злословил, делая вид, что всё в порядке, но на самом деле всегда чувствовал себя каким-то другим — как будто он не должен был быть среди всех этих великих людей, среди друзей и братьев, которых он всегда считал лучшими. Будто бы он не должен был быть на Гриффиндоре.       Маска притворства — это была его основная защита.       Она не была чем-то, что он использовал для того, чтобы скрыть свои тёмные тайны или отстраниться от мира. Это была его реакция на боль, которую он не мог выразить. Он не был как Сириус, не был человеком, который мог бы прожить свою жизнь с такой же страстью и силой, с такой же преданностью. Он не мог, потому что всегда чувствовал себя недостаточным. Он не мог быть сильным, как его братья. Он не мог быть таким, как Гарри, героем, который вел за собой. В этом мире, полном трагедий и утрат, Рон всегда казался просто маленьким человеком, не способным на что-то великое. Он был слабым, и даже если он и не хотел показывать это, каждый его жест, каждое слово выражало отчаяние.       Именно поэтому он считался Бродягой. Но не тем, кто выбирает одиночество или, кто готов бороться с системой. Он был Бродягой в том смысле, что всегда пытался скрыться от своей собственной боли и пустоты. Он всегда был всего лишь частью большого мира, где каждый был чем-то больше, чем он сам. И это мучило его.       Преданность — да, Рон был предан до последнего.       Он был тем, кто всегда был рядом, кто поддерживал своих друзей, кто был готов сражаться ради них. Но его преданность не была чем-то, что он мог бы разделить с другими. Он не был как Сириус, для которого друзья — это всё. Рон, несмотря на всю свою привязанность к Гарри и Гермионе, всё равно был тем, кто стоял в стороне. Его привязанность была заключена в его собственном страхе быть отвергнутым, не быть нужным. Он боялся, что его больше не примут. Он не был готов рискнуть так, как рисковали Сириус и другие герои. Рон всегда чувствовал, что его место было где-то внизу, в тени, где ему никогда не придётся показывать свою слабость.       Он не был сильным, как Сириус, потому что не был готов принять свою боль и превратить её в силу. Он не был готов поставить себя на первый план, быть тем, кто сможет вести, быть тем, кто будет готов пожертвовать всем ради других. Он был просто тем, кто шёл рядом. Он не знал, как быть таким, как Сириус Блэк.       И за это ему было стыдно, в первую очередь перед самим собой.       Рон был Бродягой, но не героем. Он был тем, кто сжигал себя внутри, скрывая эту боль за лицемерным смехом, и каждый шаг, каждое его слово были как попытка забыть, что он не был тем, кто мог бы стоять прямо перед лицом смерти. Он был тем, кто в какой-то момент просто сдался и решил, что лучше всего просто быть рядом с теми, кто сильнее.       Быть тем, кто не станет ничем, кто не будет велик, но кто всё равно будет любить, будет верен до конца.       Но, несмотря на всё это, он всегда оставался Бродягой, который больше не знал, как вернуть свою магию, свою силу, свою семью.       Всё внутри Рона горело.       Он не знал, что боль может быть такой. Она пронизывала каждую клетку его тела, каждую мысль, каждый шрам, который теперь обвивал его. Грязь, в которой он лежал, стала его частью, такой же чёрной и липкой, как его собственные мысли. Каждое движение, каждый вдох приносил ему боль. Наручники, эти волшебные оковы, сжимались вокруг его запястий, как живая тварь, ползущая по его коже, оставляя следы, такие же яркие, как его отчаяние. Этот кошмар, это бессилие, всё, что с ним было, сжигало его изнутри.       Ты не можешь, ты не сможешь выбраться... — его сознание повторяло эти слова, но его тело, не ведая покоя, не сдавалось. С отчаянным криком, он скрючился в больной позе, его ноги заскользили по грязному полу, оставляя кровавые следы, которые быстро исчезали в тени. Он пытался подняться, пытался вырваться. Бежать. Бежать отсюда. Быстро, пока не поздно. Это было всё, о чём он думал. Рон чувствовал, как цепи натирают кожу, как кровь течёт по ногам, а запястья, как будто бы изломанные, не могли сдерживать этот отчаянный порыв. Его обувь, запачканная и покрытая грязью, оставляла глубокие следы на каменном полу.       Каждое движение было пыткой. Каждое движение приносило боль.       Он дёргал ногами, будто бы пытался вырваться из этих кандалов, и, в этот момент, он услышал этот звук.       Этот кошмарный звук, который сотрясал всё его тело — сильный электрический удар, оглушающий, потрясающий. Ток, который ударил его, проходя через всё его тело, разрывая на части, заставляя его конвульсировать и терять сознание на доли секунды.       Боль была невыносимой.       Рон сдавленно вскрикнул, его глаза закатились, а тело снова стянуло в невидимую сеть. Он прижал лицо к холодному полу, чувствуя, как от усталости и боли его мышцы сдают.       Его сознание, ещё не совсем затуманенное болью, кричало в ответ. Он не мог больше двигаться. Но Рон продолжал заставлять себя дергать ногами, даже зная, что это бесполезно. Он чувствовал, как сила электрического тока с каждым разом увеличивалась, как его тело содрогалось от этого, как мурашки бегали по коже. Всё горело. Все его нервы, вся его душа горела, расползаясь по телу, как огонь, который никогда не угасает. Рон рычал от боли, его грудь вздымалась в отчаянных попытках сделать хоть один нормальный вдох, а из его горла вырывались сдавленные крики. Его запястья были покрыты глубокими, кровавыми следами от кандалов, и он всё равно не мог остановиться. Он продолжал наносить себе увечья, как зверь, как сумасшедший, беспомощный, истеричный, но с непобедимым желанием жить.       — Я не буду слабым! Я не буду... — его мысли скакали, метались в голове, заставляя зубы скрипеть и сжиматься до хруста.       Рон не мог остановить боль, которая жгла, но он чувствовал, как он не сдаётся, как этот негасимый огонь горит внутри.       Он не был Сириусом. Он не был готов умереть, не был готов осознанно подставить свою душу ради других, но он был готов сражаться, потому что это было его единственное оружие. Его преданность была его силой. Он мог бы уйти, он мог бы сдаться. Но он не мог оставить их, даже если бы его жизнь стоила этого.       Он был не таким, как Сириус. Он не был героем. Но его преданность была его тёмной стороной, его тенью, его путём. И он не жалел ни секунды, что спас других, что стоял рядом, что был с теми, кому он был верен. Потому что если бы не это, то он по-настоящему был бы ничем. Он был бы просто очередной ничтожной жертвой войны.       Рон знал, что не мог сбежать. Но он был свободным в своём выборе. И это единственное, что заставляло его продолжать.       Он не знал, сколько времени уже лежал в этой темной камере, его тело по-прежнему сжато цепями, а душа изранена до предела. Его разум отчаянно метался между страданиями и безумием, от боли до слабости, от той пустоты, которая поглотила его с головой. Он уже не чувствовал ни своих ног, ни рук, только огонь, который сжигал его изнутри. Этот огонь был не от цепей или ударов — это была боль от предательства самого себя, от того, что он так и не смог быть тем, кем мечтал быть.       Рон рвался из последних сил. Он пытался освободиться, снова и снова, его ноги дергались, вдыхая полную грудь болезненного воздуха. Его тело кричало от боли, но он продолжал сопротивляться, как животное, загнанное в угол.       Каждый раз, когда его тело получало электрический разряд, он вздрагивал, его кожа пронзала боль, как тысячи острых игл, проходящих через все его нервы, заставляя его дергаться, бросаться назад, но цепи не отпускали его. Его рот раскрывался в беззвучном крике, а мускулы на ногах продолжали сотрясаться.       Внезапно, тишина.       Этот зловещий момент, когда всё вдруг стало беззвучным, когда боль немного утихла, и его разум наконец замер, как будто бы он стоял на краю чего-то ужасного. Рон почувствовал шаги. Шаги, такие тяжёлые, такие громкие, что они разрывали эту тишину, как удар молнии. Его сердце подпрыгнуло в груди.       Из тени, из мрака, появился Пожиратель смерти. Он стоял, как темное, угрожающие существо в капюшоне, маска скрывала всё его лицо.       Пожиратель не двигался, только стоял в дверях. И взгляд, скрытый за маской, всё равно ощущался, как стальной нож, вонзающийся в душу. Он смотрел на Рона, на его израненное тело, на его дергающиеся руки, на его беспомощность, на его отчаяние. И не было в его взгляде ни сострадания, ни жалости.       — Вставай, — голос безжизненный и холодный, как самый тонкий лёд на севере.       Рон не мог сдержать этот приступ ярости, что снова охватил его. Он снова пытался дергаться, пытался вырваться. Он хотел встать, но всё, что он мог сделать — это просто потянуться в этом рабском положении. Его тело больше не слушалось его. Он не мог встать. Он не мог ни на что надеяться.       — Тебе предстоит казнь.       Эти слова звучали как удар в живот.       Казнь.       Его что в самом деле решили казнить?       В голове фразы звенели, как грохот, как раскат грома. Слова не приносили ни страха, ни ужасного осознания. Нет. Он не был готов умереть. Он не был готов быть убитым. Но это не было чем-то удивительным или неправильным, это было просто конечным приговором. Рон не мог вернуться. Его жизнь не была драгоценностью. Он не был важным.       Он был просто тем, кто со временем должен был исчезнуть. Рон был тем, кто стал забытым.       Всё, что он делал, всё, за что сражался — это было уже в прошлом. Убийство его стало лишь вопросом времени.       Рон стиснул зубы.       Он не был готов умирать.       Он был готов бороться до последнего, но что он мог сделать? Он был слабым, он был в пустоте, и его сердце медленно, но верно сдавало.       Как это могло именно так закончиться?       Почему он так много раз повторял в голове, что был просто лишним?       Почему он не стал героем, таким, как все остальные?       Почему он был тем, кто не мог вырваться из этой тени, даже когда от него требовали сделать выбор?       Почему он был тем, кто, в конце концов, оказался здесь — привязанный к стене, среди грязи, с вырывающимся из груди стоном, с последними мыслями о том, что, возможно, его жизнь и была его искуплением за всё, что он не сделал.       Когда Пожиратель смерти подошёл ближе, его присутствие заполнило всю камеру, как сгущающийся мрак, лишая последней надежды на спасение. Рон чувствовал его тяжёлое дыхание, почти осязаемое, как холодный железный страх, что сжимал его грудную клетку.       Его сердце билось в груди так быстро, что казалось, оно вот-вот разорвётся от напряжения. Но в тот момент, когда Пожиратель встал перед ним, когда тишина вокруг была почти невыносимой, Рон сделал всё, что мог. Он не сдавался. Он не собирался быть тем, кто умрёт, согнувшись.       — Казнь? Мы что, в средневековье? — прохрипел Рон, пытаясь подняться, но его тело было так скованно цепями, что он только дернулся, как в приступе ярости, стиснув зубы. Рон ощутил, как его голос пронзают холодные, безжалостные слова, но всё равно не сдерживался, хотя за его маской юмора пряталась адская агония. — Ты что, меня на ведьму пытаешься записать, ебучий инквизитор?       Слово "инквизитор" вырвалось с такой яростью, с таким осознанием собственной беспомощности, что оно прозвучало в пустой камере, как последний отчаянный протест.       Рон знал, что это ничего не изменит. Это не спасёт его. Это не сделает его важным. Но в эти последние мгновения, в этот момент, когда его мир рушился, когда его жизнь уже была на грани, он всё равно был готов сопротивляться, даже если это было просто язвительным выпадом.       И тот Пожиратель смерти, что стоял перед ним, не среагировал на его слова. Он не сделал ни единого движения, пока не ощутил, как его рука сжала Рона за запястье, через кандалы, разрывая его шрамы и заставляя выпрямиться, почти повиснув на цепях.       — Двигайся, — холодно произнес Пожиратель, не тратя ни одного лишнего слова.       И Рон почувствовал, как его тело принуждают к движению, как грубая сила дергает его вперёд. Цепи, которые сковывали его руки, скрежетали, оставляя резкие металлические звуки, как эхо в этих пустых стенах. С каждым шагом, с каждым рывком боли он чувствовал, как его собственное тело отказывается двигаться, но Пожиратель заставлял его идти. Невозможно было оставаться в этом месте, невозможно было оставить хоть что-то от той силы, что пыталась держаться внутри. Его ноги не слушались, они шли с трудом, каждый шаг был как больная пытка.       Он ковылял в пустоту.       Рон шёл в тёмные коридоры, где стены казались живыми, дышащими, как огромные монстры, готовые поглотить его, и каждый из этих шагов был шагом в его невозможное будущее.       Он продолжал делать вид, что всё нормально, продолжал глумиться над этой ситуацией, хотя в его глазах уже не было шуток, только уставший, потрескавшийся взгляд, полон отчаянной злобы.       — Ну давай, веди. — прорычал он через зубы, стиснув губы до крови.       Его кандалы снова больно дернули его вперёд. Каждое движение теперь сопровождалось зловещими, сдавленными стонами металла, будто это был последний хрип, который мог вырваться из его тела.       Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост.. дайте мне своей милостью прощение за всё, что я не сделал.       — Сделай одно предсмертное одолжение, — рыжая макушка поднялась, всматриваясь в маску мужчины рядом. Рон выдавил из себя последнюю и дерзкую улыбку, оголяя зубы. — Если вдруг увидишь мою мать, передай ей, что она всегда забывает, что я не люблю копченую говядину.