Глава XXIV. У всех свои причины браться за оружие

      Ночь в Малфой Мэноре была тяжелой, как свинцовое покрывало, плотно лежавшее на земле. Тени были особенно густыми, будто сам воздух пропитывался тревогой, страхом и отчаянием, что оставались после нападения на Хогвартс. Всё было разрушено — замок, надежды, жизни. Но кое-что оставалось невидимым, всё ещё висело в воздухе, как пустая угроза.       Этот холод. Этот страх. И надежда. Надежда, что была для Нарциссы как болезненная рана, не заживающая и не исчезающая.       Стук её каблуков звучал, как удары молота, разбивающего молчание. Этот звук эхом разносился по коридорам поместья, но Нарцисса не обращала внимания на его резкость. В её груди было пусто и тревожно, но что-то в ней всё же горело — эта искра, которой она, кажется, жила в последние месяца. Она двигалась быстрее, чем обычно, почти бегом, стараясь не отставать от Люциуса.       Её глаза были прикованы к мужу. Она следила за его каждым движением, за тем, как его фигура величественно скользила в темноте. Люциус всегда знал, что делать. Но сейчас что-то было не так. Он не был тем же человеком, который встречал её взгляд в этом доме много лет назад. В его глазах было нечто другое, что-то, что Нарцисса не могла понять.       Что-то сгоревшее, потерянное, скорбящее.       — Если это не её сумасшедшие бредни, значит, он жив, Люциус. — её голос, наполненный нервозной тревогой, звучал как шелест листвы под ногтями. Она сжала подол своего чёрного платья, как будто это должно было дать ей силы. Это было нечто странное, почти непостижимое — её сердце билось так быстро, как никогда раньше, каждое слово вырывалось из неё с болью.       Она не могла принять мысль, что её единственный сын мог быть мёртв. Замурованный в склепе павшего Хогвартса. Страх, что он погиб под камнями не отпускал её. Он мог быть среди тех, кого поглотила война, среди тех, чьи жизни оборвались. Но если её ощущение было правдой, если её чуткое сердце не обманывало её, то это значило, что он действительно жив.       Люциус, не оглядываясь, лишь покачал головой. Его голос был уверен, как его шаги в этих коридорах.       — Я не хочу гадать, если или нет, он жив, Нарцисса. Твоё чутье тебя никогда не обманывало, — его слова были как холодные камни, тяжёлые и чёткие. Люциус был уверен в этом, даже если сердце его жгло беспокойство. Он не хотел быть уязвимым. Он не хотел думать, что его сын мог погибнуть, что его жизнь, как и его смерть, могли оказаться ничем.       Он был слишком силён для таких мыслей.       Нарцисса не могла сказать ничего больше. Её пальцы сжали ткань платья ещё крепче, а её взгляд на Люциуса стал неистово жестким. Всё, что она чувствовала, — это боль. Это невыносимая боль, которая была одновременно связана и с беспокойством, и с решимостью.       — Тот мальчик... — её голос снова стал тихим, как шёпот, но слова были тяжёлыми, как камни в её груди. Мальчик Уизли должен знать, где Драко. Если его казнят, мы никогда не найдём его.       Её слова повисли в воздухе, как пустая угроза. Люциус остановился, резко повернувшись к ней. Он взглянул на неё, и на его лице промелькнула тень — тень чего-то давно забытого, но не ушедшего.       — Мы отправляемся через 30 минут, — Люциус взмахнул рукой, надевая маску Пожирателя Смерти, его движения были быстрыми, не теряя лишней секунды. Он завёл капюшон на свою голову, скрывая белокурые волосы, которые больше не должны были быть видны. Он был Пожирателем. И сейчас его долг был куда важнее личных переживаний.       Нарцисса, несмотря на свою тревогу, непривычно покорно кивнула, её взгляд стал сдержанным, но полным доверия. Она натянула капюшон своей чёрной мантии, пряча свои волосы, и в её груди на мгновение затихло всё.       Люциус и Нарцисса — два противоречивых мира, две души, столкнувшиеся в этом хаосе, родительская любовь и боль, которую невозможно избежать, когда ты стоишь перед тем, чтобы рискнуть всем ради спасения того, кто тебе дорог. Они знали, что их жизнь — это вечная борьба, но даже в этом аду, который они переживали, было что-то глубоко человеческое — инстинкт матери, забота отца, которые стремились спасти их единственного ребёнка.       Люциус ушёл в сторону, его силуэт растворился в темноте поместья. Нарцисса, стоя в тени, смотрела на его уходящую фигуру с уважением и лёгким страхом. Она доверяла ему.       Всегда доверяла. Но в этот момент, когда она развернулась и пошла в сторону сада, женщина знала, что это — последний шанс. Последний шанс найти Драко и вернуть его домой.       Её сердце сжалось, а в груди вспыхнула безумная надежда. Даже если они столкнутся с противниками, даже если перед ними будет стоять армия, она была готова идти в огонь, чтобы вернуть своего сына.       С каждым шагом, с каждым движением, они оба становились всё ближе и ближе к той последней битве. К тем родительским эмоциям, которые могут стать огнём, готовым сжечь всё, что стоит на их пути.

***

      Эхом отдавалось глухое смешанное тяжёлое дыхание, которое разрывалось на части среди грохота дождя. Гермиона едва успевала делать шаги, когда её ноги скользили по грязному, вязкому грунту, а Драко, тяжело опираясь на неё, то и дело спотыкался. Его тело, сжимаемое болью, качалось из стороны в сторону, а его дыхание было такой же болезненной песней, как и её собственное. Он держал руку у лба, но всё чаще она соскальзывала, как если бы у него не было сил бороться с этим адским холодом, пронзающим их до самых костей.       Дождь бил по ним, стекающий с их лиц, заполняя уши звуками, не дающими отдышаться, и они не могли найти укрытия от этой безумной стихии. Шум шагов вдалеке стал таким громким, что Гермиона почти могла ощущать, как землю пронизывает вибрация от погони. Они приближались. Их шаги звучали тяжело, как отзвук в пустой каменной гробнице. И они не могли скрыться. Они были уже заперты в этой клетке.       Её глаза, разрываемые дождём и темнотой, снова метались в поисках спасения. Её глаза вновь зацепились за тот силуэт, что преследовал её в кошмарах. Бледный, размытой тенью, в лесу, где каждая ветка казалась смертельно острой. Лицо, неясное и мертвенно-белое, появлялось и исчезало, лишь на мгновение словно поглощая её душу в пустоту.       Белые глаза, мёртвые и бездушные, сияли в лесной тьме, будто они были частью этой ночи.       Гермиона резко дернулась, ощущая, как у неё перехватывает дыхание. Это были не просто галлюцинации. Их было больше, чем одна, и каждая из них — её отражение.       Искажённое, как если бы она сама ломалась, а её сознание уже не выдерживало того, что происходило. Она мельком видела эти глаза, свои собственные, но они были чужими, холодными, наполненными мучительной тягостью, будто они уже давно мертвы.       Ты должна бежать... быстрее... — её внутренний голос сорвался на шёпот, но все усилия, вся её воля вызывали лишь сильнейшую боль в груди, как если бы она сама становилась частью этого безумия, частью той погоняющей её темной пустоты.       — Остолбеней! — ярый крик сорвался с полу-бледных губ девушки, когда она резко развернулась и ударила заклятием в сторону Пожирателей, сбивая их с ног и ускоряя своё движение.       Её взгляд снова мелькнул в лес, и этот силуэт стал ближе. Он не исчезал. Он стоял в тени, не двигаясь. И это не был её отражённый образ. Это было что-то другое. Силуэт, медленно двигающийся за ними. Он не торопился, не спешил. Он просто шёл, без слов, без звуков, но её нутро ощущало, как его шаги приближаются, как шаги мертвеца, не ведомые времени.       Она почувствовала, как её собственная тень утратила силу, как если бы всё, чем она когда-то была, уже исчезло, растворилось в этом жестоком мире. Драко отстал, еле передвигаясь, его лицо становилось всё бледнее, как призрак, как тень, исчезающая среди темных деревьев.       Дождь не прекращался. Он обрушивался на неё, как холодный кинжал, проникая в кожу, сливаясь с её слезами, с её страхом, с её падением. Боль не отпускала, а дождь казался её единственным свидетелем, единственным звуком, который сопровождал их падение в эту бездну.       Пару часов назад они едва не столкнулись с Гарри, Джинни и Пэнси у самого края утёса, где, вдали, пылало поместье Блэков. Все произошло так быстро, что Гермиона не успела осознать, как оказалась в этом потоке событий, что металась в их жизни. Она помнила только, как Гарри, не задумываясь, схватил кровавыми от шеи Сириуса руками Драко за грудки, крича ему что-то, что сливалось с шумом дождя и ветра. Малфой ответил лишь коротким кивком, сжимая кулаки до белых пятен на коже. В их глазах было понимание, что-то важное, что только они могли знать. Договорённости, ненадолго прерванные, но нужные, до которых не было времени для слов.       Гермиона не успела отреагировать, когда Драко, будто почувствовав приближающуюся опасность, схватил её за руку. Он был решителен, его хватка была крепкой, почти отчаянной, и без оглядки потянул её за собой в лес, оставляя позади Гарри и Джинни, которые уводили вырывающуюся из-за Рона Пэнси в другую сторону, скрываясь в мгле.       — Ты в порядке? — его голос был напряжён, но без малейшего намёка на слабость.       Гермиона не ответила, её мысли были поглощены шумом дождя, его ледяным ударом и звуками их шагов, сливающихся с природной какофонией, почти не существующими на фоне того, что случилось. Драко не отпускал её руку, и она почувствовала, как его тело напрягалось с каждым шагом, словно его силы уходили в пустоту.       Но внезапно, прежде чем она успела задать себе вопрос, что происходит, его крик прорезал ночную тишину, словно молния, разрывающая небеса. Гермиона чуть не упала, когда проклятие прорвалось сквозь воздух и ударило в Драко. Он издал низкий, хриплый стон, и, схватившись за бок, дернулся, а его лицо исказилось от боли. Проклятие оставило на его коже язвы, словно огненные трещины, растекающиеся по ребрам, превращая его дыхание в мучительный рёв. Она сразу поняла, что они больше не смогут двигаться быстро.       — Драко, возьми себя в руки! Не держись за меня, как за утопающего, я в порядке, двигайся, пожалуйста, — она схватила его за плечо, пытаясь поддержать. Но он, не выпуская её руки, буквально потащил её дальше, не желая останавливаться. Всё было настолько стремительно, что Гермиона ощущала лишь тяжесть его тела, которое становилось всё более неподвижным.       Она чувствовала, как его рука дрожит.       Каждое их движение было заполнено напряжением, страхом, что вот-вот всё закончится. Но они бежали, и, несмотря на боль и усталость, она тащила его вперёд, в туман и дождь, в этот безумный лес, где каждая тень могла оказаться смертью.       Спустя пару мгновений Гермиона заметила разрушенный дом вдалеке, его скелет казался будто обломком мертвой души, стоявшей среди леса. Стены потрескались, окна выбиты, крыша частично обрушена, но в его недрах могла быть хоть какая-то безопасность. Она почувствовала, как в ней зажигается последний огонь надежды — в этом доме они могли скрыться.       Этот выбор не был случаен, это был последний шанс.       Она с силой развернула Драко, почувствовав, как его тело слабеет, но его рука всё ещё была сжата вокруг её запястья, и он двигался, поддерживая её. Его лицо было бледным, заливаемым потом, который стекал вдоль подбородка, капая на землю и мешаясь с дождем. Каждый шаг его был словно осечка, но он стиснул зубы, отказываясь падать.       — Потерпи еще немного, — её голос был каким-то странным, изорванным, как если бы её слова падали в пустоту. Она не могла позволить себе лишний раз думать и взвешивать правильность своих решений. Нужно было действовать здесь и сейчас. Гермиона рванула его, направляя к дому, и в тот момент, когда они оказались у двери, её нервы были на пределе. Не раздумывая, она отпёрла дверь ногой. Деревянная дверь с треском распахнулась, оставляя их в темной пустоте. Она быстро втолкнула его внутрь, а сама, осмотревшись по сторонам, направила палочку на дом, широким жестом обводя небеса и очертание строения. — Каве Инимикум.       Как только вокруг дома был выстроен защитный барьер, что скрывал их от посторонних глаз и не позволял кому-либо приблизиться, она последовала следом, захлопнув дверь с такой силой, как если бы запечатывала их в могиле.       Дом был пуст. Тот же мрак, тот же запах гнили и старого дерева, наполнял воздух.       На мгновение всё вокруг потемнело, сливаясь в одно целое, а потом было только их дыхание — тяжёлое, прерывистое, как если бы воздух был отравлен. Гермиона заполнила грудь кислородом, но он был для неё, как яд.       Нужно было действовать быстро.       Драко едва стоял на ногах, его тело дрожало, пока он хватался рукой за рёбра, а из его груди предательски вырывался стон боли. Он споткнулся, но она смогла удержать его. Её руки скользили по его плечу, шершавой тканью рубашки. Она порвала её без сожаления, чувствуя, как ткань срывается с его тела, оголяя его подкачанное, напряжённое тело, покрытое всплесками пота и уродливыми язвами, что прожигали кожу.       Опустив его на пол, она резким движением палочки произнесла заклинание, но её голос был почти нечеловеческим, как если бы её собственная боль вырывалась из неё.       — Эйду-эрос! — заклинание, что должно было хотя бы на мгновение смягчить боль. Но Малфой не реагировал. Он сжался, и его ладони начали безумно бить по полу, по деревянной доске, сжимая глаза. Драко не мог дышать спокойно, и в её груди раздирался панический ужас. Его кожа была горячей, словно от огня, но его дыхание становилось всё более частым, всё более тяжелым. — Твою мать.       Девушка не могла отделаться от параноидального ощущения, что он уходит, что его силы растворяются с каждой секундой. Она держала палочку крепко, продолжая колдовать, но его мучение не исчезало. Пот с его тела тек рекой, капая на пол. Он всё сильнее хватался за её плечо, а его пальцы цеплялись как когти, и она чувствовала, как в его хватке было, есть и будет откровенное отчаяние. Он стиснул её плечо до боли, заставив морщить лицо.       Малфой снова выдохнул, и его тело дернулось. Гермиона почувствовала, как его хватка стала слабой, но он всё еще не отпускал её. Это не был просто страх. Это была агония. В её голове звучал его стон, всё вокруг казалось одним большим, слепым вихрем боли и безумия.       Но она не могла остановиться.       Её заклинание должно было помочь, оно должно было избавить его от этого ада, но вместо этого её собственное тело сжалось, как в тисках. Этот дом, разрушенная оболочка, казалось, сжималась с каждым его криком, с каждым его движением. Всё вокруг становилось чёрным, и каждый вздох казался последним.       — Не отпускай меня... — его слова были хриплыми. Её сердце сжалось. Он был на грани. В этом доме, среди мрака, был только этот момент, только эта боль, которую они оба разделяли. И, возможно, уже не было пути назад. Его пальцы впивались в кожу, словно он пытался удержаться на краю своей собственной жизни и смерти. Он был живым воплощением боли, и каждая его судорога заставляла её душу трещать по швам.       — Мерлин, Драко, я не отпущу тебя, — её голос был тихим, но полным решимости. Она чувствовала, как её собственное тело охватывает холодный, сдавливающий ужас, но она не могла позволить себе сдаться. Не могла позволить, чтобы этот момент стал концом для него.       Для них.       Драко пытался бороться, его дыхание было тяжёлым и рваным, а его глаза полны боли и страха. Но она не смотрела на это. Она не могла найти силы взглянуть на него.       Гермиона резко потянулась к своей поясной сумке, находящейся рядом. Её руки дрожали, но она не могла позволить себе бояться. Она вытащила несколько трав — засушенных и свежих, которые она успела собрать рядом с поместьем Блэков, когда накануне, с помощью домашних эльфов, ей удалось вырваться в лес. Она помнила, как они были рядом с ней, с радостью помогающие в этом поиске. Но она не могла думать об этом сейчас. Дом, где они погибли… Беллатриса… Всё это всколыхнуло в её сознании ужасающие картины, что вспыхнули адским зеленым пламенем, окутывая маленькие тела.       Она сжала глаза, чтобы прогнать кошмары, что пытались прорваться в её разум, и сосредоточилась. Вода. Травы. Она быстро вытряхнула их из сумки, пытаясь не думать о том, что только что произошло.       Разрывая травы, она вдавливала их в руки, почувствовав, как свежий сок начинает вытекать, как они источают горький, терпкий запах, пропитывая её пальцы. Она плотно сжала травы, мешая их с водой из бутылки. Вода была тёплая и она не думала о том, как эта трава пахла, главное, что она могла помочь. Все её мысли были направлены на Драко, на то, чтобы уменьшить его страдания, чтобы вернуть ему хотя бы часть нормального состояния.       Она наклонилась над ним, чувствуя, как её сердце колотится, как её мышцы сжимаются от напряжения. Это было всё, что она могла сделать. Она наклонилась и осторожно начала наносить приготовленную смесь трав и воды на его обожжённые язвы, которые словно расползались по его коже, оставляя кровавые следы. Малфой вздрогнул, его тело сжалось от боли, его пальцы продолжали цепляться за её плечо, но Гермиона не отрывалась от его тела. Она ощущала, как его кожа нагревается от проклятия, когда её рука скользила по его телу, нанося смесь из трав.       — Держись, Драко — её собственный шепот звучал хрипло. В этот момент она не думала ни о чём, кроме того, чтобы помочь ему.       Слёзы, стоящие на её глазах, предательски размывали ей зрение. Руки продолжали работать, не думая о боли, не думая о том, что будет дальше. Она резко разорвала свою юбку, ткань разошлась с треском, и без малейшего колебания. Гермиона сделала из неё компресс, чтобы облегчить его страдания, подкладывая его к горячему лбу.       Его глаза закрылись на мгновение, и она не могла не заметить, как его тело дрожит.       Девушка инстинктивно оперлась ухом на его грудную клетку, слушая биение сердца.       Он продолжал сжимать её плечо, как если бы это было его единственное спасение.       Гермиона услышала, как его дыхание затрудняется, и в её собственном сердце что-то оборвалось.       Но она не могла остановиться. Он нуждался в ней. И несмотря на весь ужас, она продолжала работать. Лечить. Спасать.       Прошло примерно пятнадцать минут. Каждая секунда тянулась, как вечность, но Гермиона продолжала, несмотря на усталость, несмотря на тревогу, поддерживать его состояние в стабильности. Драко не бил больше по полу. Его тело больше судорожно не дергалось, и это было первым признаком того, что, хотя бы боль немного отступила. Она чувствовала, как его дыхание становится чуть менее тяжёлым, его кожа немного охладилась под её руками, и в этом мгновении, когда она подняла глаза, она увидела, что он приоткрыл свои.       Его взгляд был слабым, затуманенным болью, но всё же он смотрел прямо на неё.       Эти серые глаза, которые так часто казались ей пустыми, теперь были полны чего-то неуловимого, какого-то чувства, которое она не могла сразу понять. Он не отводил взгляда, всматриваясь в её искаженное от тревоги лицо, а она, в свою очередь, не могла оторваться от этого взгляда, что что-то пытался найти. Это было что-то странное, почти болезненное, как если бы он вглядывался в неё, пытаясь найти ту самую черту, которую сам пытался скрыть. В его глазах, с их холодом и недоверием, теперь была какая-то... уязвимость перед ней.       Через несколько секунд, с лёгким усилием, он отпустил её плечо. Его рука медленно скользнула, словно она не имела сил, чтобы закончить этот жест, но в конечном итоге его пальцы аккуратно коснулись её щеки. Это было так осторожно, так неожиданно, что Гермиона едва смогла сдержать дыхание. Его пальцы, холодные от пота, коснулись её кожи, и она почувствовала, как её сердце пропустило один удар.       Драко почти не улыбался, но это было всё равно что-то, чего она не могла не заметить.       Слабая, едва заметная улыбка, которая могла бы быть просто игрой мышц лица. Но она действительно была. Он смотрел на неё так, как если бы не был уверен в том, что это реально, как если бы её помощь, её забота были для него чем-то... непривычным, каким-то зыбким и давно забытым.       — Ты что, правда переживаешь за меня, Грейнджер? — его голос был сухим и колким, но в нём проскальзывал тот же старый, язвительный оттенок, только теперь он звучал как будто вырванный с корнями. Казалось, что каждое слово давалось ему с трудом, как будто он сам не знал, смеяться ему или просто заткнуться.       Гермиона почувствовала лёгкую улыбку на губах, даже несмотря на все странности ситуации. Она посмотрела на его руку, которая всё ещё лежала на её щеке, и немного растерялась. Почему он вообще это делает? После всего, что было, после того, что она видела в его глазах? Но, несмотря на её решимость и страх, она вдруг ощутила, как её тревога немного отступает, а сердце успокаивается от его прикосновения.       — Ты что, серьёзно думаешь, что я переживаю за тебя, Малфой? — её голос был тише обычного, но в нём всё же проскользнула лёгкая насмешка. — Я просто не могу позволить тебе умирать без особого зрелища. Это была бы самая глупая смерть.       Она взглянула ему в глаза, не скрывая того, как её дыхание стало ровным, даже несмотря на всё, что только что произошло.       Драко глухо рассмеялся, этот смех был глубоким, с резким привкусом боли, но всё же с каким-то оттенком того старого, дерзкого привычного стиля, который Гермиона так часто слышала. Он откинулся назад, его рука медленно опустилась на пол, и он прикрыл глаза на мгновение, пытаясь собраться, но в его теле всё ещё чувствовалась слабость, несмотря на то, что боль утихала.       Гермиона не обратила внимания на его смех и сосредоточилась на самодельных бинтах, снова аккуратно накладывая травы на его ожоги. Она не думала о том, что происходило вокруг, не думала о том, как близко они сейчас, как её пальцы почти касаются его кожи.       Она сосредоточилась на одном — это была её единственная помощь.       Однако, как бы она ни старалась сосредоточиться, ощущение его взгляда становилось всё более навязчивым. Она почувствовала, как его глаза скользят по её телу, особенно там, где ткань рубашки, слишком большая для неё, падала и оставляла её ноги голыми, почти скрытыми за сгустками оставшейся ткани. Она попыталась не думать о нём, о том, как его взгляд задержался на её ногах. Но всё же это не осталось незамеченным.       — Грейнджер, ты что, совсем с ума сошла? Юбку разорвать, чтобы мне бинты сделать? — его голос был всё такой же хриплый, но с явным оттенком насмешки. Он не спешил переводить взгляд с её ног, медленно опуская его от её лица вниз, с тем самым выражением, которое она уже могла бы назвать открытым интересом.       Она мгновенно почувствовала, как её лицо накрыло волной жара. Гермиона резко подняла глаза, встретившись с его взглядом, и сердце ёкнуло. Что-то было в этом взгляде — такой настырный, тянущийся от её ног вверх, будто он хотел заглянуть дальше, чем следовало бы. Она продолжала накладывать бинты, но теперь это стало куда сложнее.       Немного смутившись, она выдохнула и тут же отпарировала:       — Да не было другого выбора, Драко. И чего ты смотришь? — её голос немного повысился, и смущение, которое она пыталась скрыть, нарастало.       Драко лишь хмыкнул, а его улыбка стала ещё более дерзкой, с каким-то оттенком нахальной насмешки. Он снова окинул её ноги взглядом, явно затянув его дольше, чем это было бы прилично. Затем медленно поднял голову, встречая её взгляд с таким выражением, как будто ему не было никакой разницы, что она о нём подумает.       — Смотрю, потому что у тебя всегда были привлекательные ноги, Грейнджер, — его голос стал почти шёпотом, но в нём читалась явная игривость. — Ты что, думала, я просто так на них остановлюсь?       Гермиона почувствовала, как её лицо пылает от стыда. Она резко отвернулась, пытаясь закончить перевязки, но смущение никуда не уходило. Девушка не могла понять, почему его слова и взгляд так выбивали из колеи, заставляя чувствовать себя настолько... уязвимо.       — Хватит болтать, Малфой, — её слова вырвались, прежде чем она успела подумать. — Ты же не собираешься сгореть заживо, верно? Мы оба в полной жопе, и, если бы я не соорудила эти бинты из чего попало, твоя аристократичная задница уже бы полыхала.       Она продолжала работать, а её руки двигались быстрее, но с каждым моментом это становилось всё труднее. Гермиона заставила себя продолжить, но внутри неё всё дрожало. Она не могла понять, почему его слова и взгляд так сбивают её с толку.       — Меня обучала этому Мадам Помфри, не переживай, — стиснув зубы, она добавила: — Это первая медицинская помощь, если не сделать хоть что-то, мы оба окажемся в лучшем случае на кладбище.       Её попытка вернуть ситуацию в прежнее русло была очевидной, но внутренне она уже знала, что это будет не так просто.       Гермиона продолжала работать, её руки сновали по его телу, промывая ожоги водой, накладывая травы и повязки, но мысли не оставляли её в покое. Она снова повернулась к нему, чувствуя, как его взгляд всё еще не отрывается от неё. Все это было максимально неестественно. Они были здесь, в этом разрушенном доме, его тело всё ещё дрожало от боли, а её сознание постоянно возвращалось к той сцене на утёсе.       Она чуть понизила голос, чтобы скрыть тревогу, но всё равно спросила:       — О чём вы с Гарри разговаривали тогда, на утёсе?       Драко хмыкнул, и в его голосе, как всегда, был тот сарказм, что обычно вывел бы её из себя, но сейчас она чувствовала, что его слова всё-таки не такие лёгкие, как обычно.       — Поттер мягко попросил меня за тобой присмотреть, пока он с Джинни и Пэнси развлекается. — он сделал паузу, будто хотел усилить эффект, следя за её реакцией, а потом продолжил с явной иронией. — Пожирателей нужно было как-то обойти, а его мозги, по моему нескромному мнению, не особо пригодились для этого. Мы с ним это ещё до всего обсудили, Грейнджер. Он, конечно, был готов к всяким неожиданностям, но не настолько. Он явно не ожидал, что его почти заживо похоронит моя тётка.       Он был прав, Гарри не был готов. Она тоже не была готова. Никто не был готов.       — Ты отрезал ей руку, — это было почти шёпотом, как упрек, но в словах чувствовалась такая тяжесть, что её трудно было скрыть.       Драко слегка откинулся назад, опираясь спиной о деревянную стену, его лицо стало более серьёзным, но в глазах всё равно оставалась та же холодная отстранённость. Он выдохнул, его голос стал немного жестче, будто это было обычное дело, о котором не стоило сильно задумываться.       — В таких ситуациях приходится выбирать, Грейнджер. — его слова были твёрдыми, как удар. — Её рука была ценой и её жертвой. Ей тоже нужно научиться, что бывает, когда что-то идёт не по плану.       Гермиона замерла, а её движения стали намного замедленными. Она понимала, что то, что было сделано, имело какой-то смысл — ради спасения, ради выбора важного, но несмотря на всё это, боль в её груди не исчезала. Она не могла не чувствовать пустоты, которая осталась после того, что было сделано. Жертва. Урок. Всё это казалось частью этой войны, но она не могла просто игнорировать ту рану, что осталась в её душе.       Она молчала, её взгляд был пустым, но мысли не стремились отпускать её. Драко снова перевёл взгляд на неё, как будто ожидая реакции, но Гермиона всё ещё не реагировала.       Всё, что происходило с ними, с миром — всё это было как какой-то безумный сон, который они не могли остановить. Она почувствовала, как её взгляд замедляется, а вопрос вырвался невольно.       — Беллатриса сказала, что доложит твоим родителям, что ты жив. Ты не переживаешь из-за этого?       Драко засмеялся, его смех был холодным и каким-то знакомо-презрительным. Он скалил зубы, но в его голосе не было ни капли сомнений, только сарказм и какая-то дикая ярость.       — Переживать? — он усмехнулся, как будто это была самая глупая вещь, что она могла спросить. — Даже если эта старая дрянь что-то скажет, мне насрать. Они всё равно не являются моими родителями. Я их сжёг еще в моем времени. Предали меня ещё до того, как начали носить этот святой титул "родитель". Я просто жду момента, чтобы оторвать у местного Люциуса башку и оставить умирать так же, как это сделал он с моей Гермионой.       Она ощутила, как её сердце бешено забилось. Эти слова… они не просто выбивали землю из-под ног, они погружали её в какую-то тёмную пропасть, где каждый его взгляд мог сжигать её до костей.       — Может, у него были причины так поступить? — её голос был тихим, но твёрдым. — Возможно он переживал за свою семью, кто знает, как ты себя поведёшь, когда твои близкие под угрозой.       Драко резко перебил её, его глаза засветились ярким, злобным огнём, и в его голосе была такая острота, что Гермиона почувствовала, как её кожа покрылась мурашками.       — Переживал? — его слова были такими острыми, что она будто почувствовала их на своей коже. — Даже если у него были причины, это не оправдывает его. Мы были обручены, Гермиона. Это святое правило в семье Малфоев. Никто не имеет права трогать чужого обручённого. Он знал, что я питаю слабость к запретному, к сладкому, тягучему, как яблоко Адама… — он резко повернулся к ней, его лицо стало каменным, но в его глазах было что-то вроде вызова. Он снова взглянул на неё, и в его голосе появилась излишняя игривость, с долей флирта: — А ты знаешь, что такое запретный плод, Грейнджер?       Его слова звучали не только как угрозы, но и как что-то гораздо более личное. Она отвела взгляд, пытаясь совладать с собой, но его взгляд не отпускал её, заставляя сводить брови к переносице из-за жжения.       Её дыхание прервалось, когда он приподнялся. Его движения были неторопливыми, как будто он сам был частично поглощён своим рассказом. Его глаза не отрывались от неё. И вот, наклонившись ближе, он приблизился так близко, что их носы почти коснулись друг друга. Гермиона почувствовала, как её собственное сердце бешено колотится, но её тело словно стало каменным. Она не могла оторваться от этого взгляда, что прожигал в ней дыру. Он был слишком близко. Непозволительно близко. Это было слишком интимно, слишком опасно. И всё же его дыхание скользило по её коже, а его запах проникал в неё, как яд.       Он смотрел на неё, как хищник, словно готовый разорвать её на части, и в этом взгляде была не только ярость, но и что-то почти... болезненно привлекающее. Она могла ощущать, как его дыхание становится всё более тяжёлым, как если бы он сам был на грани какого-то предела.       В этот момент Гермиона почувствовала, как её собственная душа как будто пронзается этим взглядом, как будто она сдалась этому моменту, но её разум всё ещё пытался сопротивляться. Её кожа горела, её тело содрогалось в его руках, а он, в свою очередь, не позволял ей забыть, что этот момент был не просто близким, а разрушительным.       Не думай об этом, — пыталась сказать себе девушка, но её слова, её мысли были потеряны в этом искушении, в этом безумном танце.       Злость Драко была странно привлекательной. Гермиона, несмотря на всю напряженность момента, не могла не заметить, как красиво он выглядит, когда злится. Это был не просто гнев, это была энергия, которой он был наполнен, когда не мог скрыть свои эмоции. Его лицо менялось, становилось более резким, черты были заострены, а глаза — темные, как если бы они стали бездонной пропастью, в которой она терялась.       Но что удивляло её больше всего — это то, как он злился на разных людей, на Беллатрису, на Поттера, и на неё.       Когда он злился на Беллатрису, его взгляд был острым, пронизывающим, когда он злился на Поттера, его лицо искажалось, словно готовое разорвать того на части, но, когда он злился на неё… это было что-то другое. Он морщил нос, щурил взгляд, но в его гневе было нечто, чего она не могла понять до конца. Казалось, будто он не имел права злиться на неё всерьёз, но и расслабляться она не смела. Гермиона ощущала это: его злость держала границы, и даже несмотря на всю близость их положения, ему нельзя было позволить себе ослабить хватку, не дав ей почувствовать, что она не может наглеть. Он злился, но это было не потому, что он ненавидел её. Это было потому, что в его мире, даже среди всего этого хаоса и боли, были границы, и она должна была помнить об этом.       Его глаза бегали по её смущенному лицу, а её сердце бешено колотилось, как если бы каждое его движение заставляло её всё больше теряться в этом напряжённом пространстве между ними.       — Что за тяга к запретному? — её голос был тихим, но она чувствовала, как с каждым словом всё больше и больше попадает в его игру.       Драко оскалился, и его улыбка стала дьявольской, будто он прекрасно знал, что делает. Она была опасной, но в то же время… чертовски привлекательной. Он не отрывал взгляда от её глаз, и в его выражении лица было что-то демоническое, как если бы он знал, что она уже почти на его крючке, и он тянет её всё глубже. Это было его влияние, его магия, его игра. Он был суккубом в человеческой оболочке — манящий, соблазнительный, опасный. Полное олицетворение того, чего она боялась и чего одновременно хотела.       — Тяга к тому, что нельзя, Грейнджер, — голос становился тише, но в нём слышалась острая, почти ядовитая уверенность, как шёпот, который всё равно пробивает стены. — Это, как дурман, как наркотические кристаллы, что продаются в самом тёмном углу Лондона. Это то, что нельзя, потому что вызывает зависимость. Всё, что запрещено, но ты не можешь устоять.       Он приблизился ещё ближе, и Гермиона почувствовала, как её дыхание стало более прерывистым. Она не могла оторваться от его слов, от того, как они проникали в её сознание, как его голос гипнотизировал её, как его тело было так близко к её собственному. Это было не просто соблазнение — это было столкновение, от которого не могла уклониться.       — Это кровь, Грейнджер. Твоя маггловская кровь, которая всю жизнь бесила моего отца, — взгляд его становился всё более острым, а слова — такими тяжелыми, что она почувствовала, как её грудь сжалась. — Маггловская кровь, которая затуманила мне разум, задурманила мне голову, привязала к себе, как пса. А кто я такой, чтобы не повиноваться судьбе?       Её дыхание стало едва слышным. Гермиона ощущала его дыхание на своих губах, которое скользило по её коже, его запах становился всё более интенсивным, наполняя её органы чувств. Он находился так близко, что она могла ощутить его тепло, почти почувствовать, как его присутствие накрывает её.       — Даже у Адама и Евы была своя судьба — соблазниться дьяволом, — прошептал он, и Гермиона почувствовала, как её мир сужается до этого одного момента, этого соблазнительного предложения, в котором они оба оказались.       Его лицо было теперь так близко, что её дыхание почти слилось с его. Он наклонился ещё ниже, и их носы коснулись. Всё вокруг исчезло. Остался только он. Его руки, его тело, его голос. И её сердце, которое, казалось, взорвалось от того, как он заставлял её мир наполняться собой.       Её глаза не могли оторваться от него. Она была как пленённая, как птица, попавшая в ловушку. И каждый его взгляд, каждое его движение было как шаг в темноту, от которой не было пути назад.       Она резко отстранилась, её дыхание стало сбивчивым, когда она задрала подбородок, пытаясь справиться с волнением и смущением. Она пыталась вернуть себе контроль, но её горящее лицо выдавалось без слов.       — Я всё равно не понимаю, как это вообще могло случиться, Малфой. Мы с тобой максимум минуту общались, и то эта минута была посвящена твоему монологу о том, какая я грязная ошибка природы, — её голос звучал нервно, как будто она пыталась вернуть себе немного сил, немного уверенности.       Но Драко не удержался и рассмеялся. Его глаза блеснули, заметив её реакцию. Это был смех, который только усиливал его уверенность, его власть. Его смех как наркотик, который медленно проникал в её кровь.       — О, я-то знаю, какие у вас тут отношения были, Грейнджер. — он усмехнулся с таким цинизмом, что её это задело. — Я видел их с твоего первого года обучения. Всё это похоже на бред, но, честно, ты и Поттер — один сплошной цирк. В моё время мы тоже не сразу друг друга поняли, но вскоре ты была моей невестой. Ты была моей милой леди.       Гермиона возмутилась, её лицо покраснело, а взгляд вспыхнул яростью. Она не могла просто так оставить это без ответа.       — Не смей так говорить, ты вообще себя слышишь?! Я даже представить не могу, чтобы мы могли быть вместе! — её голос дрожал от гнева.       Но Драко только вновь наклонился ближе, его лицо холодное, но в этом холоде была какая-то опасная искра. Он провёл своим носом по кончику её носа, его дыхание коснулось её кожи. Она почувствовала, как её сердце вновь пропустило удар — это было слишком близко, слишком интенсивно. Слишком интимно.       — А тут и представлять не надо, — его голос стал тише, но его слова были как тяжёлые капли, падающие ей прямо в уши. — Ты бы знала, как я расстроился, увидев ту паршивую искру между тобой и Поттером. Я все силы потратил, чтобы заставить местного Малфоя занять место Поттера, но он такой бесполезный, что проще было его просто убрать. Гермиона в недоумении уставилась на него.       — Сделать что? — её голос был хриплым, как будто она сама не верила своим ушам.       Драко усмехнулся, его взгляд был полон изысканного цинизма, и его слова прошлись по её нервам, как холодный ветер.       — Убрать. Я собирался устроить эффект бабочки, заставить Малфоя делать всё, что я скажу. Но Люциус так вымывал ему мозги, что там уже ничего не осталось. Так что я решил просто забрать его место. И знаешь, что? Так даже лучше. Хотя, честно, я не понимаю, что ты вообще нашла в Поттере. Из-за всех этих смертей ваших товарищей, он уже давно забыл, что вообще существует такой человек, как ты.       Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. В его словах была не только злоба, но и какая-то жгучая правда, которая, черт возьми, заставила её почувствовать себя униженной. Вся эта боль, весь этот ужас они оставили свой заметный след на Гарри, и на её отношениях с ним. Она едва сдержала дыхание, пытаясь не выдать, как его слова попали в самую цель.       — А твои товарищи? — её голос стал почти холодным, как если бы она пыталась понять, что происходит в его голове, с ним, с этим всем, что он так легко говорит.       Драко не сразу ответил. Он посмотрел на неё, и его глаза стали чуть мягче, будто он что-то обдумывал, прежде чем выпалить своё следующее слово.       — Моих товарищей здесь нет, Грейнджер. — его голос стал более холодным, но с какой-то скрытой болью, которую она не могла не заметить. — А когда они были, если дело касалось тебя... я всегда мог сделать выбор в твою пользу.       Эти слова ударили её как молния. Она не могла поверить, что он сказал это с такой лёгкостью, с таким прямым признанием. В её голове снова возникла тёмная картинка — всё, что он сказал, всё, что было между ними, всё это казалось таким... невозможным. Но в то же время она чувствовала, как его слова, его действия, его присутствие поглощают её.       Всё, что ей оставалось — это просто молчать.       Дождь барабанил по окну, его звуки были монотонными и безжалостными, как удары времени. Каждая капля, попадающая на стекло, оставляла за собой мокрый след, словно пытаясь проникнуть внутрь. В комнате горела лишь одна маленькая свеча, её тусклый свет трепетал и колыхался, слабо освещая пространство вокруг, но так и не смог осветить тени, что скрывались в углах. Всё казалось мрачным и одиноким. Отсутствие тепла, этот холод, который проникал в её кости, казался лишь преумножением этого ощущения.       Драко сидел напротив неё, не отрывая взгляда. Он не двигался, только его глаза следили за каждым её движением, как если бы это было частью какой-то древней игры.       Гермиона тяжело дышала, её макушка упиралась в стену, и она следила за ним, как если бы не могла не смотреть. Она чувствовала, как его взгляд пронизывает её насквозь, заставляя её сердце биться быстрее. Она была как пойманная птица, не имеющая возможности выбраться.       Драко медленно, почти не заметно, опёрся ладонью на стену рядом с ней, его глаза не отрывались от её. Он казался слишком близким, слишком живым в этот момент, и она чувствовала, как её собственные чувства вихрятся в голове, не позволяя сосредоточиться.       Его взгляд, беззвучный, как смертельная угроза, продолжал сверлить её. Он заставлял её думать о том, что она не может контролировать ситуацию. Он был этим контролем.       Гермиона перевела взгляд на его руку, нарушая эту игру, пытаясь найти хоть какое-то спасение в этом расстоянии. Но, как только её глаза встретились с его меткой Пожирателя Смерти, её сердце пропустило один удар. Она вдохнула, не успев ничего сказать, и заметила, что чуть выше этой метки был вырезан шрам — имя, но не просто имя, а её собственное имя, вырезанное в его коже.       Она открыла рот, готовясь задать вопрос, но Драко не дал ей этого сделать. Он резко повернул её лицо к своему, её взгляд моментально встретился с его, и он буквально всем своим видом показал, что она не смела нарушать правила этой игры. Большим пальцем он надавил на её нижнюю губу, и Гермиона почувствовала, как её тело напряглось, как если бы его прикосновение было электрическим током, проходящим через неё.       Драко наклонился так близко, что её дыхание смешивалось с его. Она ощущала его тепло, почти ощущала каждый его жест, каждый его взгляд, который был резким и живым, как огонь, и когда он заговорил, его голос был глубоким и тёмным, словно созданным для того, чтобы поглощать её.       — Знаешь, как долго я ждал, чтобы наконец-таки убедиться, что ты не сбежишь от этого момента, ты ведь не думала, что сможешь, правда? — его слова были тихими, но тяжёлыми, и они прокололи её, будто ножом. — Тяжело знать будущее, знать существование этого момента и терпеть.       Он скользнул языком по её губам, и Гермиона ощутила, как её тело отозвалось на это касание. В её голове будто выстроилась картина, почти как по частям. Внезапно она поняла — всё это было изначально спланировано. Всё было частью какого-то большого, почти неизбежного плана. Драко изначально знал, что Гарри попросит именно его позаботиться о ней. Он знал, что они найдут этот дом, что этот момент будет у них. И он знал, что она окажется в его капкане, потому что этот момент был давно предрешён.       Словно в этот момент всё вокруг них стало туманным, а они оба оказались в центре этого бурного, всепоглощающего вихря, который вёл их куда-то... куда-то, где не было пути назад.       Гермиона ощущала, как туманный страх, смешанный с недоумением, окутывает её. Всё вокруг казалось отголосками чего-то неизбежного, но она не могла понять, что именно должно произойти. Его взгляд, что не отпускал её, таял в её сознании, заставляя её забывать о том, что окружало. Внезапно пространство между ними стало слишком тесным, словно стена, что рушилась, и не было возможности вернуться назад.       Драко, казалось, наслаждался этим моментом, когда её сердце, когда её мысли были заперты в его руках, как в ловушке. Он был здесь, настолько близко, что её дыхание сливалось с его. И в этом дыхании была какая-то опасность, ощущение невозможности избежать его влияния. Гермиона, несмотря на то, что её тело и разум кричали о необходимости сопротивляться, чувствовала, как её внутренние границы становятся всё более размытыми.       Он не торопился. Его движения были медленными, как если бы он знал, что время на его стороне, что он контролирует этот момент, и Гермиона не может сбежать от него. Его голос снова прорезал тишину, и, несмотря на всю холодность его слов, в них была странная привязанность к тем тёмным чувствам, которые он пробуждал.       — Ты ведь понимаешь, — его голос стал менее отчуждённым, — что в этом мире всё всегда оказывается связанным, так или иначе. Мы с тобой... Не будет никакого «избегания» от этого пути, который я уже начал.       — Всё было предрешено, — пробормотала она себе под нос, пытаясь скрыть свой страх. — Ты планировал всё, верно?       — Конечно, — с ядовитой улыбкой ответил Драко, его лицо едва касалось её кожи. — И знаешь что? Я в восторге от того, как ты это всё быстро поняла. Ты ведь всегда на шаг впереди.       Весь воздух между ними стал вязким, как туман, в котором её мысли путались. Он смотрел на неё, и она будто теряла связь с реальностью. Всё вокруг казалось вторичным, когда его глаза заполняли её мир.       — Не смей думать, что я буду тронута этими твоими жалкими играми, — она не могла не заметить, как её голос дрожал, хотя она пыталась держать дистанцию. — Я не собираюсь поддаваться этому.       — Тебе бы хотелось, чтобы это было так. Но вот вопрос: ты правда веришь, что у тебя есть выбор? Мы с тобой — это не просто случайность. Это... неизбежность. И знаешь, что самое сладкое в этом? Ты даже не можешь мне отказать, потому что уже стала частью этой игры.       Драко усмехнулся, почти не замечая её сопротивления. Он был уверен в своём контроле, и это ощущение его уверенности было тем, что её всё больше поглощало. Её слова звучали как попытка сопротивления, но они не могли скрыть того, что она всё больше и больше находилась в его тени. В его мире.       Драко, находившийся перед ней, не отрывал взгляда. Его глаза были тёмными, почти непроглядными, но в них читалась решимость и некое неприкрытое чувство, которое она не могла сразу определить. Его рука медленно поднялась к её лицу, и пальцы скользнули по её челюсти, будто он пытался прочитать её мысли, следя за каждым её движением. Он был близко, настолько близко, что она могла ощущать его дыхание на своей коже, а оно было тяжёлым, почти невыносимым.       — Ты даже не догадываешься, как мне всё это нравится. Как ты мне нравишься.       Её дыхание стало тяжёлым, и она почувствовала, как его тёплый воздух касался её кожи. Она отчаянно пыталась не смотреть на него, но его руки, медленно скользившие к её лицу, заставляли её тело откликаться, как будто оно давно уже знало, что этот момент неизбежен.       — Не собираешься убегать, правда? — он слегка приподнял её подбородок, заглядывая в янтарно-карие глаза, и в его взгляде было столько дерзости, что ей хотелось одновременно и оттолкнуть его, и притянуть ещё ближе. — Ты ведь понимаешь, что нет ни единого шанса, чтобы ты ушла от меня, да?       Её губы слегка задрожали, и она ощутила, как её тело обострило все чувства. Она пыталась удержать контроль, но его слова словно проникали прямо в её сознание, вызывая отклик, от которого она не могла избавиться.       — Ты серьёзно думаешь, что я поддамся твоим играм? — её голос звучал насмешливо. Она не могла этого отрицать, даже если бы захотела. — Ты что, считаешь, что я буду твоей игрушкой, Драко? Убери руки с моего лица.       Гермиона не могла поверить, что пришла к этому моменту. Рука с палочкой дрожала, но она всё же направила её прямо на его грудь.       — И что будет, если я откажусь? — его губы растянулись в насмешливой улыбке, когда его пальцы скользнули чуть ниже её подбородка.       — Тогда я прокляну тебя так, что ты будешь жалеть, что родился, — её голос звучал ледяным и острым, как сталь. — И оставлю умирать здесь, в этой забытой Мерлином хижине.       Он приподнял бровь, явно развеселённый её заявлениями.       Она сжала палочку, ощущая её тяжесть в руке, но её уверенность начала трещать под давлением его взгляда. Она не двигалась, но внутри неё все кричало, чтобы сделать шаг назад. Всё, что происходило между ними, было невыносимо тягучим, как паутина, в которую она всё глубже погружалась.       Драко же усмехнулся, подняв одну бровь, как будто её угрозы были максимально абсурдными и смешными. Он не отрывал глаз, и Гермиона почувствовала, как его взгляд словно вырывает из неё всё, что она пыталась скрыть до конца. Не переставая смотреть на неё, он наклонил голову, едва касаясь виском её палочки. Тот самый момент, когда она почувствовала, как её кожа наэлектризована его присутствием. Она дернулась, но он, не дав ей возможности отступить, резко схватил её до хруста за запястье. Гермиона едва успела моргнуть, как его рука вынудила её прижать палочку к его виску.       — Чего же ты тогда не проклинаешь меня? — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём было столько издевательского вызова, что она почувствовала, как её плечи напряглись. — Почему ты позволяешь себе быть так близко ко мне, если так всё контролируешь? Что будет, если я не отпущу твоё лицо?       Гермиона снова почувствовала, как её пальцы на палочке слегка дрожат, и её разум в последний момент осознал, как опасно, как неудержимо всё это становится. Её лицо было так близко к его, что каждый его вдох стал для неё почти физической тяжестью.       — Я сказала, отпусти, — её голос был едва слышным, но в нём не было страха. Всё её тело кричало, чтобы вырваться, но она продолжала стоять там, сжимая палочку, даже не зная, что будет дальше. — Ты уже не узнаешь, что будет потом, потому что ты сгниешь от проклятия, что я на тебя кину.       — Нет, я знаю. Ты не проклянешь меня. Слишком много на кону, не так ли? Ты же понимаешь, что, если я исчезну, то весь твой мир… — он улыбнулся так, что её кровь застыла в жилах. — ...сгорит. – он надавил кончиком палочки себе на висок, оставляя лёгкую вмятину, что заставила Гермиону поменяться в лице. — Ты ведь понимаешь, что если я исчезну, ты просто потеряешь смысл жизни. Ты будешь метаться в пустоте, не зная, что делать. Глубоко в тебе присутствует понимание и осознание, что если моё существование оборвется, то весь твой жалкий мир сгорит в Краях, что охватят пространство чёрными дырами, разорвут пространство, поглощающее свет, и вызовут пламя, которое уничтожит всё, что тебе дорого. — его голос стал почти шёпотом, опасным и манипулятивным. — За нарушение твоей логической цепочки и неправильного выбора, расплачиваться придется не только тебе самой. А еще и твоей родне, что осталась далеко в Австралии, где ты их спрятала.       Его глаза сверкали, как два маленьких пламени, в которых она уже видела, как её мир рушится. Он знал, что её сердце сжимается от страха, но он продолжал, наслаждаясь её растерянностью.       Драко отпустил её руку с таким видом, словно это был самый лёгкий жест на свете, и Гермиона моментально прижала палочку к себе, как если бы это могло хоть как-то остановить то, что он говорил. Но Малфой уже знал: её страх был более явным, чем она думала. Он видел это в её глазах, в её дрожащих пальцах.       — Ну что ты, Грейнджер, — его голос звучал с таким искажённым, язвительным спокойствием, что она почувствовала, как её внутренний контроль начинает разрушаться. — Ты всё ещё собираешься меня проклясть? Или наконец осознаешь, что для тебя я — это уже не просто угроза. Я — твой единственный смысл, а не Поттер.       Её сердце пропустило удар, и она сжала палочку ещё сильнее. Но он продолжал смотреть на неё так, как будто её сопротивление было для него самой большой забавой.       Её глаза метнулись к палочке, но он перехватил её взгляд.       Драко стоял перед ней, каждый взгляд, каждое движение словно рвало его на части. Он чувствовал, как его тело напряжено, как в нём бурлит что-то неудержимое. Его глаза следили за каждым её движением, за каждой её реакцией, и этот момент казался для него одновременно мгновением вечности и ничем, кроме голода. Он был зависим от неё — как от наркотика, как от чего-то, что наполняло именно его мир смыслом.       Без неё всё вокруг было серым. Тихим. Он слышал мир, но не чувствовал его. Он не мог воспринимать всё это в полную меру, пока она не была рядом. Но как только она появлялась, её присутствие начинало наполнять его пространство звуками, красками, запахами. Всё становилось ярким, насыщенным, живым — каждый её взгляд, каждый её жест — как музыка, которая звучала в его ушах, как картина, которую он мог увидеть только с ней. И чем дальше она отходила, тем сильнее становился этот внутренний голод.       Каждое её слово, каждый взгляд, каждое прикосновение — он жаждал этого. Он не мог оторваться, и чем больше он её хотел, тем больше он ощущал, как этот голод становится болезненным. Всё, что окружало его, стало безжизненным, раздражающе пустым. Ничто не могло затмить её присутствие в его мире. Всё оставшееся казалось невыносимо далёким и чуждым.       И вот, стоя перед ней, он ощущал, как её дыхание, её малейшее движение касаются его сознания, как туман, который медленно, но верно поглощает его. Он не мог думать о чём-то другом. Только о ней. Только о том, как её лицо отражает свет, как её глаза горят, как её слова проникают в него и не отпускают. Он не был готов к этому. Но теперь это было невыносимо — как если бы всё в нём, в его разуме, было подчинено ей.       Его лицо всего в нескольких сантиметрах от её губ, продолжал смотреть в её глаза, словно пытаясь прочитать её мысли. Его дыхание стало более тяжёлым, напряжённым, как если бы он был на грани, но не мог сделать этот последний шаг. Он чувствовал, как его желание растёт, но в его взгляде была не только страсть, но и какая-то безжалостная решимость. Она была его слабостью и одновременно силой, и каждый момент, который он провёл рядом с ней, казался одновременно мучительным и невыносимо необходимым.       Гермиона, не отводя взгляда, почувствовала, как её сердце учащённо бьётся, как её грудь поднималась с каждым его вдохом, с каждым движением. Она чувствовала, как её собственные границы, её собственное сопротивление начинают рушиться, даже если она пыталась оставаться твёрдой. Она не могла оторваться от него, несмотря на всё, что происходило вокруг.       — Поэтому позволь мне…       Несмотря на напряжение в воздухе, несмотря на их борьбу за контроль, Драко всё же приблизился. Он медленно, почти неощутимо наклонился к ней, его дыхание было почти слышным, и в этот момент, когда их лица встретились, Гермиона не могла уже сопротивляться. Его губы коснулись её губ, осторожно, но с каждым мгновением, с каждым движением он становился более настойчивым. Это был поцелуй, в котором было что-то большее, чем просто страсть. Это было желание, это было ожидание, это было слияние, которое он, казалось, не мог больше оттягивать.       Гермиона не могла понять, что именно произошло, но в тот момент всё вокруг исчезло.       Это было как момент осознания, как если бы всё, что они пережили, привело к этому единственному действию. Его поцелуй был не просто жестом — это было обещание, как будто он открывал для неё дверь в мир, где не было места для сомнений, страха и греха.       Всё началось с маленькой трещины в прочном панцире предупреждений.       С каждым моментом, с каждым движением он ощущал, как его желание разрастается, как огонь, который ему было невозможно остановить. Гермиона почувствовала, как её сопротивление начинает таять, как её тело откликается на его поцелуй, как её разум перестает искать оправдания. Она сдалась — не физически, но в этом поцелуе она поняла, что уже не может отречься от того, что начиналось давно.       Он не торопился. Его руки, которые раньше были так уверены в своей власти, теперь тянулись к её лицу, аккуратно, но решительно, словно он боялся повредить её. Его ладонь легла на её шею, мягко, но с твердой уверенностью, что сейчас, в этот момент, её тело стало его. И в этот момент, с каждым прикосновением, он чувствовал, как всё вокруг них становится лишь фоном, как они — две части чего-то неизбежного, что невозможно было остановить.       В момент, когда их губы слились, и он не мог остановиться, Гермиона знала одно — она уже не могла вернуться.       Драко не мог остановиться.       Его губы стали настойчивыми, жадными, словно вырывались из него, как будто его всё тело нуждалось в этом, и без этого он был бы пустым. Он чувствовал, как её дыхание сбивается, как она слабеет в его руках, и это подгоняло его — каждый её звук, каждое её движение становились для него соблазном, которым он не мог насытиться.       Он прильнул к её губам ещё сильнее, не давая ей возможности отступить. С каждым новым поцелуем, его страсть становилась всё более дикой, его губы сжимали её, целовали её так, как если бы она была единственным источником его дыхания. Он прикусил её нижнюю губу, не сильно, но так, чтобы она почувствовала боль. Гермиона ахнула. Это был звук, который он так ждал. Его глаза сверкнули, и он почувствовал, как его тело реагирует на её отклик. Он продолжал кусать её губы, каждый раз сильнее, заставляя её издавать звуки, которые шли прямо в его голову. Он жил этими звуками, каждым шорохом её дыхания, каждым её взглядом. Он уже не замечал ничего, кроме неё — её тела, её дыхания, её слабостей, которые она скрывала, а он ловил каждую из них.       Её руки на его груди сжались, её пальцы начали царапать его кожу, и это лишь добавляло безумия. Он глубже вонзал её губы своими, а затем резко отстранил её, глядя ей прямо в глаза. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у охотника, который наконец-то поймал свою добычу.       Он прижал её к стене, опираясь рукой на деревяшки рядом с её головой.       Драко стоял над ней, его взгляд был настолько острым, что казалось, он мог разорвать её на части прямо здесь. Его глаза не отрывались от её лица — оно было покрасневшим, уставшим, её дыхание прерывистое, а в её глазах было что-то невыносимо уязвимое. Он видел, как её волосы распались, выбившиеся пряди обвивали её лицо, делая её ещё более беззащитной, словно приручённый зверь, который не может убежать.       Но для него это было нечто большее, чем просто слабость. Это было обещание — обещание, что она теперь его, что её протесты ничто по сравнению с тем, что он мог сделать. Он опьянялся от её вида, от того, как она, несмотря на всё, что он с ней сделал, оставалась в его власти.       Её челюсть слегка дрожала, и Драко заметил, как по ней медленно стекала капля крови — след от его укуса, ещё один символ её поражения. Он просто не смог удержаться. Малфой наклонился, его дыхание было горячим и прерывистым, и, словно забыв обо всём на свете, он лизнул её кровь, с наслаждением соскользнув по её коже. Это было не просто жестом. Это был акт, символизирующий его победу, его доминирование. Языком он прошёл по её челюсти, медленно, как если бы пытался вкусить каждый момент, каждый кусочек её боли.       — Ты вся моя, — его голос был низким, охватывающим, а его губы слились с её снова, жадно, с такой силой, что её тело не могло не отозваться. Каждый его поцелуй был не просто жестом — это была её утрата, её неизбежность. — В прошлом, в настоящем, в будущем, в другой вселенной. Ты всегда будешь моей.       Он снова пробежался языком по её губам, вновь целуя её с такой интенсивностью, как если бы он пытался проникнуть в неё, вырвать её из самой глубины. Он знал, что она больше не могла сопротивляться. Его запах, его прикосновения, его губы, его язык — всё поглощало её, все её усилия исчезали, как только она попадала под его влияние.       Его рука грубо сжала её волосы у корней, заставляя её задрать подбородок и всхлипнуть в губы Малфоя, в то время, как его правая рука уже блуждала под её рубашкой, что больше не закрывала её прекрасные ноги, а только окончательно оголяя, демонстрируя её нижнее белье.       Её лицо всегда было его собственностью, её губы — его, её маггловская кровь — тоже.       И в этот момент он был хозяином. Всё, что она ощущала, было лишь частью его игры. И она больше не могла уйти.

***

      Рон почувствовал, как боль от цепей, ржавых и тянущих его назад, словно тянет за собой всё его тело. Он не мог понять, что происходило, но одна мысль пронзила его сознание, когда Пожиратель резко остановился возле перекрещивания дверей. На мгновение мир вокруг замер. Только шум его собственного дыхания и тяжёлые шаги эхом отдавались по коридору. Рон стиснул зубы, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и не мог не заметить, как перед ним возникла лестница, ведущая вверх, к выходу на задний двор.       Пожиратель замедлил движения, и его взгляд, скрытый за маской, оказался направлен прямо на него. Рон почувствовал, как его пальцы сжались на рукоятке палочки, а та осталась бездействующей, как будто не была готова к тому, что произойдёт дальше.       — Ответь на один вопрос, мальчишка, — голос мужчины был сухим, как песок, словно человек, который давно перестал переживать за других. — Драко Малфой жив? — он медленно поднял палочку и направил её на Рона, а тот ощутил на мгновение страх, будто эта палочка готова вонзиться в него. Ему ничего не оставалось сделать, как медленно кивнуть.       Но вместо того, чтобы нанести удар магией по телу рыжего парня, мужчина ударил по цепям.       Рон услышал знакомый звук — звяканье металла, цепи обрушились на пол, и ноги моментально оказались свободными. Он не успел осознать, что произошло, как Пожиратель неожиданно заговорил:       — Поднимешься по этой лестнице, идёшь в сторону кустов с розами. Не мешкай. Я сделаю вид, что ты сбежал. Рон не мог поверить своим ушам. Он посмотрел на мужчину в маске, не понимая, что происходит.       — Что? — выдавил он, пытаясь осознать происходящее. — Я не понимаю...       Пожиратель даже не взглянул на него, но в его голосе сквозила какая-то невидимая угроза.       — Проваливай быстрее отсюда, — проговорил он, и в его словах не было ни малейшего сомнения, только неумолимое распоряжение.       Рон молча взглянул на лестницу и мгновенно понял, что это единственный шанс. Он не собирался раздумывать. Его тело, почти уже не имеющее силы от боли, сдвинулось с места, и, не дождавшись повторного приказа, он быстро кинулся вверх по лестнице.       Каждое его движение было на пределе, но он не мог остановиться. Он понимал, что эта неожиданная помощь — это его единственный шанс, и он не собирался терять его.       Сердце колотилось в груди, каждый шаг на лестнице ощущался как подвиг, каждый шаг был как спасение. Рон знал, что у него нет времени. Он не мог остановиться, не мог позволить себе оглянуться. Тьма позади могла настигнуть его в любой момент, и он знал, что этот шанс может быть единственным.       Он уже почти достиг верхней площадки, и, не оглядываясь, шагнул в сторону кустов роз, как ему велено.       Нарцисса стояла у входа в сад, под лунным светом, который прорезал темную ночь, превращая её волосы в серебристый светящийся водопад, но не даровал ей ни тени покоя. Она чувствовала этот холод внутри, с каждым моментом всё сильнее сжимающий её грудь. Готовность сжигала её, но и страх сжимал её тело, как стальной капкан. Люциус был где-то внизу, в подвале, делая свою работу, отвлекая внимание, убеждая всех, что Уизли сбежал.       Отварив двери подвала. Рон вышел с трудом, его шаги были медленными и неуверенными. Он хромал, и каждый шаг отдавался в его теле, как будто его распяли на куски, а потом снова сложили, не заботясь о том, что осталось от его костей. Тело болело от побоев, руки, прикованные к кандалам, болели от металлических ошейников, что сжимали его запястья, оставляя кровавые следы на коже. Мозг едва функционировал, мысли сбивались, как куски обломков, разлетевшихся в пустоту.       Он не знал, куда шёл, не знал, что будет с ним дальше. Все было слишком ярким и слишком тёмным одновременно. Он только успел почувствовать, как из подземелья вытащили его и увели — не с самого начала, а как в одном мгновении, когда всё снова стало нереальным, он оказался на ногах. А теперь, шатаясь, он пробирался в какой-то сад, слепо ползущей рукой пытаясь найти хоть какую-то опору.       Задыхаясь, Рон пытался заставить себя двигаться, но ноги подводили, а дыхание было тяжёлым, как железо, которое душило его изнутри.       Но потом, будто кто-то, услышав его отчаяние, вышел из тени в чёрной мантии, стремительно двигаясь в его сторону.       Это была женщина, что держала в руках ещё одну чёрную мантию.       Чёрные тени сливались с её силуэтом, пока она не оказалась рядом с ним, и только тогда, когда она быстро подбежала, он увидел её лицо. Сначала это было как мираж. Как что-то, что не должно было быть здесь. Но её руки, нежные и уверенные, сразу же накрыли его плечи, и, словно что-то тёплое, как поток воздуха, её слова вдруг отрезвили его.       Он один раз видел это лицо на третьем курсе, когда Малфой загремел к Мадам Помфри из-за Гипогрифа.       Нарцисса Малфой.       — Не бойся, — её голос был мягким, но твёрдым, как клятва. Она не дала ему времени на вопросы. Рон еле стоял на ногах, не понимая, что происходит. Мозг не мог понять, что он делает, куда идёт. Он почувствовал, как она натягивает на его голову мантию, закрывая его, словно ребёнка, полностью скрывая его разбитое лицо. Его мысли сливались, терялись, не понимая, чего она хочет от него, но его тело двигалось, ведомое её рукой.       Её прикосновение было неожиданно мягким. Мать? Нет. Это было невозможно. Рон ещё никогда не чувствовал, что его кто-то поддерживает. Он всегда был один. Но в этот момент её руки словно убрали всю тяжесть, как если бы они стали опорой для его слабого тела.       — Не бойся, — снова её голос, как шёпот, молитва, повторяемая, как заклинание, пытающееся вытащить его из этого кошмара. Это не было похоже на утешение. Это было скорее, как приказ, как нечто, что должно заставить его двигаться, заставить его не остановиться. — Пойдем.       Но что будет дальше? Рон не понимал.       Он был как в тумане, как слепой, оторванный от всего. Но когда её руки зацепили его плечи, он не мог остановиться, не мог противостоять. Он уже не чувствовал ног, не ощущал боли. Тело просто двигалось, как автомат. Его шаги были бессмысленными, но она вела его. Она вела его, как мать ведёт своего сына. Это чувство было чуждым, оно казалось далеким, как сон. Сон, в который он не верил.       Он снова почувствовал её прикосновение, когда она подтолкнула его, её слова, как чары, повторялись в его сознании. — Не бойся.       И это что-то в её голосе заставляло его идти, как и раньше, когда он шел по лестнице на своё первое задание в Хогвартс, не зная, что будет в конце. Тот же страх, только теперь всё вокруг было темным и беспомощным. И она была рядом. Она, незнакомая женщина, которая всё-таки спасала его.       Когда вдалеке раздались крики, тревога, Рон не понимал, что происходит. Он не мог ничего понять. Нарцисса быстро потянула его в сторону леса, её шаги звучали с решимостью. Как если бы она была готова утащить его в этот лес, откуда они не вернутся.       Её движения были чёткими, уверенными, она не оглядывалась на его слабые попытки остановиться.       — Пожалуйста, не останавливайся, — звучало, как приказ, как обещание, но он не мог это принять. Его ноги больше не могли выдерживать, но она не отпускала его. Она вела его.       Она вела его как мать, чужая мать, как человек, который знал, что он тоже был чьим-то сыном. Она не могла позволить, чтобы его уничтожили. И в её глазах, в её действиях было понимание, которое он не мог в тот момент осознать. Рон не знал, что её сердце билось так же, как и его — в страхе за своего сына. Но в этот момент она была с ним, не как враг, не как тот, кто его сдал, а как кто-то, кто решил подарить ему шанс.       Она заметила, как он с трудом хромает, его движения медленные и неуверенные, как если бы он сам не знал, где находится, что происходит. Страх, растерянность. Он не понимал, что с ним, почему его ведут. Нарцисса быстро поддерживала его за плечи, её рука уверенно скользнула по его спине. Он был таким молодым, таким сломленным. И всё-таки, в этом слабом теле был тот же страх, что был когда-то в её Драко, когда он падал перед ней, когда боялся ночных кошмаров.       — Не бойся, я с тобой, — повторила она.       В её глазах, в её действиях было что-то большее, чем просто спасение одного мальчика. Он был частью того, что они должны были найти. Это было не просто спасение — это было требование судьбы.       Когда она почувствовала, как её руки начали сжимать его тело всё сильнее, как она подталкивала его вперёд, она не могла думать о том, что ждёт их дальше. Когда она оглянулась и увидела, как свет в доме затмился, а из темных коридоров начали раздаваться крики, она поняла, что время, которое у них было, истекает. Люциус уже готовился выйти, а тревога разносилась по всему поместью.       Нарцисса не остановилась. Она вела Рона, не думая о том, что будет дальше. Она не могла дать себе право думать об этом. Она была матерью. Матерью, которая в этот момент спасала не только свою душу, но и чужую жизнь. Она шла через лес с Роном, его шаги всё ещё тяжёлые, но её руки больше не отпускали его. Он был слабым, измученным, но всё-таки живым. И если она успеет, если она сможет уйти с ним из этого кошмара, она сможет получить шанс на спасение. Для себя. Для Люциуса. Для Драко.       Она чувствовала, как боль этого мира проникает в её душу, как её шаги уводят её всё дальше от того мира, который она знала. Но теперь, когда она вела его, когда этот парень, исполнивший свою роль, был её оружием, её единственным шансом — она знала: она не могла бы уйти, не спася его. И эта мысль не была болезненной, она была радостью. Хотя и чуждой.       Она не могла позволить этому ребёнку стать ещё одной жертвой войны.       Нарцисса почувствовала, как воздух вокруг неё становится тяжелым, а темнота леса поглощает все звуки. Каждый шаг, который они делали вместе, казался уходом всё дальше в пустоту. И всё-таки, даже среди этой темной, густой ночи, её сердце продолжало биться тревожно, как если бы оно пыталось вырваться из груди, как если бы оно пыталось спрятать что-то важное, что ей нужно было сохранить.       Она вела Рона, подталкивая его в этот бескрайний лес, где они были в безопасности только до тех пор, пока их не нашли. В её руках он был таким хрупким, таким беззащитным, его тело всё ещё дрожало от боли, от ужаса, который он пережил. Он не мог понять, что происходит, что за женщина ведёт его в ночи, но Нарцисса чувствовала его растерянность, его страх, а главное — его благодарность.       Вдруг его слабый голос прорезал тишину, едва слышно, но она уловила его слова, как последний крик утопающего.       — Спасибо, — прошептал он, как будто это было всё, что ему оставалось сказать. Эти слова, такие тихие, почти невидимые, но в них было что-то, что Нарцисса не могла принять спокойно.       Спасибо.       Нарцисса замерла, её рука на его плече на мгновение ослабла. Это слово — такая простая благодарность. Но они вызвали в ней вспышку чего-то, что она не могла объяснить, что заставило её сердце сжаться в агонии. Он был просто ребёнком, чужим, и тем не менее, в этот момент, он казался таким родным.       Внезапно её рука крепко сжала мантию, она рывком натянула её на его голову, полностью скрывая его рыжие волосы и лицо. Она почувствовала, как его тело под её руками немного вздрогнуло. Это был жест, полный отчаянной защиты, почти инстинктивный. Как если бы, благодаря этим словам, она вдруг ощутила всю тяжесть того, что они делали.       Спасибо.       Эти слова как остриё в сердце. Он сказал их с такой невинностью, с такой искренностью, что она не могла не почувствовать боль. Это было слишком много для неё.       Слишком тяжело. Он был просто ребёнком, но, возможно, больше, чем кто-либо, он нуждался в её помощи, и она была готова отдать всё, чтобы спасти его. Для неё это было что-то новое, что-то, чего она не ожидала. Она не могла верить в это, не могла понять, как её жизнь стала частью этого хаоса, этого хаоса, который был унесён войной, убивал, уничтожал, оставлял пустые руины.       Она продолжала идти, и её руки, когда-то такие уверенные, теперь почти дрожали. В этот момент, когда она снова крепче обвила Рона своей рукой, когда его ноги снова шли рядом с ней, она почувствовала, что сама почти потерялась. Не от того, что было впереди, а от того, что происходило внутри. Она никогда не ожидала, что такое простое "спасибо" может сбить с толку. Но он сказал его. Он сказал его, как если бы это был последний вздох. И в этот момент, она не могла не увидеть себя в нём — маленьком, потерянном, чужим, но живом.       — Спасибо, миссис Малфой — его слабый голос всё ещё звучал в её ушах, как печальная тень, но Нарцисса не позволяла себе остановиться. Она не могла позволить себе больше думать об этом. Ничего не осталось, кроме их шагов в этой темной пустоте, и её руки, которые держали его, как если бы она могла удержать всё, что оставалось от этого мира.