«Гадалка смотрит на неверную сторону света»

Лариса сидела за старым столом, освещённым дрожащей полоской утреннего света, который пробрался в дом сквозь щель между занавесками. Перед ней лежал недоплетённый ловец снов — тонкие ветви, скрученные в круг, нежная паутинка нитей, бусины, собранные ею на рассвете, когда ещё казалось, что мир сегодня будет благосклоннее. Татьяна пошла к Валентину за очередными успокоительными. Лариса плела с упорством, свойственным только тому, кто слишком хорошо знает тьму и не желает, чтобы она съела ещё одного человека. Она полезла в коробку за последней нитью — серебристой, тонкой, как волос ребёнка, — и вдруг на секунду будто услышала лёгкое шуршание за спиной. Она замерла, но не обернулась. Ветер? Дом? Старые стены? Она снова взялась за плетение, но шорох повторился — ближе, отчётливее. И на этот раз к нему добавилось… что-то иное. Шёпот. Словно кто-то стоял… прямо за ней. Дышал в её волосы. Лёгко, холодно, будто льдом. Лариса медленно выпрямилась. Стиснула пальцами обод ловца снов. Шёпот усиливался. Становился настойчивым. Он был не голосом — а многими голосами. Детскими, женскими, мужскими. Они перебивали друг друга, но говорили одно и то же, каждый по-своему. — Лариса… Она не дышала. — Лариса… слышишь?.. Холод прошёлся по позвоночнику. Воздух потяжелел, будто заплесневел. — Кто здесь? — прошептала она, едва различимо. Шёпоты перестали шептать — и начали говорить. — Убей… В комнате полегчало. Секунда тишины. Но Лариса почувствовала, что это не исчезло. Это просто… вдохнуло. И затем: — УБЕЙ. ЕЁ. Лариса вскрикнула, схватившись за голову. Ловец снов упал на пол. Голоса будто хлестанули по внутренней стороне черепа. Они стали громче, сильнее, срываясь на визг, будто кто-то когтями скребёт изнутри. — Убей девчонку. Убей девчонку. УБЕЙ ДЕВЧОНКУ. Она сползла на колени, прижимая ладони к ушам. Слёзы выступили на глазах — не от боли, а от жуткого, липкого осознания, что голоса знают её, чувствуют её страхи, её слабости. — К-какую девчонку?.. — выдавила она сквозь дрожащие зубы. — Какую?.. И ответ был мгновенным — почти ласковым. — Настю… Лариса резко распахнула глаза. Сердце ударило так громко, что будто треснули рёбра. — Н-нет… — выдохнула она. — Нет, нет… Этого я не сделаю. Этого не будет. Дом содрогнулся лёгкой вибрацией, как будто кто-то провёл пальцами по стенам. Голоса снова зашептали, но теперь их шёпот стал злым, протяжным, с издёвкой: — УБЕЙ. Лариса попыталась встать, но ноги были ватными. Она оперлась о стол. И вдруг её правая ладонь вспыхнула жгучей болью. — А-а!.. — она вскрикнула и отдёрнула руку. Но боль не ушла. На коже, прямо на внутренней стороне руки, медленно проступали буквы — будто кто-то раскалённым гвоздём выводил их изнутри, давя на каждую жилу. Она смотрела, широко раскрытыми глазами, как строчка выжигается: убей девчонку Буквы были красные, воспалённые, как свежий ожог. Лариса дрожала. Дыхание стало рваным, коротким. Она прижала руку к груди, но надпись осталась — горячая, пульсирующая, ужасающая. — Нет… — прошептала она. — Я не позволю… Я не дам вам… Не дам… Но голоса уже смеялись. Тонко. Хором. — Ты уже дала. Лариса не кричала — она взорвалась. Голос вырвался из неё так резко, будто кто-то рванул за внутренний рычаг, заставив звук сорваться с её горла, — хриплый, чужой, обгоревший. Комната вздрогнула. Даже тяжёлые бусы на стене тихо столкнулись, как маленькие костяные колокольчики. Ловец снов, который она плела для Татьяны, рухнул ей на колени, рассыпав пару перьев, словно ошеломлённая птица. — УБИРАЙТЕСЬ! — оглушительный вопль, и Лариса, будто отброшенная собственным криком, согнулась пополам, прижав ладони к вискам. — ПРЕКРАТИТЕ! Но голоса не ушли. Они шептали. Густыми, холодными нитями, из глубины черепа, из чёрного пространства за глазами. …слушай… слушай, Лариса… ты же хочешь помочь… хочешь… …сделай то, что нужно… …убей девчонку… — Нет… нет… — прошептала она, раскачиваясь. — Это не ваше… это не ваше право… Голоса засмеялись. Беззвучно — смех ощущался вибрацией в зубах, как будто кто-то проводил по ним ледяным когтем. И под слоем влаги — проявлялись буквы. УБЕЙ ДЕВЧОНКУ. — Нет… нет, нет, нет… — Она зашептала быстро, сбивчиво, словно пыталась собственным голосом перекрыть чужие. — Это ошибка. Это вы… это вы врёте… …убей девчонку… она помеха… она носитель… она… она… Звуки становились громче. Не шёпот — шелест сухих листьев, которые кто-то мнёт в тугие комки. Смешение голосов, будто десятки ртов говорят одновременно, каждый — своим тембром, своим ритмом. Комната вокруг словно дышала. Ткань на окнах колыхнулась от ветра, которого не было. В углу засверкало что-то тёмное, как влажный глаз. Лариса зажмурилась. — УБИРАЙТЕСЬ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! — выкрикнула она снова, уже сорванным голосом, рвущимся и хриплым. Голоса на мгновение стихли. В комнате повисла мёртвая тягучая тишина. Настолько плотная, что казалось — воздух застыл, испугавшись. И только через один-единственный тяжёлый удар крови, в тишину стеклянно прошептало: …мы уже внутри… Лариса распахнула глаза. На стене, где висели её защитные амулеты, один из них — старый символ из палок — треснул пополам. Словно предупреждение. Словно приговор. И жар на руке пульсировал — ровно в такт её страху. Лариса поднялась рывком — или попыталась подняться. Колени подкосились, и ей пришлось ухватиться за стол с вытертыми краями, чтобы не рухнуть снова. Дерево под пальцами было тёплым, как будто пронизано остатками страха, успевшего пропитать комнату. Она, шатаясь, добралась до кувшина. Вода внутри тихо плеснула, но даже этот тихий звук пронзил виски, словно удар. Лариса с трудом подняла кувшин, обеими руками, будто он весил каменную глыбу, и плеснула воду в стакан. Половина пролетела мимо. Она опустилась на стул, сгорбившись, прижимая холодный стакан к губам, и жадно сделала глоток. Вода оказалась ледяной, почти болезненной — но именно это позволило ей вернуть хотя бы тень ясности. Лёгкие жадно хватали воздух. Каждый вдох — как ржавый нож. Каждый выдох — как крохотный, бессильный всхлип. Когда дрожь немного отступила, она медленно, с осторожностью человека, который боится увидеть собственный разум сломанным, посмотрела на правую руку. Ту самую. Чистая. Абсолютно. Мягкая кожа, только немного покрасневшая от того, как сильно она её сжимала. Никаких букв. Никаких ожоговых линий. Лариса провела пальцем по коже — на всякий случай — и резко втянула воздух. Галлюцинация…? Она опустила руку на стол, не сразу осознав, что пальцы всё ещё цепенеют. Комната больше не дышала. Амулеты висели тихо. Тени вернулись в обычные места. Но ощущение… Ощущение того, что что-то только что стояло рядом, касалось самой глубины её сознания… Оно не уходило. Висело где-то у основания черепа, как невидимый отпечаток чужой ладони. Лариса снова сделала глоток воды. Руки тряслись. Стекло тихо звенело о её зубы. — Трясущаяся сумашедшая… — прошептала она, пытаясь улыбнуться, но губы дрогнули криво. Мысль, как иголка, проткнула сознание: Хорошо, что этого не видели Татьяна и Настя. Татьяна — мягкая, ранимая, едва удерживающаяся от рассыпания на куски. Настя — дерзкая, злая, но… ребёнок. Ребёнок, который скрывает страх под колючками, словно под ржавой проволокой. Если бы они видели, как Лариса валяется на полу, кричит в пустоту, спорит с невидимыми голосами… Если бы увидели эти безумные буквы на руке, которых уже нет… Они бы испугались. Слишком сильно. И, возможно, правильно. Лариса сжала стакан ещё крепче. Стекло хрустнуло. На мгновение показалось, что оно треснет. — Их не должно быть… — прошептала она. — Днём они не приходят… Но неуверенность в собственном голосе прозвучала громче любых голосов в голове. Входная дверь распахнулась так резко, что старые петли жалобно скрипнули, словно им тоже было страшно. В доме Ларисы этот звук всегда слышался особенно громко — стены здесь помнили слишком многое. Лариса вздрогнула так, будто кто-то дёрнул её за плечо. Стакан в её руке дрогнул, вода плеснула на стол. Сердце ухнуло куда-то в живот — несколько секунд она даже не могла повернуться. — Походу у Алёны с Серёгой действительно всё серьёзно. — прозвучал знакомый, раздражающе-бодрый, слишком живой голос. Настя. Лариса медленно обернулась. Девчонка стояла в дверях, как будто только что вломилась в чужую квартиру. Волосы у неё слегка растрёпаны, в глазах — усталость, перемешанная с самодовольной ехидцей. Она даже не вошла до конца, а просто застыла порогом, будто уже приготовилась бросить ещё какой-нибудь комментарий. — Господи… — выдохнула Лариса, прикрыв рот рукой, чтобы скрыть дрожь. — Настя… ты меня напугала. — Ага? — Девчонка прищурилась. — А чего ты такая бледная? Тебя будто… — она постучала пальцем по виску, — перепугало что-то. Лариса отвела взгляд, будто боялась, что Настя увидит на её лице следы голосов. Она всё ещё чувствовала их отголоски — тихие, шуршащие, словно чьи-то пальцы копаются в глубине её сознания. — Всё в порядке, — сказала Лариса слишком быстро. Почти резко. — Просто устала. Настя фыркнула, похлопала себя по карманам, будто проверяя — на месте ли всё её дерзкое настроение. — Ага, конечно, устала. — Она шагнула в комнату, оглядываясь. — А я думала, ты тут ритуалы какие-нибудь устраиваешь. Или… — Она вдруг широко улыбнулась. — Может, ты тоже решила кого-нибудь прикончить? Шутка. Глупая, грубая шутка. Но Лариса почувствовала, как её руки становятся ледяными. — Не говори так, — прошептала она. Настя на секунду замерла. Удивление проскользнуло по её лицу — ненадолго, но заметно. — Эээ… окей? Ты чего такая серьёзная-то? Лариса выпрямилась, пытаясь вернуть хотя бы видимость спокойствия. Она даже попыталась улыбнуться — натянуто, но достаточно, чтобы не выглядеть безумной. — Просто… — её голос сорвался, и она прочистила горло, — настроение странное. Не выспалась. Рано начала работать. — Угу… — Настя качнула головой. — А я думала, ты обрадуешься. У нас же новости! — Новости? — Лариса вцепилась в стакан так крепко, что кожа побелела. — Какие… новости? — Так сказала же. — Настя села на стул рядом, ногой покачивая воздух. — У Алёны с Серёгой, похоже, всё прям в сахарном сиропе. Он там дверь не открывал минут пять — видимо, у них там… ну… — она сделала грязноватый жест рукой и ухмыльнулась. — Творческий процесс. Слова ударили в воздух свежее, буднично — но в голове Ларисы что-то содрогнулось. Не из-за Сергея. Не из-за Алёны. А из-за невесть чего, шепчущего изнутри: девчонка… девчонка… девчонка… Она моргнула, резко выдохнула. — Настя… — начала Лариса, чувствуя, как внутри поднимается больной, липкий страх. — А ты… Ты давно здесь? Ты… ничего странного не слышала? Не видела? Настя закинула ногу на ногу, уставившись на неё как на чудачку. — Я? Нет. А должна была? — Просто… — Лариса сглотнула. — Иногда тут… сквозняки. И… шумы. Настя пожала плечами. — А. Ну, сквозняки у тебя вечные. Дом как будто дышит. Я тебе давно говорю — он creepy, но в прикольном смысле. Лариса едва заметно улыбнулась. Натянутой резинкой. Надломленной. Настя наклонилась вперёд, упёршись локтями в стол. — Ладно, Ларис, ты точно окей? Ты выглядишь так, будто только что разговаривала с призраками. Лариса замерла. Она боялась, что девчонка почувствует хоть тень правды. — Всё… в порядке. — выдохнула она, едва слышно. И только она успокоилась, как где-то в углу тихо — почти нечеловечески — прошуршало. Настя не заметила. Но Лариса вздрогнула всем телом. Стакан в её руке лязгнул о стол. Настя подняла бровь: — Ты точно в порядке?.. — Я же сказала, что в порядке! Лариса сама не поняла, как из её рта сорвался этот резкий, хлёсткий крик — будто не она говорила, а кто-то толкнул её изнутри. Слова хлестнули по комнате, как удар плёткой. Звук отразился от стен, будто дом сам вздрогнул. Настя отшатнулась на стуле — не испугавшись, скорее ошалев. Повисла тягучая, густая, почти осязаемая тишина. Та, что появляется после внезапной вспышки грома. Лариса осознала, что дышит слишком быстро, будто после долгого бега. Пальцы цеплялись за стакан так судорожно, что костяшки побелели. Она тут же отвела взгляд, будто боялась встретиться с глазами девчонки — боялась увидеть там что-то, что отразит её собственный страх. Настя медленно выпрямилась, моргнула, словно пытаясь стереть неожиданность. — Эй… полегче, ладно? — тихо, но не испуганно. Скорее осторожно. — Я ж просто спросила. Лариса закрыла глаза на секунду — ей нужно было хотя бы одно мгновение, чтобы собрать себя обратно. Её голос сорвался в шёпот: — Прости… я… — она сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. — Я не хотела. Она подняла взгляд — быстрый, виноватый, дрожащий. — Просто… ночь была тяжёлая. Настя медленно кивнула, уже не ерничая. В её лице появилось то странное взрослое понимание, которое иногда проскакивало у неё, когда она переставала быть колкой подростком — и вдруг становилась ребенком, который слишком много видел. — Ага… Понимаю. Тут у всех ночи тяжёлые. Она чуть наклонила голову, прикусив губу. — Но… Ларис… ты выглядишь так, будто сейчас в обморок грохнешься. Может, приляжешь, а? Или хочешь, я Татьяну позову? Лариса резко замотала головой, слишком быстро: — Нет! Не надо… — Почему? — Просто… не нужно тревожить её. Её руки дрожали. Настя это заметила — косой, пристальный взгляд скользнул по пальцам, которые всё ещё цеплялись за стакан. — Ты уверена? — осторожно спросила она. — А то ты… как будто… не в себе. Эти слова больно кольнули — слишком точно попали. Внутри Ларисы что-то болезненно шевельнулось, будто чужие мысли пытались снова просочиться. Она резко выдохнула, будто выталкивая их наружу: — Я в порядке. — На этот раз тихо, будто перемирие с самой собой. — Правда. Настя медленно поднялась, двигаясь аккуратно, словно рядом сидела раненая зверушка. — Ну… если что — ты скажи, ладно? Мы ж… — она запнулась, будто ей сложно давались такие слова, — мы ж не враги. Лариса улыбнулась — слабой, дрожащей улыбкой. Но впервые за последние минуты — настоящей. — Знаю, девочка. Знаю. Но когда Настя отвернулась, собираясь выйти, Лариса увидела боковым зрением, как в тени у шкафа что-то мелькнуло. Что-то тёмное. Тянущееся. Словно чужой силуэт втянулся обратно в темноту, почувствовав, что Настя ушла из зоны слышимости. Лариса сжала кулаки, чтобы пальцы перестали дрожать. Настя обернулась у двери: — Я потом зайду, окей? — Да… конечно. Дверь закрылась. Тишина стала какой-то неправильной. И лишь тогда Лариса позволила себе выдохнуть — медленно, с дрожью — словно выдыхала весь страх, который копился часами. Но тень в углу не исчезла. *** Сергей стоял посреди леса, с перекошенной физиономией, наклонившись над кустами так, будто собирался с ними серьёзно поговорить. Корзина — чужая, слегка перекошенная, но надёжная — висела на его локте. Он машинально перелопачивал ветви, раздвигал листья, но… Ни. Единой. Ягоды. Только какие-то сухие палки, комары и обида на жизнь. — Да что за… — он наклонился ниже, почти лёжа на земле. — Ау, ягодки? Где вы там? Выходите, я вас в корзинку… э-э… положу? Чёрт, звучит как угроза. Он поднялся и в сердцах посмотрел на небо, как будто жаловался лично сюжетной линии, что так над ним издевается. — Пиздец, — пробормотал он. — Они, блядь, сожрали всё, что ли? — Он вытянул руку и широкой дугой указал на пустые кусты. — Следы зверского преступления! Где доказательства, что тут вообще что-то росло?! Он обошёл круг, присел снова, переглянулся с каким-то подозрительно бодрым грибом. — Может, ты видел ягоды? — спросил он гриб с полусерьёзностью человека, чей рассудок уже потихоньку сдаёт позиции. Гриб промолчал, гад. Сергей тяжело вздохнул, выпрямляясь. — Ясно… Голодать будет Женёк, — сказал он вслух, качая головой. — И вот объяснить ему, что, мол, сорян, ягоды закончились, но гости же, блядь, дикие звери, всё сожрали… Он ж меня этим взглядом своим съест. Чёрным. Кошачьим. Мистическим, мать его… Он вспомнил, как Евгений вчера в образе Алёны чуть не рухнул от истощения. — Да ну нахрен… — Сергей устало упёр руки в бока. — Я что, теперь как батя в походе должен три часа бродить, чтобы найти одну дохлую земляничку размером с пупок муравья? Он прислушался. Лес шелестел, как будто смеялся. Настроение улучшилось незначительно, но он шагнул дальше — как охотник за сокровищами, только сокровища — мелкие и мягкие. И вдруг — ура! — он заметил маленький, жалкий, но всё же рубиновый блеск среди листьев. — О! Чудо! — выдохнул он. — Жмых позавчерашний, но сойдёт. Он бережно сорвал её, положил в корзину, посмотрел на результат… одинокую ягоду на дне. — Женёк, пора учиться ценить малое, — вздохнул Сергей. — Я тебе эту ягоду по праздникам выдавать буду, понял? Корзина глухо стукнула по его ноге, будто соглашаясь. Он продолжил собирать — теперь с видом человека, который принял свою судьбу: если уж мы живём в проклятом лесу, то хоть ягоды соберу достойно. Да и что ещё оставалось? Домой-то возвращаться без добычи — страшнее, чем ночью выйти к гостям. Сергей устало раздвигал какие-то очередные кусты, надеясь найти хоть что-то, напоминающее ягоду, как вдруг впереди мелькнуло нечто круглое, зелёное, и слегка свисающее, будто насмехающееся. — Неужели… неужели цивилизация? — выдохнул он и шагнул ближе. Перед ним стояла яблоня. Точнее, замученная, скрюченная, похожая на старуху с артритом яблоня, но всё же — яблоня. На ней болтались крошечные яблоки величиной с Серёгину терпимость — то есть маленькие и кислые. Он сорвал одно между пальцев, понюхал. — Эх… кислые, зараза, — сказал он. — Но зато натуральные. И, что важно, не пытаются меня сожрать. Это уже плюс. Он бросил яблоко в корзину рядом с единственной, жалкой ягодкой, что выглядела теперь ещё более одиноко. — Ничего, подружишься, — пробормотал он, обращаясь то ли к яблоку, то ли к ягоде. — Женёк у нас гурман, он оценит. Или притворится, что оценит. Не знаю, как у чудовищ с музыкальностью вкуса, но кислое он вроде любит. А может это от того, что у него всё кислое, даже настроение… Сергей нахватал ещё пару яблок — уже не разбирая, гнилое или просто выглядит как будто гнилое, — и бодро шлёпнул по стволу. — Спасибо, матушка-яблоня. Кислая ты, конечно, но в нашем положении — просто богиня урожая. Он развернулся и пошёл дальше, полагая, что, возможно, судьба сегодня к нему милостива, и ещё что-нибудь даст в корзину. И она дала. Через пару минут он буквально впечатался лицом в густой куст, усеянный блестящими чёрными ягодами. — Опааа… — протянул Сергей, отлипая от веток. — Ежевика! Охренеть, натуральная, настоящая, а главное — целая! Не пожёванная, не истоптанная, не проклятая… Ну ладно, последнее не факт, но выглядит бодро. Он протянул руку, аккуратно сорвал несколько ягод, понюхал. Ежевика блестела в утреннем свете, как драгоценности — только дешевле и безопаснее. Сергей блаженно выдохнул: — Женёк, братан, угощу тебя таким деликатесом, что ты потом сам меня жрать не станешь. Наверное. Он уже вовсю набивал корзину, чувствуя себя почти героем деревенской РПГ: задание выполнено, награда — гордость и кислые фрукты. И впервые за всё утро он подумал, что жизнь в этом месте — может и не сахар… но определённо — ежевика. Сергей брёл уже минут двадцать, чувствуя себя то ли лесным следопытом, то ли отчаявшимся домохозяином, отправившимся за продуктами в карантинную зону. Корзина тихо побрякивала яблоками и ежевикой, а он всё приговаривал: — Так… осталось найти только мёд, бекон, триггер на сюжетный поворот и можно устраивать пикник, ага… Лес постепенно густел, листья царапали рукава, корни цепляли ноги. Сергей уже собирался признать поражение природе, как вдруг нос улавил еле заметный, но знакомый аромат. Сначала он подумал, что ему мерещится. Потом — что это, возможно, запах собственной надежды, тихо умирающей. Но нет. Там, впереди, между двух кривых берёз, виднелось то самое. — Да ладно… — Сергей приложил ладонь ко лбу, щурясь. — Смородина?.. Прямо настоящая, чёрная, круглая, щуплая, как моя зарплата в прошлом мире? Он подошёл ближе. На кустах висели крупные тёмные ягодки, такие сочные, что хотелось их сфотографировать и отправить кому-нибудь на зависть… если бы здесь вообще работал интернет. — Вот это я понимаю — удача! — сказал он, чуть ли не разговаривая с кустом. — Спасибо тебе, природа. Сегодня ты решила не издеваться. Или… пока. Он осторожно сорвал пару ягод, сунул в рот и тут же скривился. — Мм… ммм… — выдавил он. — Кислее, чем жизнь Евгения. Но пойдёт, пойдёт. Главное — натурально. Да и ему понравится, стопудово. Он же кислое как конфеты жрёт. Я, конечно, не эксперт по гастрономии монстров, но, судя по тому, что он сожрал Алёну… — Сергей остановился. — Ладно, чёрт, плохое сравнение. Но ягоды он ест, это точно. Корзина наполнялась медленно, но уверенно, а настроение Сергея росло почти пропорционально. — Вот теперь точно не пропадём, — бормотал он. — Принесу это Женёк — и пусть скажет, что я ничего полезного не делаю. Я, между прочим, обеспечиваю нашего… эээ… квартиросъёмщика витаминами! Да я герой! Я кормилица! Я… Куст задел его за плечо. Сергей дёрнулся. — Не-не-не, ты меня не напугаешь, — сказал он кусту, отступив на шаг. — Зубов у тебя нет, значит, ты пока в моём списке безопасных. Смородины набралось прилично. Корзина начинала выглядеть так, будто её наполнял человек, а не отчаявшийся турист. — Ну всё… можно возвращаться, — сказал он удовлетворённо, поднимая её двумя руками. — Женя, готовься. Я принёс тебе витамин С, кислый характер и немножко любви. Последнее — случайно. Он развернулся и зашагал назад по лесу, чувствуя себя победителем… Пусть и победителем над кустами. Сергей шёл по тропе, подпрыгивая под тяжестью корзины, полной кислых сокровищ. Настроение у него было почти весёлое: смородина жива, ягоды набраны, яблоки — ну… тоже существуют. Можно считать, что добыча удалась. Он даже хмыкнул, вспоминая, как Дэниэль с трагическим выражением лица вручал ему корзину, словно отправлял в последний путь. «You be careful, окей?» — говорил тот. «I will not bury you, дружище». Сергей тогда отмахнулся, но теперь, шагая обратно, чувствовал себя каким-то героем комедийного похода. Он произнёс это почти гордо, даже остановился, чтобы поправить лямку корзины. Но стоило ему снова сделать шаг, как что-то в лёгком настроении оборвалось, будто кто-то неуловимо переключил музыку внутри головы. Сначала появилась тишина. Не обычная лесная, а глухо-пустая, заваливающаяся на уши. Даже ветер исчез — как выключили мир на секунду. Сергей замер. Слева между деревьями мелькнуло движение. Он резко повернулся. И увидел… Алёну. Она стояла, как будто живая, чуть наклонив голову, длинные рыжие волосы хлестали по плечу, а майка с бессовестным вырезом была той самой — бордовой. Улыбка — знакомая, быстрая, теплая, обольстительная. — Серёжа… — протянула она нежно, почти игриво. У Сергея дрогнули пальцы. Корзина качнулась. — Чёрт… — выдохнул он, — не… ты же… Алёна шагнула ближе. Лес словно подался вместе с ней — стволы чуть изгибались, тени шли за её движением, как волны. — Ты долго, Серёжа, — её голос становился чуть шероховатым, словно проходит сквозь ржавые трубы. — Слишком долго… Он сглотнул. — Я… я не знал. Я пришёл как мог. — Поздно… — мягко повторила она, улыбаясь шире. — Слишком поздно. И улыбка треснула — буквально. Кожа вокруг губ разошлась тонкими, чернильными трещинами. Глаза стали глубже, темнее, как пустые воронки. Сергей отступил, чувствуя, как его сердце ударяет всё быстрее. — Это не ты. Этого нет. Алёна приблизилась так, что он почувствовал холод — не ветер, не воздух, а будто ледяную пустоту от открытого погреба. — А зачем закопал, Серёжа? — прошептала она. — Или ты думаешь, я не чувствовала, как земля падала мне на лицо? Сергей выдохнул резко, болезненно, словно его ударили под рёбра. — Прекрати… Я… Я сделал, что… должен был. И я никому ничего… не хотел… — Врать? — перебила она, склоняясь к нему. Её волосы тронули его плечо, но он ничего не почувствовал — ни тяжести, ни тепла. — Ты врёшь им, Серёжа. И врёшь себе. Теперь позади неё между деревьями дрожали тени — вытянутые, перекошенные, напоминающие людей, только слишком высоких, слишком тонких. Они пульсировали, как дыхание зверя. Сергей отступил ещё на шаг. — Ты не Алёна. Это просто… дерьмовый лес. Она расправила плечи, и черты её лица стали меняться — словно кожу натягивали и отпускали, растягивая улыбку в неестественную ширину. — Но я знаю, что ты должен был прийти раньше. Знаю, что ты чувствуешь. И знаю… — она наклонилась так близко, что её глаза были прямо у его глаз, бездонные, провальные, — что ты боишься сказать им правду. Сергей закрывает глаза на секунду — и в следующую их распахивает. Но Алёны уже нет. Лес снова звучит. Тихо, но живо. Ветви качаются. Где-то щёлкает ветка. Обычный мир. Сергей стоял посреди тропы, тяжело дыша, держась обеими руками за корзину — будто та могла удержать его от падения. Он шепнул вслух, почти неслышно: — Не ей я врал… Себе. Себе я врал, Алёна. И быстро пошёл дальше, не оборачиваясь, чувствуя, как неприятный холод в позвоночнике не исчезает, а будто ползёт выше и выше. Лес постепенно редел, впереди уже мелькали знакомые очертания домов, но чем ближе он подходил к людскому свету, тем мрачнее становилась его тень изнутри. «Когда-нибудь это всплывёт.» Мысль появилась тихо, почти шёпотом, но так чётко, словно кто-то произнёс её у самого уха. Сергей сжал зубы, не желая слушать, но слова уже разворачивались, распускаясь, как чёрные цветы. Когда-нибудь узнают. Про Алёну. Про Женю. Про то, что случилось в ту ночь. Сергей остановился, втянул холодный воздух, будто пытался заглушить жар в груди. Ветер чуть тряхнул деревья, и на землю посыпались листья — тихо, мягко, как падение чьих-то шагов с неба. Он оглянулся — резко, почти дернувшись. Вроде никого нет. Но ощущение наблюдения не исчезало. Оно висело чуть позади, как собственная тень, только тяжёлая, давящая, неестественно близкая. «А если узнают?» Сцены всплывали одна за другой: лицо Татьяны — потрясённое, бледное, с расширенными глазами; Настя, сжимающая кулаки, сразу ищущая, на кого броситься; Лариса — холодный взгляд, который почему-то будто умеет видеть глубже, чем должен человек. И Евгений… Бледный, дрожащий, со своими пустыми чёрными глазами, которые иногда казались почти человеческими. Почти. Сергей резко провёл рукой по лицу, будто хотел стереть липкую, вязкую вину. — Да никто не узнает, — сказал вслух. Но голос вышел глухим, хриплым. — Пока… Пока я рядом. Пока я сам… Фраза повисла незавершённой. Он не знал, что хотел сказать. И от этого стало хуже. Потому что правда всегда находит путь наружу. Она просачивается — через взгляды, через оговорки, через случайные совпадения. Она поднимается из земли, даже если её закопать глубоко. Очень глубоко. — Алёна… — прошептал Сергей, закрывая глаза. И тут позади него, где лес сгущался в серую стену, ветер словно произнёс её имя в ответ — едва слышно, как дыхание: …Алёна… Сергей вздрогнул так, что едва не выронил корзину. Он ускорил шаги, почти перешёл на бег. Хотелось как можно скорее выйти к людям, к дневному свету, к шуму — к чему-то, что будет громче этого внутреннего шепота. Но с каждым шагом он понимал: правда не исчезла. правда не осталась в лесу. правда шла за ним. И рано или поздно — она догонит. Сергей только-только вывалился из тёмной кромки леса, будто сам лес пытался его удержать за воротник и вернуть обратно. Он уже почти почувствовал запах домов, земли и чего-то человеческого, как вдруг сбоку раздалось бодрое, совершенно неуместное: — Hey! Сергей вздрогнул так, что корзина едва не вылетела из рук. Он резко обернулся — и увидел Дэниэля, который стоял посреди своего «огородика», больше похожего на перепуганное кладбище овощей. Грузин держал рыхлитель как меч, колыхал оранжевой курткой, повязанной на плечах, и выглядел так, будто пытался заклинить землю силой акцента. — Чё орёшь, блин? — проворчал Сергей и выдохнул, будто его застукали за чем-то стыдным. Дэниэль подбежал ближе, раскрыв глаза ещё шире обычного, а они у него и так были как у испуганной совы. — You… you look like you run from murderer! Он замахал рыхлителем. — Или к нему! Кто таме за табой был? Кто? Что видил? — Никого я не… — Сергей осёкся, потому что попытка соврать провалилась даже перед самим собой. Он кашлянул. — Просто… лес, нервишки, всё такое. Не твоё дело. Дэниэль склонил голову набок, как любопытный попугай. — Ааа, ok. Просто лес. Опасней лес, где ночю монстры, кров, кишьки… small problem, да? Very relaxing. — Щас как дам тебе relaxing… — буркнул Сергей, но без злости. — Ягоды вот собирал. Иначе зачем я у тебя корзинку просил? Забыл? Он поднял корзину. Внутри — скромная горсть всего подряд: смородина, пара кислых яблочек, ежевика, что-то подозрительно похожее на недозрелые плоды неясного происхождения. Дэниэль наклонился, посмотрел, перекрестился. — Holy shit… Ты это есть будешь? — Ну да. — Сергей фыркнул. Дэниэль выпрямился, а брови его поднялись так высоко, будто пытались добраться до небес за объяснениями. — Хуже уже не будет. — Сергей пожал плечами. Дэниэль хотел что-то сказать, но заметил выражение лица Сергея — напряжённое, тяжёлое, будто тот держал что-то внутри, что грызло его изнутри — и на миг замолчал. Секунда висела в воздухе. — Эй… — тихо сказал он уже без шутки. — Ты точно ок? Сергей отмахнулся. — Да в норме я. Просто… прохладно. Лес давит. Ягод мало. Ты ещё со своим "hey!" чуть меня в могилу не отправил. У Дэниэля снова включился привычный режим «мало понимаю — много говорю». — Ok! Sorry! Я проста думал, ты нужаешся в help! Или screaming! Или… ну… therapy, maybe? — Да иди ты в свой огород, — Сергей наконец хмыкнул, напряжение чуть отпустило. — Я пойду домой, пока никто не решил, что меня очередной раз жрут. — Ок! — радостно кивнул Дэниэль. — Если што, крИчи! Толька не так громка, я пугаюс быстра. — Да уж заметно, — пробормотал Сергей и пошёл дальше, чувствуя, как напряжение и вина снова крадутся за ним, хотя теперь — хотя бы с лёгким привкусом смешного. *** Евгений спал — если это вообще можно было назвать сном. Он не лежал, не сидел, не свернулся клубком, как делают люди, пытаясь найти остатки тепла и безопасности. Нет. Он стоял, прислонившись затылком к холодной стене, будто был подвешен невидимыми нитями, удерживающими его тело от падения. Руки безжизненно свисали вдоль длинного худого корпуса. Пальцы — бледные, застывшие — напоминали мёртвые древесные корни. Но дело было не в том, как он спал. А в том, каким он становился. Полутёмная комната едва освещалась узкой полосой света, пробивающейся сквозь два неплотных стыка в занавеске. Тени колыхались, словно дышали. И в этих тенях, в этой зыбкой полумгле проступало то, что Сергей никогда не видел полностью — истинная природа гостя. Лицо Евгения будто растворилось, утонуло, стало слишком гладким и слишком неправильным. Губ не было. Челюсть исчезла в привычном смысле. Вместо неё вдоль всей нижней части лица расходились ряды — слишком ровные, слишком узкие, слишком многочисленные — острых белёсых зубов, как у глубоководных существ, которым не нужны формы, только функция: рвать, хватать, удерживать. Когда он выдыхал, из этого жуткого зева выходил тихий, влажный звук, словно он дышал морской водой. Но глаза… Глаза были хуже всего. Они стали малыми — двумя блестящими, блуждающими бусинами в податливой, будто влажной, коже. Они не помещались в ту человеческую форму, которую он обычно носил. Они будто прятались в глубине черепа, пытаясь не смотреть наружу — или наоборот — пытаясь увидеть больше, чем позволяет человеческое зрение. Тело дрожало. Может, от холода. Может, от бессознательной природы существа, запертого между двух миров. Он не видел снов. Не мог. Гостям не снилось ничего — ни прошлого, ни будущего, ни страха, ни утешения. Внутри их сна была лишь темнота. Чёрная. Глухая. Бездна, в которой сам Евгений растворялся, как точка. Стоя у стены, он выглядел так, будто уже принадлежал этой бездне наполовину. И всё же — в нём оставалось что-то неправильно человеческое. Жило — против всех правил его вида. Но сейчас это было едва заметно. Сон забрал остатки человеческой маски. Комната превратилась в убежище чудовища, что спит стоя, будто боится упасть… или наоборот — боится проснуться. Сергей вошёл в дом, пыхтя так, будто тащил с собой не корзину с ягодами, а весь проклятый лес целиком. Дверь за ним хлопнула с тем же унылым вздохом, с каким старики в городке опускались в кресло после тяжёлого дня. — Так, — буркнул он, глядя на корзину, будто подозревал её в заговоре, — теперь всё это мыть надо, пока Женя дрыхнет в своей комнате. Корзина стояла на столе невинно, даже немного гордо — ежевика, смородина, кислые яблоки размером с кулак двенадцатилетнего ребёнка. Сергей закатал рукава, при этом что-то пробормотав себе под нос о том, что его жизнь когда-то включала пиво и телевизор, а не собирательство фруктов для ночного монстра. Он открыл кран — вода зашипела, плюнула ржавчиной, потом нехотя потекла ровной струёй. — Ну, привет, цивилизация, — вздохнул он и начал полоскать яблоки. — Не зря мучился. Буду хоть немного спокоен, что ночью не сожрут. Он поставил одно яблоко под воду, и оно тут же выскользнуло у него из рук, отскочило от раковины и со звуком тук-тук-тук укатилось под стол. Сергей проводил его взглядом, полным недоверия. — Ага, отлично. Даже яблоки от меня бегут. Всё как в жизни. Он нагнулся, поймал беглеца, поднялся, ударившись макушкой о край стола. — Да чтоб тебя… — он выдохнул сквозь зубы, потрогал голову и продолжил мыть ягоды. — Интересно, я вообще жив буду к ночи? Или Женёк проснётся, посмотрит на меня и скажет: "О, Серёга, ты сегодня прекрасно мучишься, так аппетитнее". Он фыркнул, засыпая смородину в миску. — Хотя… может, моё мучение для них как специя… Блядь, не думать об этом. Серёга, не думать! Он шумно выдохнул, отряхнул руки и посмотрел на аккуратно промытые ягоды. — Ну… всё. Накормим чудовище. Может, даже спасибо скажет… хотя бы хмыкнет. Сергей поставил миску на стол и гордо посмотрел на результат своей работы, как будто только что совершил акт героизма. — И это, — сказал он вслух, — официально самый странный день в моей жизни. А ведь я жил с женой… и то проще было. Он вздохнул. Подумал. И всё-таки усмехнулся краешком губ. Тихо. Человечно. Будто этим смехом сам себе говорил: "Держись, Серёга, хуже уже было… наверное". Он присел на край стола и на минуту замер — словно кто-то выключил в нём звук, а вместе с ним и весь привычный поток ругательств, раздражений и бытовых мыслей. Мысль о жене пришла так тихо, так внезапно, что сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Как будто внутри него кто-то осторожно тронул за ниточку, давно пылившуюся в глубине памяти. Сергей опёрся локтями о колени, глядя в одну точку на полу. В груди защемило — не остро, не мучительно, но так... давяще, как тупая заноза, которую он носил годами, но научился игнорировать. «Жена… чёрт…» Он выдохнул — медленно, почти со стоном. Сколько времени прошло? Годы. А ощущение будто вчера: как она стояла в дверях кухни, с тихой улыбкой, пряча усталость; как терпеливо слушала его пьяные метания; как всё в ней постепенно… растворялось. А он — не замечал. Или не хотел. — Дура… — тихо произнёс он, но голос дрогнул. — Дура, что терпела. Он провёл ладонью по лицу — грубо, будто хотел стереть непрошеные воспоминания, но они только всплывали ярче: её волосы, тёплая ладонь, тихий голос… и тот последний день, последняя ночь. — Прости… — прошептал он, едва слышно, так будто стеснялся, что кто-то может услышать, даже в пустом доме. — Если бы можно было… хоть чуть раньше понять… Он сглотнул. Горло сжалось. Жена не появлялась в его памяти давно — он сам её туда не пускал, запирал за всех этих гостей, кровь, страх, постоянные попытки выжить. Но сейчас… сейчас её образ был такой ясный, будто она стояла за его спиной. И от этого стало особенно больно — потому что он знал: если бы она увидела его сейчас, живущего с существом, которое вчера убило женщину… она бы не узнала его. Или — наоборот — узнала слишком хорошо. Сергей провёл рукой по столу, словно ища опоры. — Я… стараюсь, — сказал он едва слышно, как будто это было признание, адресованное ей. — Честно. Стараюсь быть человеком. Хоть иногда. Он снова взглянул на миску с ягодами — странный символ его новой жизни — и усмехнулся, но печально, почти обречённо. — Вот докатился, Маринка… — прошептал он. — Ягоды мою монстру. Можешь гордиться. Но улыбка погасла. Вместо неё осталась только тишина. И чувство, что что-то мягкое, тёплое и очень нужное когда-то было рядом — и уже никогда не вернётся. Он сидел так ещё долго, пока вода в раковине не превратилась в тонкую капающую струйку. А потом медленно поднялся и тяжело выдохнул — будто возвращался не в комнату, а в реальность, которая давила куда сильнее, чем воспоминания. Сергей стоял, опершись ладонями о край раковины. Вода давно перестала шуметь, но он всё ещё смотрел на то место, куда только что складывал вымытые ягоды, будто пытался разглядеть в металлическом блеске хоть какое-то объяснение — себе, жизни, случившемуся. И вдруг, едва слышно, почти шёпотом, будто боясь услышать собственные слова, он произнёс: — Может это всё… чистилище? Его голос прозвучал странно — глухо, будто прошёл через груду камней в груди. Он выпрямился, но движения были резкими, неловкими — тот момент, когда человек пытается отогнать мысль, но она не желает уходить. Сергей прошёл пару шагов по кухне, потом остановился, прижал пальцы к вискам. Чистилище. Слово, которое раньше бы заставило его усмехнуться. Или выругаться. Но сейчас — прозвучало слишком логично. — За всё… — пробормотал он. — За всю эту хрень, что сотворил… за то, что не берёг… не ценил… Он словно боялся произносить имя жены. Будто это могло сломать его окончательно. — Может… — он провёл рукой по затылку, будто проверял, жив ли ещё. — Может, мы все здесь… за что-то расплачиваемся. В груди кольнуло — больно, но честно. Лес, ночные твари, смерть, ложь, страх, вина, постоянная беготня по кругу — словно кто-то построил для них персональную ловушку, где каждый шаг отзывается старой ошибкой. — И я… — он выдохнул, будто этот выдох стоил ему сил. — Я, похоже, здесь надолго. Он присел, опёршись спиной о шкаф, и прикрыл глаза. Больше не боялся тишины. Она в этот момент звучала как признание. Может, и правда — это место создано, чтобы ему не забывать. Ни жену. Ни Алёну. Ни всех тех, кого он не удержал, не спас, не понял. — Если это чистилище… — прошептал он едва слышно, — то, может, хоть заслужу когда-нибудь шанс выйти. Хоть маленький. Он не знал, слышит ли его кто-то. Но впервые за долгое время говорил искренне. И от этого на душе стало ещё тяжелее… но честнее. *** В тусклом свете лампы, мерцающей под потолком клиники, тени на стенах казались живыми — длинными, изломанными, будто тянулись друг к другу, чтобы заполнить пустоту, которую не могли заполнить люди. Валентин сидел на старом металлическом стуле возле импровизированной койки, где лежала Татьяна. Его спина была сутулой, словно под тяжестью не только возраста, но и долгих бессонных ночей, тревог и бессилия. Он по-стариковски тер пальцами переносицу, будто пытаясь стряхнуть из головы накопившийся туман из усталости и вины. Татьяна лежала неподвижно, только пальцы правой руки едва заметно играли складками покрывала — нервная привычка, единственное, что выдавало её внутреннюю бурю. Глаза у неё были красные, почти стеклянные. Валентин тихо спросил, стараясь не тревожить лишний раз, словно боялся разрушить хрупкое равновесие между плачем и тишиной: — Тебе уже лучше? Она не сразу ответила. Повернула голову к нему — медленно, как больной человек, которому даже малейшее движение даётся через усилие. — Если быть максимально честной… — выдохнула она, — то нет. Голос прозвучал почти ровно, но в этой ровности было что-то пугающее. Не спокойствие, а усталость, когда слёзы уже высохли, а силы — нет. — Но, — продолжила она, криво улыбнувшись, — радует, что успокоительных у тебя предостаточно. Она чуть приподнялась на локтях, чтобы удобнее глядеть на него, и добавила с горькой игрой в голосе: — Я твой постоянный пациент и клиент. Жаль, не разбогател за счёт меня. Старик посмотрел на неё поверх очков, и его взгляд смягчился — чуть-чуть, едва заметно, но всё же достаточно, чтобы увидеть: эта нехитрая шутка сделала ему больно и приятно одновременно. Больно — потому что она шутила, чтобы скрыть трещину в душе. Приятно — потому что в её словах всё ещё была жизнь, пусть и обугленная. — Радует, что ты шутишь… — сказал Валентин тихо. Он улыбнулся ей усталой, тёплой улыбкой, улыбкой человека, который видел слишком много ночей, когда люди переставали шутить навсегда. Но даже в этой улыбке была тень. Он понимал: её раны глубже, чем те, что лечат успокоительными. И всё же — он был рядом. Он сидел здесь, в этом маленьком, пахнущем лекарствами и страхом помещении, потому что иногда единственное лекарство — это кто-то рядом. Татьяна откинулась на подушку и закрыла глаза, но уголок её губ всё ещё держал ту самую полушутку-полуболь. Валентин перевёл взгляд на свои руки — старческие, с дрожащими пальцами, лишённые инструментов, которые когда-то давали ему власть спасать. Теперь он мог только быть с людьми. И иногда — этого хватало. Иногда — нет. Но сейчас, в этой тихой, выцветшей комнате, где сердце Татьяны билось едва-едва, а его собственное — тихо, но упрямо, — было хоть что-то похожее на тепло. Татьяна смотрела в потолок, как будто на нём могла быть правда, которую она ждала. Она дышала неровно — так дышат люди, которые слишком долго молчали. — Валентин… — тихо произнесла она, не поворачивая головы. Он поднял взгляд от своих дрожащих рук, ожидая очередной шутки, очередной попытки облегчить атмосферу, но увидел только напряжение. Настоящее, обжигающее. — Скажи… — её голос дрогнул. — Если бы у тебя была возможность спасти всех, но для этого нужно было бы… убить всех… ты смог? Слово убить пронзило воздух, как нож. Валентин замер. На секунду даже дыхание остановилось. Он понял сразу — слишком хорошо, слишком ясно. Эта фраза была не о нём. И не о тех, кто здесь. Она по-прежнему разговаривала с тем, кто был у неё раньше. С мужем, который потерялся в собственном страхе и в попытке сделать как лучше — разрушил всё. Татьяна медленно повернула голову, глядя на него с болезненной, отчаянной просьбой. В её глазах было то самое: скажи мне, что он был не чудовищем. Скажи, чтобы я могла дышать дальше. — Только скажи честно… — прошептала она. Старик глубоко вдохнул, наклонился вперёд, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Его плечи дрожали. Он был врачом — человеком, который спасал жизни, а не отбирал их. Но вопрос был не о его профессии. Он был о человечности. О грани, которую один человек уже перешёл. — Татьяна… — начал он тихо, ощущая, как горло сжимается. — Честно? Она кивнула, даже не мигая. Словно от этого ответа зависело не просто её понимание — вся её дальнейшая способность жить. Валентин отвёл взгляд, глаза на мгновение затуманились тяжёлыми, горькими воспоминаниями. Он видел смерть — много. Но всегда находил оправдание: болезнь, случай, судьба. Убийству он оправдания не находил никогда. — Нет, — сказал он наконец. Слово упало между ними, как камень в холодную воду. — Я не смог бы, — продолжил он, с трудом подбирая слова. — Даже если бы мир рушился. Даже если бы все умоляли… Я… не смог бы поднять руку на тех, кого хочу спасти. Татьянино лицо дрогнуло. Не от разочарования — от признания. От того, что она услышала то, чего боялась. — Так значит… — прошептала она, и губы её задрожали. — Он… не был прав? Валентин поднял взгляд. Его глаза были мягкими, но полными боли. — Он был испуган. Сломлен. Он видел угрозу там, где не было выхода… и выбрал путь, который счёл единственным. Но прав… — он покачал головой. — Прав — нет. И Татьяна закрыла глаза. Молча. Слеза скатилась по её щеке, тихо упала на подушку. Она не рыдала, не билась в истерике — просто лежала, как человек, которому показали рану, давно гнойную, но которую она до сих пор пыталась прикрыть руками. Валентин протянул руку и осторожно коснулся её плеча — почти несмело, как будто боялся причинить боль. — Ты не несёшь его грех, — сказал он мягко. — И тебе не нужно искать оправдание тому, что нельзя оправдать. Татьяна судорожно вдохнула, будто только что вынырнула из глубокой воды. И в этой маленькой, холодной клинике стало ещё тише — настолько, что было слышно, как бьются два сломанных сердца, стараясь продолжить. Лампочка под потолком, единственный источник света, дрогнула — будто от тяжёлых слов, которые ещё только собирались прозвучать. — Знаешь… — тихо начал Валентин, осторожно, словно чувствуя, как любое неверное слово может сломать хрупкую равновесие комнаты. — Раз уж мы застряли здесь, нужно… — он вздохнул, подбородок дрогнул, — искать и плюсы. Татьяна медленно повернула к нему голову. В её взгляде не было злости, только усталое непонимание. — Плюсы? — голос её звучал хрипло. — Тут? Валентин кивнул. Он даже не пытался делать вид, что уверен в своих словах. Он говорил не как человек, который знает ответы, — а как тот, кто отчаянно пытается удержать другого от падения в пропасть. — Понимаю, мои слова звучат… неприятно, — он горько усмехнулся. — Может, эгоистично. Может, даже жестоко. Но что нам поделать? — Он развёл руками. — Мы заперты здесь. Все. Татьяна отвернулась к стене, зажмурилась, словно его слова резали кожу. — И какой, скажи, может быть плюс? — спросила она глухо. — Какой? Когда змеи под кожей ползают от ужаса. Когда ночь — как ожидание приговора. Когда ты засыпаешь и молишься… чтоб не проснуться? Валентин медленно поднялся и сделал шаг к окну. Поставил ладони на холодное стекло. На секунду показалось, что он дрожит. — Может… — выдохнул он. — Плюс в том, что мы всё ещё живы. Татьяна рассмеялась — резко, сухо, нервно. Смех вышел больше похожим на всхлип. — Живы? Это жизнь? Он не обернулся. Только закрыл глаза, позволяя её словам пройти сквозь него. — Да. Это жизнь, — сказал он тихо. — Уродливая, жестокая, бессмысленная. Но… — он сжал пальцы в кулак, — пока мы живы, мы имеем право надеяться. Хоть немного. Хоть глупо. Татьяна отвернулась от стены и снова посмотрела на него. В её глазах мокро блеснул свет лампы. — А если надежда сделает только хуже? — спросила она, едва слышно. — Если она… обманет? Как всё? Валентин медленно обернулся. Его старые, уставшие глаза встретили её взгляд — честно, открыто, без фальшивой улыбки. — Тогда мы хотя бы скажем, что пытались, — его голос дрожал, но он продолжал. — Что не сдались. Что боролись за смысл, даже когда смысла не было. Татьяна сглотнула. Слеза дрогнула на ресницах. — Валентин… — прошептала она. — Мне страшно. — Мне тоже, — признался он, впервые в этом месте чувствуя себя не врачом, а человеком. — Но пока мы здесь — ты не одна. И я тоже не один. Татьяна медленно спустила ноги с кушетки, словно каждая косточка отзывалась глухой болью. Комната будто стала холоднее, когда она поднялась — или это просто тень, что лежала в её взгляде, растянулась по стенам. — Пожалуй, я пойду, — сказала она негромко, и голос её прозвучал так, будто слова давались ей с трудом, словно приходилось тянуть их через вязкий мрак. Валентин поднял голову. Его глаза были усталыми, но внимательными — он смотрел не просто на пациентку, а на человека, которого боялся отпустить в тёмный город. — Ты уверена? — мягко спросил он. — Можешь переночевать тут, это не проблема. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слишком слабой, почти невидимой — скорее жестом надежды, чем утешения. Татьяна покачала головой. Волосы слиплись, упали на лицо — она нервным жестом убрала их за ухо, вздохнула. — С детства больницы не люблю, — сказала она, пытаясь пошутить, но голос её дрогнул. — Но спасибо за предложение. Она встала окончательно, опираясь рукой на край металлической тумбочки. На секунду покачнулась — будто стены поплыли перед глазами, но выпрямилась, сделала глубокий вдох и умело скрыла слабость. — К тому же, — продолжила она, — Лариса с Настей наверняка беспокоятся. Имя Насти прозвучало как что-то колкое, тревожное. Валентин это почувствовал: морщины на его лице сжались, в глазах мелькнула мысль, тяжелее обычной заботы. — К слову… — произнёс он медленно, словно подбирал каждое слово, — уговори Настю прийти ко мне. Татьяна приподняла бровь, пытаясь понять мотив. — Я беспокоюсь за её состояние зубов, — наконец сказал Валентин, вздыхая, почти виновато. В другой ситуации это прозвучало бы смешно. Но сейчас — было странно тревожно. Татьяна выдохнула через нос, чуть улыбнулась краешком губ. — Она смеётся, когда нервничает, — объяснила она, но взгляд её всё равно потяжелел. — Я попробую. Хотя не уверена, что она меня послушает. — Попробуй, — тихо повторил Валентин, словно от этого зависело больше, чем просто осмотр рта подростка. Татьяна обернулась на дверь. Она шагнула к выходу и остановилась, слегка приоткрыв дверь. — Валентин, — сказала она, не поворачиваясь. — Спасибо. За то, что… выдерживаешь нас всех. Он слабо махнул рукой. — Так и живём, — сказал он, пытаясь звучать легко. — Ты не забывай: если что-то станет плохо — снова приходи. Хоть среди ночи. Но лучше так жизнью не рискуй. Она кивнула — тихо, почти незаметно. И вышла. Когда шаги Татьяны затихли в коридоре, клиника вновь погрузилась в тягучую, почти физическую тишину. Она висела в воздухе, как плотный туман, заполняя собой каждую щель, каждый угол, напоминая о том, что городок — не просто место, а замкнутый сосуд, где время и надежда давятся в тесноте. Валентин стоял посреди комнаты, ссутулившись так, будто на его плечи кто-то положил невидимую плиту. Он медленно снял очки — руки дрожали. Настолько, что стекла в оправе тихо звякнули друг о друга. Он провёл ладонями по лицу, закрывая глаза, и выдохнул — длинно, глухо, словно выпуская воздух из рваной грудной клетки. Ему казалось, что он должен быть опорой. Столпом рассудочности. Человеком, на которого все смотрят и думают: «Ну если уж Валентин не сломался — значит и мы сможем». Но сейчас внутри всё кипело так, что он едва не сорвался в хриплый крик. Горло сжало, челюсть свело, и если бы он чуть сильнее вдохнул — вышел бы звук, полный отчаяния, злости и бессилия. Но он удержал его — привычно, мучительно, так, как держался последние месяцы. Он опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом, наклонился вперёд и упёрся локтями в колени. Руки сжались в кулаки — пот выступил на костяшках. Внутри звучали мысли, как набат: «Мы застряли. Мы медленно сходим с ума. А я должен лечить их всех — разговором, таблеткой, улыбкой. Но кто вылечит меня?» Он попытался сделать глубокий вдох — но вместо облегчения в груди разлилось болезненное жжение. Страх. Настоящий, сырой, животный страх, который он запрещал себе признавать. Он представил, как Татьяна идёт по пустым улицам — и вздрогнул, словно её могла настигнуть тьма именно сейчас, в ту самую минуту. И как Настя, резкая, нервная, прячущая панику за сарказмом… могла в любой момент оказаться под ударом судьбы, безумия, гостей или чего-то ещё — того, о чём он даже думать боялся. Валентин сжал виски пальцами, будто пытаясь удержать голову, чтобы она не раскололась от напряжения. Стены вокруг него дрожали в воображении, как будто клиника дышала — тяжелым, больным дыханием. Его собственным. Больниц он не боялся. Но сейчас он боялся самого себя — того, что однажды не выдержит и сорвётся. Закричит. Рухнет. Затеряется. Оставшись в пустой комнате, он впервые за долгое время позволил себе слабость: сжал лицо ладонями и тихо, почти беззвучно всхлипнул. Один-единственный раз. Дал себе это право, как таблетку, которую назначил сам себе. Потом выпрямился. Вытер глаза. Глубоко вдохнул, возвращаясь в образ спокойного, уверенного Валентина — того, которого люди хотели видеть. Но внутри, в самом сердце, продолжала пульсировать мысль, которую он не осмеливался произнести вслух: «Если это продолжится… я не выдержу». *** Ночь уже легла на городок плотным бархатом, за окнами струилась тёмная вода тишины, а внутри дома Сергея царило полумрак и запах вымытых ягод, которые всё ещё слегка блестели в миске. Поскрипывание двери комнаты Евгения прозвучало так тихо, что Сергей поначалу решил: мышь. Но потом — привычная лёгкая тень, дрожь пола, и из проёма высунулась бледная, но теперь вполне человеческая морда. Евгений, кажется, только что окончательно прорвался из своей гостевой спячки в человеческое подобие бодрствования. Зрачки снова нормальные, зубы — ну или их отсутствие — скрылись где-то в той жуткой части его природы. Волосы взъерошены, взгляд сонный. Он выглядел… чересчур милым. Сергей, как назло, это заметил. — Пробудился? — он тут же вскинул руку, будто триумфально представляя новинку. — Я уж думал недождусь! Гляди! Евгений, всё ещё полусонный, наклонил голову — котёнок, который пытается выглядеть волком. — Не думал, что ты действительно пойдёшь собирать ягоды, — протянул он нерешительным голосом, будто ещё не привык к собственным обычным зубам. — Так ещё и яблоки притащил. Сергей фыркнул и солидно, будто значимый мужчина, отодвинул миску ближе к Евгению. — Меньше болтай и пробуй. Евгений подошёл ближе. Дёрнулся — как будто всё ещё не верил, что это для него. И что никто не требует у него съесть человечину или пойти на ночную охоту. Только ягоды. — Ты серьёзно… старался ради меня? — тихо сказал он. Это так удивило Сергея, что тот аж поднял брови. — Ну да. А что, мне жалко, что ли? — он скрестил руки. — Я же должен тебя кормить, раз ты тут у меня ночами шляешься и пугаешь меня своим видом, как будто только что из ада вышел. Евгений посмотрел на миску. Затем на Сергея. Затем снова на миску. Он поднял одну маленькую ежевику двумя пальцами — как будто держал драгоценность — и медленно поднёс ко рту. — Она кислая, — сделал он вывод после первой ягодки. — Знаю. — Но… приятная. Сергей чуть заметно улыбнулся. И это было не его обычное хмыканье или ухмылка — это была почти что трогательная улыбка, спрятанная так глубоко, что увидеть её мог только кто-то, стоящий на расстоянии вытянутой руки. Евгений смущённо отвёл взгляд. — Спасибо… Сергей. Тон у него был мягкий-мягкий. Настолько, что Сергею пришлось кашлянуть и сделать вид, что он занят перестановкой миски. — Да ладно, чего уж. — Он махнул рукой. — Главное — ночью людей не жри, а то все мои ягодные труды насмарку пойдут. Евгений тихо усмехнулся. И усмешка эта была почти тёплой. — Постараюсь воздержаться. Если будут ещё яблоки. — Будут, — буркнул Сергей и потёр затылок, чувствуя какой-то странный жар под кожей. — Хоть весь лес для тебя обшарю. Евгений поднял глаза. Чёрные, глубокие — но теперь спокойные. — Тогда… я тоже для тебя что-нибудь сделаю, — сказал он неожиданно. — Не знаю что. Но… что-нибудь. Сергей отвёл взгляд и буркнул: — Дурачок ты. Ладно, жри уже. Но внутри у него живительным жаром расплывалось чувство, которого он не испытывал много лет — чувство, что рядом с ним наконец-то кто-то… важный. Евгений ел так, будто впервые в жизни попробовал что-то настоящее, а не то, что обычно рвёт ночью из чьих-то тел. Он сидел за столом, сгорбившись, как школьник над завтраком, и аккуратно, почти благоговейно, подцеплял по ягодке, словно боялся нарушить какой-то священный ритуал. Сергей стоял рядом, опершись рукой о спинку стула, разглядывая его с выражением, в котором подозрительно смешались гордость, облегчение и что-то… мягкое. Он бы это вслух не признал, конечно. Ни за что. Евгений тем временем жевал так быстро. — Тормози, — хмыкнул Сергей. — А то ещё подавишься, мне тебя откачивать нельзя — ты ж ночью опять монстром станешь. Представляю: я делаю тебе искусственное дыхание, а ты мне челюсть откусываешь. Романтика, блин. Евгений поднял на него глаза — блестящие, как у кота, которому наконец дали кусок рыбы. — Не откушу, — уверенно сказал он, запихивая в рот сразу две смородины. — Я же… себя контролирую. — Конечно-конечно, — протянул Сергей. — Ага. Особенно когда Алёну сожрал. А ведь ты бабе просто понравился. Евгений смутился, будто его поймали в чём-то интимном. — Это… рефлекс, — пробормотал он, глядя в миску. — Неловко, я признаю. Сергей усмехнулся и толкнул его плечом. — Да ладно. Главное — что тебе сейчас вкусно. Евгений слегка наклонил голову, как будто эти слова его смутили больше любого уличения. — Очень, — тихо сказал он. — Правда. Знаешь… — Он поднял ещё одну ежевику, посмотрел на неё, потом на Сергея. — Я не думал, что кто-то когда-нибудь будет… кормить меня. — Не говори так, будто ты щенок у магазина, которого я подобрал, — проворчал Сергей, хотя уголки губ у него стянуло ухмылкой. — Ты же вполне… ну… человекоподобный. — Приятно слышать, — Евгений улыбнулся почти по-человечески, без жути. Улыбка вышла робкая, осторожная, но удивительно искренняя. И на секунду кухню стало будто теплее. Сергей шумно выдохнул, будто боялся, что ещё чуть-чуть — и растает как сахар в чае. — Надеюсь, это утолит твой голод, — наконец сказал он и сел напротив. — Частично, — кивнул Евгений, протягивая руку ко второй миске. — Но в хорошем смысле. Даже слишком хорошем. Сергей приподнял бровь. — Это ты сейчас меня похвали? Или это комплимент ягодам? Евгений медленно доел смородину, поднял глаза и сказал очень спокойно: — И тому, и другому. И Сергею пришлось резко отвернуться к раковине, чтобы спрятать идиотскую улыбку, которая сама вырвалась на его лицо. Евгений доедал последние ягоды — аккуратно, медленно, словно не хотел, чтобы этот момент закончился. Сергей уже расслабился, прислонился плечом к косяку, размышляя, чем заняться. Настроение было почти столь же лёгким, как и миска, из которой исчезло всё съедобное. Но Евгений вдруг поднял глаза… слишком серьёзные, слишком собранные. — Кстати, хотелось бы поговорить, — сказал он, облизав пальцы так тщательно, что Сергей даже подозрительно глянул: не собирается ли тот вдруг облизывать и стол. — О чём? — лениво спросил Сергей, ожидая чего-то бытового. Ну, максимум о новой банке с ягодами. Евгений открыл рот, помедлил, будто подбирал слова: — Ну… я говорил, что это место удерживает тех, кто имеет незаконные дела. — Помню, да, — кивнул Сергей, потянувшись. Он ожидал философии, может даже морали. Не страшно. — Так вот. Насчёт твоей жены… У Сергея внутри что-то оборвалось, как старый кабель. — Блять. — Он рывком сел ровно. — Обязательно надо было научился мне настроение? Прям сейчас, да? — Погоди… — Нет, ты погоди! — вспыхнул Сергей, ткнув пальцем в сторону Евгения. — Откуда вообще про это знаешь? Евгений сглотнул, натягивая себе на лицо привычную осторожность — ту, что он выдавал, когда чувствовал, что вот-вот получит по морде. — Гости чувствуют это, — тихо сказал он. — Сложно объяснить, но это… так. Сергей фыркнул, взмахнув рукой, словно хотел стряхнуть раздражение, как назойливого комара. — Хотя… — он попытался хмыкнуть. — Хотя, может ты просто угадал. Я же красавец писаный. Было бы странно, если бы у меня не было бабы. Евгений хотел бы промолчать. Он даже вдохнул, чтобы сделать это. Но нет. Его, видимо, сегодня кто-то сверху проклял. — Ну… она повесилась. Тишина накрыла кухню, как мокрая тряпка — холодно, тяжело, неприятно. Сергей застыл на секунду, а затем с такой силой хлопнул ладонью по столу, что миска подпрыгнула. — Какого хера ты это ЛЯПНУЛ!? — рявкнул он. Голос сорвался, хрипнул, будто из груди рвалась не злость, а что-то куда тяжелее. — И откуда знаешь!? Евгений напрягся, плечи поднялись, взгляд стал виноватый-виноватый. — Сказал же… гости… — выдавил он, будто каждое слово давило на него изнутри. — Мы чувствуем. Такие вещи… как тени на вас остаются. Сергей вскочил, прошёлся туда-сюда по кухне, сжимая кулаки. — В жопе гвозди! — отрывисто бросил он. — Вот просто В ЖОПЕ ГВОЗДИ! Сука, Женя! Надо же было именно ЭТО тронуть?! Евгений потупил взгляд, будто готовился упасть на колени и закрыться руками, если что. А Сергей замер, посмотрел на него… и медленно выдохнул. Дрожь прошла по плечам, будто он пытался стряхнуть прошлое. Но оно, зараза, уже сидело между ними — как ещё один гость, которого не звали и которого выгнать не получится. Евгений сидел на табурете, ссутулившись, словно хотел сделать себя меньше, сгладить острые углы своей неловкости, своей правды. Сергей стоял, тяжело дыша, одной рукой всё ещё упираясь в край стола, будто только это удерживало его от того, чтобы сорваться, уйти куда-то в ночь или разнести всё к чёртовой матери. Минуту назад здесь было почти уютно. Теперь — нет. Евгений осторожно поднял глаза. Они снова были человеческими, мягкими, тёмными, в которых всегда прятался страх — страх быть неправильным, лишним, чужим. Но сейчас там была ещё и вина. — Я понимаю… — тихо начал он, голос дрогнул. — Это… больная тема. Сергей резко повернулся к нему, будто эти слова ударили по нерву открытой раной. — Больная? — он усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной, надломленной. — Ты называешь это больной темой? Его голос сорвался на грубый смешок, но в нём уже звучало что-то совсем иное — усталость, отчаяние, та самая боль, о которой он сам никогда не собирался говорить. Плечи Сергея опустились, как будто на них внезапно свалился весь накопленный за годы груз, и он уже не пытался казаться сильным. — Это, блядь, не «тема», Женя, — он махнул рукой, будто отгоняя слова, воздух, всё. — Это… дыра. Зажившая так себе, а теперь ты её снова ковырнул. Евгений неловко поёрзал, хотел что-то сказать, но Сергей не дал ему. — Ты… — он кивнул куда-то в сторону, не глядя на него. — Ты ведь не знал её. И не знаешь, каким я был. Какой… скотиной бывал. Какого хера ты вообще решил, что имеешь право… Голос сел, будто стал слишком тяжёлым. Он замолчал. На секунду здесь стало так тихо, что можно было услышать, как за окном хрустит ветка или как где-то в доме медленно стекает вода в трубе. И в этой тишине Сергей вдруг выглядел старше, чем был — не внешне, а внутри, как человек, который давно несёт своё прошлое на цепи и устал притворяться, что она лёгкая. Евгений, будто боясь дышать лишний раз, тихо, осторожно сказал: — Я… не хотел ранить тебя. Сергей опустил голову, пальцы медленно сжались в кулак, но не от злости — от того, что эмоции переполнили, а выхода им нет. — Поздно, — прошептал он. — Уже ранил. Но сказано это было не угрозой — скорее признанием того, что шрам просто снова напомнил о себе. Что боль, которую он так долго держал внутри, не исчезла. Только ждала удобного момента, чтобы вспыхнуть. — Я… лишь хотел… — тихо начнал Евгений, голос почти нечеловечески мягкий. Сергей резко вскинул голову. В глазах горела смесь злости и отчаяния, такая живая, что казалось — воздух вокруг дернулся. — Хотел?! — он усмехнулся резко, болезненно. — Хотел, говоришь… Блять. Он провёл рукой по лицу, будто счищая что-то, что липло к коже и не отставало. — Может, просто тоже сожрёшь меня к херам собачим? — выдохнул он, и в голосе уже больше не было злобы. Только усталость. Горькая, смертельно честная усталость. — Я, блядь, пиздец как устал. Евгений вскинул глаза — круглые, напуганные, но в них была боль, словно его ударили. — Сергей… — тихо выдохнул он. Но Сергей не остановился — не мог, потому что если остановится, то сломается окончательно. — Бухло… — сказал он, хмыкнув, будто рассказывает чужую историю. — Жена… её глаза, полные разочарования, знаешь? — он выдохнул, сжал пальцы в кулак. — Долги. Блять, эти долги, которые растут, как плесень. Потом коллекторы… сука, как стая собак. Каждый день. Каждый, блять, день. Он на секунду замолчал, прикусив губу. Тишина стала невыносимой. — И тут… — он махнул рукой куда-то в сторону, в темноту комнаты. — Это место. Этот ад. И ты… со своими догадками… со своими «гости чувствуют». Он хрипло выдохнул. — Я устал, Женя. Я… так устал, что иногда думаю — лучше бы меня уже кто… — он не договорил. Евгений осторожно поднялся. Не подходил, не тянул рук — просто встал, чтобы быть на одном уровне. Его голос был тих, почти треснувший: — Я не хочу причинять тебе вред. Сергей посмотрел на него — взглядом человека, которому давно нечего терять, но который внезапно обнаружил, что потерять всё равно боится. — Тогда не лезь туда, куда не надо, — шёпотом сказал он. Но в этих словах не было приказа. Только просьба. Почти мольба. Евгений кивнул медленно, будто давая клятву. Они стояли в полумраке комнаты, двое мужчин, каждый со своей болью, каждый со своей виной. И, может быть, если бы кто-то взглянул на них со стороны, то увидел бы: никто здесь не хотел зла. Просто один слишком много пережил, а другой — слишком много знал. Евгений осторожно вдохнул, словно боялся спровоцировать новую вспышку. — Что мне сделать, чтобы тебе полегчало? — спросил он тихо, но здесь, в этой комнате, слова прозвучали оглушающе ясно. Сергей вскинул голову, будто не ожидал услышать такое. Он открыл рот, чтобы огрызнуться, но не смог. Что-то в голосе Евгения — искренность, беспомощная мягкость — сломало его оборону. Злость в глазах дрогнула и погасла, уступая место тому, что он так долго прятал. Он посмотрел куда-то мимо Евгения, словно пытался найти ответ на полу, на стенах, в пустоте. — Ты ничего… — хрипло выдавил он. — Ничего ты не сможешь. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Это не про тебя, Женя. Это… — он указал на свою грудь, словно там сидела вся эта тяжесть. — Это во мне. Понимаешь? Во мне. Евгений медленно приблизился на шаг — осторожно, будто подходил к дикому животному, которое может взорваться от одного резкого движения. — Но я… хочу помочь, — сказал он. — Я не знаю как. Но хочу. Сергей фыркнул, но в этом фырканье не было насмешки. Скорее — больной, неподготовленный смех человека, которому давно никто этого не говорил. — Помочь? Мне? — его голос дрогнул. — Человеку, который… — он запнулся, слова застряли в горле. — Который всю жизнь всё ломал… что трогал. Он тихо усмехнулся, но глаза блеснули — предательски, влажно. — Мне бы… — он осёкся, вдохнул. Это было тяжело, почти мучительно. — Хоть на минуту почувствовать, что я… не полный мусор. Эти слова он произнёс так тихо, что казалось — он сам не верит, что решился сказать их вслух. Евгений смотрел на него долго, очень долго. Его глаза — обычно тёмные, глубокие, как ночное озеро — сейчас были мягкими. В них не было жалости. Только… участие. Понимание. Как будто он действительно видел Сергея насквозь — и все тени внутри него не отпугнули. — Ты не мусор, — сказал он тихо, но уверенно. — И то, что ты спрашиваешь об этом… доказывает, что ты ещё живой. Сергей резко отвёл взгляд. Склонил голову, будто эта фраза ударила больнее, чем ругань. — Не говори так… — почти шёпотом выдохнул он. — Я… не привык. — Тогда… — Евгений сделал ещё один шаг. — Позволь мне хотя бы быть рядом. Пока тебе тяжело. Это всё, что я могу предложить. Сергей долго молчал. Казалось, он борется с собой, с прошлым, с памятью, с виной. Но в конце концов его плечи медленно опустились. Будто он сдался — но не миру. Себе. — Ладно… — сказал он, голос сорвался. — Просто… побудь здесь. Рядом. Без разговоров. — Хорошо, — так же тихо ответил Евгений. Он сел рядом, не слишком близко, не навязчиво — но достаточно, чтобы Сергей почувствовал: он не один. И в этой тишине, среди ночи, среди груза прошлого и страха будущего, что-то внутри Сергея чуть-чуть отпустило. Тени по углам вздрогнули и вытянулись, становясь выше, плотнее, чем прежде. Сергей сидел, опершись локтями о стол, взгляд его был рассеянным, будто всё происходящее вокруг — это лишь мутная поверхность воды, в которую он смотрит слишком долго. Евгений молчал рядом, стараясь не тревожить его. Он заметил, как плечи Сергея вздрагивают едва заметно — так вздрагивают люди, которые привыкли держаться на силе злости, а когда злость проходит, остаётся только боль. Сергей глубоко вдохнул, но вместо облегчения по его лицу прошла странная, нервная дрожь. Он поднял глаза — и резко моргнул, будто что-то мелькнуло прямо перед ним. — Ты это видел? — спросил он хрипло. Евгений нахмурился. — Что именно? Сергей медленно повернул голову к тёмному коридору. Там, в тишине, казалось, кто-то только что стоял — фигура, расплывчатая, как после слезы на стекле. Сергей всмотрелся, но там уже никого не было. — Хм… — он нервно провёл рукой по лицу. — Показалось… наверное. Но в голосе его не было уверенности. Он опустил взгляд на стол — и застыл. Там, прямо на столешнице, белела верёвка… та самая, толстая, шершавая, витая… которую он когда-то видел на шее жены. Она лежала совершенно отчётливо, будто кто-то только что бросил её перед ним. Сергей резко отодвинул стул, шумно. — Твою мать… — прошептал он. — Сергей? — тихо позвал Евгений, но тот не слышал. Верёвка начала двигаться — медленно, как змея. Сползла со стола, зашуршала по полу и поползла к нему. Сергей отшатнулся, его дыхание стало частым, рваным. В висках застучала кровь, губы побелели. — Нет… Нет, пожалуйста… — выдохнул он, и голос его сорвался на детскую мольбу, которую он сам, кажется, не узнал. — Сергей, там ничего нет, — Евгений поднялся, но осторожно, чтобы не усугубить. — Есть, блять! — выкрикнул Сергей, глядя, как верёвка будто обвивает его ботинок. Он мотнул ногой — безрезультатно. — Она… она лезет ко мне! — Посмотри на меня, — попросил Евгений тихо, но очень ясно. Сергей перевёл к нему взгляд — и вдруг увидел за спиной Евгения женское лицо. Бледное, тихое, с распухшими глазами… её глаза. Они смотрели прямо на него — и не моргали. Сергей задохнулся. — Она… здесь… — прошептал он. — Зачем… зачем ты пришла?.. Евгений сделал шаг к нему, но остановился — потому что Сергей вдруг вскочил, схватившись за голову. — Хватит! — выкрикнул он, словно пытаясь перекричать кого-то. — Хватит мне это показывать! Я и так всё знаю! Понял, знаю!.. Он покачнулся, и Евгений успел удержать его за локоть. — Сергей, дыши. Тут никого нет. Никого. Но Сергей, тяжело дыша, смотрел в пустоту комнаты — туда, где, по его мнению, что-то двигалось. Тени, будто живые, скользили по стенам, шептали, смеялись. А одна из них будто поднимала руки — узкие, тонкие, такие же, какими он помнил их в последний раз. — Это… наказание, да? — спросил он тихим, надломленным шёпотом. — Они… всё-таки нашли меня? Евгений крепче сжал его руку. — Ты не один. И ты не сходишь с ума. Просто тебе страшно. Позволь мне быть здесь. Сергей моргнул — и видения дрогнули, начали рассыпаться, будто пепел от костра. Верёвка исчезла. Лицо жены растворилось в полумраке. Коридор снова стал пустым. Сергей опустился обратно на стул, словно в него вышибли все силы. — Чёртово место… — выдохнул он, уже почти плача. — Оно… добивает понемногу… каждого из нас. Евгений сел рядом, не прикасаясь, но так близко, чтобы Сергей чувствовал его присутствие. — Пока мы рядом друг с другом… оно нас не добьёт, — тихо сказал он. Сергей не ответил. Только закрыл лицо руками и тяжело вдохнул, наконец позволяя себе быть слабым. Евгений долго смотрел на Сергея — на то, как тот сидел сгорбившись, будто вокруг него сжался невидимый обруч, сдавливая грудь и горло. Пальцы Сергея дрожали, хотя он пытался незаметно сжать их в кулаки, скрыть слабость. Его дыхание всё ещё было рваным, мокрым от страха и усталости, а взгляд прятался в ладонях, словно там, в темноте под пальцами, можно было отгородиться от всего мира. Евгений медленно поднялся. Неслышно, осторожно подошёл ближе. Внутри него всё спорило само с собой — не стоит, он испугается, он оттолкнёт, он ведь всегда был резким… но в ту же секунду он увидел, как плечи Сергея дрогнули, будто от тихого, незаметного всхлипа. И этого было достаточно. Евгений потянулся вперёд, действуя почти инстинктивно — как человек, который плохо понимает эмоции, но чувствует чужую боль слишком ясно. Он осторожно, медленно, так, чтобы у Сергея был шанс отстраниться, положил руки ему на плечи. Сергей не шевельнулся. Ободряя себя самой этой неподвижностью, Евгений подтянулся ближе и обнял его. Неловко. Сначала слишком робко, будто обнимает статую. Но затем — крепче. Пальцы осторожно сомкнулись у него на спине, словно боялись причинить вред, а подбородок лёг ему на плечо. Евгений был холодным, как всегда, но в этом холоде было странное, тихое тепло — не физическое, а человеческое, такое, которого Сергею давно не хватало. Сергей сидел неподвижно несколько долгих секунд. А потом его плечи сдались. Он шумно, вымученно выдохнул и опустил руки, позволяя этому объятию быть. Будто всё напряжение, вся злость и страх, накопившиеся за годы, наконец нашли трещину, через которую могли выйти. Он не разрыдался — Сергей не из тех. Но дрожь прошла по его спине, и Евгений ощутил её. Он прижал его чуть сильнее. — Прости, — тихо сказал Евгений, почти неслышно. — Я… не думал, что сделаю хуже. — Ты… — голос Сергея дрогнул, хрип сорвался. — Ты просто… не понимаешь, Жень… — Я хочу понимать, — шёпотом ответил он. Сергей мотнул головой, но не отстранился. Наоборот, едва заметно подался вперёд, как будто боялся сломать этот хрупкий момент. — Я… всё держал в себе так долго, что… уже не знаю, как это выпускать, — признался он; слова давались ему с трудом, будто каждая буква была гвоздём под кожей. — Тогда просто посиди так, — мягко сказал Евгений. — Я с тобой. Он тихо дышал рядом, спокойно, ровно — так, чтобы Сергей мог подстроиться, найти опору. Постепенно мужчина начал повторять этот ритм, медленно возвращаясь из разрывающих видений в реальность. Сергей не помнил, когда его последний раз обнимали так — без упрёка, без страха, без злости, без ожиданий. Просто чтобы поддержать. Тишина в доме перестала быть мёртвой. Она стала мягкой, дышащей. И в этой тишине Сергей впервые за долгое время позволил себе почувствовать, что он не один. Он тихо пошевелился в объятиях Евгения — не чтобы отстраниться, а будто чтобы заново проверить собственное тело, собственное дыхание, убедиться, что мир вокруг всё ещё существует, что он не разваливается на крошки. Медленно поднял голову, выдохнул так, словно воздух резал горло изнутри, и сжал пальцы в слабом, но уверенном движении. — Кажется… — голос прозвучал сипло, будто он долго молчал или слишком много кричал внутри себя, где никто не слышал. — Кажется, мне немного лучше. Он произнёс это почти с удивлением, будто признался в чём-то запретном. И действительно — в нём слышалось не облегчение, а осторожная, хрупкая надежда, от которой сам он поспешил бы отказаться, если бы сказал чуть громче. Евгений не разжал объятий. Он просто слегка ослабил хватку, давая Сергею свободнее дышать, но не отпуская полностью — как человек, который понял, что именно сейчас нельзя дать ему упасть обратно в ту яму, откуда он только что начал выбираться. — Это хорошо, — тихо ответил он. Голос у него был мягкий, почти несмелый, будто он боялся спугнуть этот крохотный огонёк, который только что вспыхнул в Сергеевом состоянии. Сергей медленно провёл рукой по лицу, стирая липкость пота — или слёз, он сам не стал уточнять. Губы дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но улыбка не вышла. Да и не нужна была. — Странное… — пробормотал он, глядя куда-то в пол, словно речь шла не о чувствах, а о какой-то бытовой мелочи. — Как будто… на пару минут отпустило. Будто можно дышать. Каждое слово звучало осторожно, с недоверием. Но в нём уже не было того надлома, который был раньше. Евгений смотрел на него внимательно, чуть наклоняя голову — как зависимый от чужих эмоций человек, который впитывает каждое движение, каждый оттенок состояния. Он кивнул. — Иногда… это уже много, — сказал он. — Пусть даже немного. Сергей глубоко вдохнул, прикрыл глаза и выдохнул так, будто выпустил из груди давний груз. Он всё ещё был печален, разбит, устал до боли в костях — но что-то внутри пришло в движение. Сдвинулось. Не ушло, нет… но уже не давило так безжалостно. — Спасибо, — наконец тихо сказал он. — Не знаю… как ты это делаешь, но… спасибо. Его голос едва держался, но в этих словах было что-то настоящее — то самое, от чего обычно отворачиваются, чтобы не показать слабость. Евгений опустил взгляд, смущённо, почти по-детски. — Просто рядом, — тихо сказал он. И в этой простой фразе было так много смысла, что Сергей непроизвольно выдохнул снова — уже теплее, глубже. Он по-прежнему был сломан. По-прежнему переживал. Но впервые за долгое время эти чувства не давили его в одиночку. И от этого действительно стало немного лучше. — Всё-таки мы же сожители. Я должен тебя поддержать, — выдохнул он, кутаясь сильнее в ворот куртки, словно это придаст смелости. Евгений произнёс это неловко, тихо, будто боялся, что само слово может расползтись в воздухе и обжечь его. Сергей, который до этого сидел, уставившись в тёмное окно, устало повернул к нему голову. Лицо его было прорезано той особой усталостью, что приходит только в местах, где ночи слишком длинные, а прошлое слишком тяжёлое. Взгляд чуть усталый, чуть нежный — будто он всегда видит больше, чем говорит. — Женя, — произнёс он, прищурившись, — ты знаешь значение этого слова? В комнате повисла пауза. Та самая, не театральная, а настоящая — немного тягучая, чуть болезненная, как если бы кто-то осторожно тронул старый, но ещё не до конца затянувшийся шрам. Её нарушал только дрожащий вдох Евгения. — Да… ну… — тихо протянул он, словно выбирая, куда поставить каждую букву, чтобы она не побежала от него. — Когда живут в одном доме. Сергей не удержался — уголок губ дрогнул. Почти улыбка, теплая, старающаяся не показать себя слишком открыто, чтобы не спугнуть. — В одном доме, значит? — переспросил он, наклонившись чуть ближе. — Это ты так называешь то, что мы тут… обитаем, выкручиваемся и пытаемся не сдохнуть? — Ну… — Евгений мялся, словно его скромность была слишком большой и занимала слишком много места. — Это тоже считается… наверное. И в эту секунду — мимолётную, как вспышка отдалённой молнии — напряжение вдруг отпустило. Как будто весь этот тяжёлый, глухой мир, забитый монстрами и ночами, на миг отступил, дав им маленькое пространство, которое принадлежит только двоим: одному слишком холодному и одинокому, другому слишком уставшему, но всё равно — живому. Сергей тихо хмыкнул, потянулся и положил ладонь на плечо Евгения — осторожно, словно проверял, не рассыплется ли тот от неожиданного тепла. — Ладно, сожитель, — сказал он мягче, чем собирался. — Раз уж так, поддерживай. Я не против. Евгений замер, но в его глазах появилась едва уловимая искорка — растерянная, тёплая, как у человека, который впервые за долгое время услышал что-то похожее на «ты мне нужен». И оба сделали вид, что не заметили, как стало немного легче дышать. Даже в этом странном доме. Даже среди ночных чудовищ. Даже среди собственных страхов. Сергей только собирался что-то скащать Евгению, когда раздался стук. Резкий. Невежливый. Чужой. Будто кулаки ударились не о дерево, а прямо в их сердца. Сергей поднял голову, резко, как хищник, услышавший шаги. Евгений замер — бледный, дрожащий сильнее прежнего. Его пальто едва шелохнулось, и от этого движения заледеневший воздух будто стал ещё тоньше. Стук повторился. Теперь — настойчивее. — Можете впустить? — голос снаружи был мягким, почти жалобным. — Мы потерялись… Это жалобное «мы» прозвучало так, будто его нарочно тянули — ровно до той ноты, где человеческое заканчивается, а начинается что-то чуть искривлённое, ненатуральное. Евгений быстро втянул воздух. — Сергей, — выдохнул он, почти умоляя, — не открывай. Сергей нахмурился, но молча кивнул. Они оба знали: настоящий человек никогда бы не пришёл ночью. Никогда бы не попросился «впустить». Но монстры любили ломать двери невидимыми пальцами слов. И вот тогда началось. Снаружи что-то изменилось — голос перестал притворяться. — Ой, так это здесь наш любимчик живёт, да? — протянул уже другой, более хриплый голос. — Ебучий предатель. Евгений вздрогнул, будто эти слова ударили по оголённому нерву. Сергей тихо выдохнул через зубы, глаза сузились. За дверью кто-то рассмеялся — тонко, хищно, с удовольствием, словно наслаждаясь чужим страхом. — Жаль, что мы бессмертны, Ев-ге-ний, — протянул голос, растягивая имя так, будто пробовал его на вкус. — Я бы из тебя фарш сделал. Медленно. Красиво. По кусочкам. Сергей резко шагнул вперёд, заслоняя собой Евгения, хотя тот и так уже уполз плечами к стене. — Ну-ка нахуй пошли! — рявкнул Сергей, так громко, что даже ночь будто вздрогнула. — А ты не слушай их, слышишь? — уже тише, почти шёпотом — Евгению. Но монстры за дверью продолжали. Стук — теперь уже насмешливый, ленивый, будто они играли в детскую игру. — Евгений, ну выйди… Мы скучали. Ты ведь один из нас. Или забыл? — Трус. Холодный мешок костей. Ты снова спрятался за людей? Какая жалость. Как низко. Евгений съёжился, прижав ладони к ушам, но слышал всё — каждый язвительный звук, каждое издевательское «вспомни», каждый укол прошлого, к которому он так отчаянно не хотел возвращаться. — Ебучий предатель, — произнёс третий голос, тише, почти ласково. — Ты даже на смерть не способен. Всё ждёшь, что кто-нибудь сделает за тебя. И Евгений дрогнул — не от страха даже, а от боли. Глаза его затуманились тяжёлой, знакомой тенью. Сергей рявкнул: — Хватит! Пошли вон! Снаружи — смех. Как будто они, эти твари, как раз этого и ждали. А потом — шаги. Медленные. Удаляющиеся. Но прежде чем тишина вернулась, последний голос прошептал через щель, так близко, будто губы почти касались древесины: — Мы вернёмся, Женя. Ты же наш. Всегда был. Шаги растворились в ночи. Евгений стоял бледный, дрожащий, словно его только что вытащили из ледяной воды. Сергей медленно повернулся к нему, увидел, как тот кусает губу, чтобы не сорваться. И тихо, почти заботливо, сказал: — Они могут гавкать сколько угодно. Но ты — здесь. Со мной. И я никого не впущу. Понял? Евгений кивнул. Слишком быстро. Слишком отчаянно. И только тогда позволил себе едва слышный выдох. Комната будто потемнела после их ухода. Даже лампа, дрожащая в углу, сияла приглушённо — словно опасалась, что лишний свет снова привлечёт тех, кто только что стоял за дверью. Сергей шумно выдохнул, сбивая остатки злости, и наконец опустил плечи. На стене над дверью висел оберег, сделанный Ларисой из палок, ниток и каких-то странных узелков. Он слегка покачивался, будто дышал вместе с домом. — Они всё равно нихуя нам не сделают, — пробормотал Сергей, глядя на талисман. — Тут талисман Ларисы висит. Евгений поднял на него глаза — чёрные, блестящие, как мокрый камень в темноте. Он выглядел так, будто его только что вырвали из лап кошмара. — И то верно, — тихо кивнул он, но голос всё равно дрогнул. Сергей подошёл ближе, хлопнул ладонью по двери так, будто ставил окончательную точку. — Ну всё, соберись, Жень. — в его голосе была грубая уверенность, как у человека, который бы с удовольствием вышел и врезал каждому из тех тварей. — Пусть они там визжат, но сюда не сунутся. Евгений опустил голову, его плечи всё ещё дрожали — едва заметно, но неукротимо. Пальцы стискивали край куртки так, будто он боялся, что иначе руки выдадут дрожь сильнее. Сергей нахмурился… и просто смотрел на него. Не торопя. Не отводя взгляд. Изучая каждое движение — как будто что-то в этой хрупкости его раздражало, но одновременно вызывало странное, чуждое ему желание защитить. — Не думал, — проговорил он медленно, словно пытаясь понять собственные мысли, — что гости имеют чувство страха. Евгений вздрогнул. Тень прошла по его лицу — быстрая, как пробежавшая по стене паутина боли. Он поднял глаза, и в них уже не было той ледяной пустоты, что обычно скрывала его эмоции. Теперь там серебрился настоящий ужас. Настоящая человеческая дрожь. — Мы не должны, — прошептал он. — Но… некоторые из нас… всё равно чувствуют. Сергей нахмурился сильнее, и шагнул ближе — так близко, что между ними осталось лишь несколько сантиметров. — Чего именно ты боишься? — спросил он тихо. Без издёвки. Без нажима. И эта тишина была страшнее любой ругани. Евгений сглотнул, и голос едва вылетел наружу. — Того, что они правы. Его слова прозвучали как исповедь. — Того, что я всё ещё… один из них. И однажды… снова стану. В доме раздался скрип старого дерева, словно сама реальность дёрнулась от этих слов. Сергей смотрел так, будто увидел перед собой человека, который стоит над пропастью. И в его лице промелькнуло не раздражение, не злость, а… что-то похожее на сожаление. Или, может, понимание. — Пока ты здесь — ты не с ними, — тихо сказал он. — И если они сунутся… я им, блять, лично бошки поотрываю. Куртка Евгения едва слышно шелестело, когда он перевёл взгляд на Сергея. — Спасибо, конечно, — тихо сказал он. — Но нас нельзя убить ни пулями, ни самым острым ножом. Сергей моргнул, а потом фыркнул, как человек, которого внезапно ошарашили очередным сюрпризом этого ебанутого города. — Ходячие бронежилеты, что ли? — спросил он, пытаясь сделать голос спокойным, но в интонации проскользнуло что-то… настороженное. Евгений чуть пожал плечами — тонко, почти болезненно. — Можно и так сказать. Сергей откинул голову к стене и выдохнул. Голос сорвался на полусмех: — Ну охуеть теперь. — Он покачал головой. — Неужто те культисты дали вам абсолютное бессмертие, но взамен душу отобрали? Евгений отвёл взгляд, и в этот момент в его лице появилось что-то хрупкое — почти человеческое. Лёгкая складка между бровей, густая тень под глазами… словно сама мысль о прошлом его резала. — Мне бы самому знать, — прошептал он. Так тихо, что Сергей едва расслышал. На мгновение повисла густая, давящая тишина. Только их дыхание — тяжёлое, неровное — заполняло пространство между ними. Сергей вдруг заметил, как у Евгения чуть дрожат пальцы. Тонкие, длинные, будто созданные для холода. И, как бы сам не понимая зачем, он коснулся их — кончиками своих тёплых, крепких. Не сжал. Не попытался приободрить. Просто коснулся — проверяя, живой ли он вообще. Евгений замер. Его дыхание сбилось, а глаза медленно поднялись на Сергея. Эти чёрные глаза вдруг стали не такими тёмными — в них появилось что-то… осторожное. — Ты правда считаешь, что у меня нет души? — спросил он вдруг. Едва слышно. Почти виновато. Сергей хмыкнул, но теперь в его голосе уже не было грубости — только усталое тепло. — Жень, если бы у тебя не было души, ты бы сейчас не трясся, как щенок под дождём. Тонкое дыхание Евгения сорвалось. Он отвернулся, будто хотел скрыть что-то слишком личное — эмоцию, которую гость иметь не должен. Сергей не убрал руки. Хотя мог. Хотя должен был. Но не сделал. — Если уж ты бессмертный, — добавил он мягче, чем собирался, — то, может, хотя бы перестанешь думать, что ты пустой. Евгений стоял, словно боялся вздохнуть громче, чем нужно. И впервые за весь разговор — заговорил чуть теплее: — Ты слишком… добрый для человека, у которого такая злость в глазах. Сергей поднял бровь. — Я не добрый. Я просто… к тебе привык. Евгений тихо выдохнул — и этот выдох был почти похож на облегчение. Или на что-то, что он сам ещё не готов был назвать. Сергей уже начинал расслабляться, опершись на край стола, а Евгений, по-прежнему стоящий близко — подозрительно близко — нервно теребил край куртки. На его лице мелькала та странная смесь волнения и осторожности, которая делала его похожим на школьника, решившегося пригласить кого-то на свидание, но в своей же голове всё вывернувшего в мрачное «не пугайся, но за углом демон, я покажу». — Завтра я тебе ещё кое-что покажу, — сказал Евгений тихим уверенным голосом, хотя пальцы выдали лёгкое дрожание. Сергей мгновенно подозрительно прищурился, словно Евгений предложил ему не просто экскурсию, а добровольное погружение в сточную яму. — Если опять сраный заброшенный дом, я пас! — буркнул он, поднимая ладони в защитном жесте. — Хватило мне прошлого раза. Там, блять, даже стены шептали. И не в хорошем смысле. Евгений чуть улыбнулся. Едва-едва. Но эта тонкая улыбка его как-то мягче развернула, и на миг он перестал выглядеть существом из ночного кошмара. — Это ответит на многие вопросы, — сказал он. Спокойно. Но в глазах блеснуло что-то… тёплое? Или просто очень хорошо маскируемый ужас. Сергей фыркнул. — Да, конечно. Каждый раз, когда ты так говоришь, я потом бегаю от ебаных монстров, пока ты стоишь и философствуешь. — Я не философствую, — хмуро пробормотал Евгений. — Я… размышляю. Это разные вещи. — Ага, ага. — Сергей покрутил пальцем у виска. — Размышляй помедленнее, а то я за тобой не успеваю. Евгений чуть поднял подбородок — будто пытался держать лицо, но уголок губ всё равно пополз вверх. Он сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось меньше, чем расстояние вытянутой руки. Сергей это заметил — и не отодвинулся. — Сергей… — тихо сказал Евгений. — Если я тебе покажу… ты не передумаешь со мной… ну… общаться? Сергей моргнул, а потом ухмыльнулся — тёпло, живо, немного нагловато: — Жень, я уже морально готов к любому пиздецу, который ты мне предъявишь. Евгений смутился — по-настоящему, почти по-человечески, а голос стал тише: — Я… тогда… утром тебя разбужу. Ладно? — Разбуди, конечно. Только не как гости. — Сергей устрашающе изобразил когти и прошипел. — А то я от испуга тебя же за шкаф запулю. Евгений тихо хмыкнул. Почти смеялся. И этот звук был… неожиданно приятным. — Постараюсь не пугать, — сказал он. — Хотя ты и так пугаешься меньше всех. Сергей ухмыльнулся шире, чем хотел. — Так это потому, что я с соседом–монстром живу. Привыкаешь. Ещё немного — и чай начну тебе в постель носить. Евгений поднял глаза. — Я… был бы не против. Сергей замолчал. На мгновение. А потом тихо, но с улыбкой пробормотал: — Ладно, спать давай. А то ещё решишь, что я тебя добиваться начал. Евгений заметно улыбнулся. И почему-то выглядел… довольным. Слишком довольным, как для существа, которое вообще-то должно было бы жрать людей ночью. — Спокойной ночи, Сергей. — Ага. И тебе, Жень. Только без хуйни, ладно? Мне срать под дверью неохота. Евгений тихо рассмеялся. *** Утро в этом городе никогда не приносило облегчения — только тусклый, выцветший свет, который словно подчеркивал бессилие всех, кто в нём просыпался. Но Лариса этой ночью не спала вовсе. Она встретила первые лучи солнца сидя, обхватив руками плечи, будто пытаясь удержать собственное тело от расползания. Комната была тихой, но тревога висела в воздухе как густой дым. Свет ложился на стены лоскутами — серыми, слабыми, и от этого всё казалось чужим, неправильным, как в дурном сне. Но сон не приходил. Не смел. Лариса сидела за столом, где вчера пыталась закончить ловец снов для Татьяны. Пучки нитей, перья, колечки — всё осталось нетронутым. Пальцы её не дрожали… они просто онемели. Будто перестали принадлежать ей. Мысли грызли её без остановки. Как только она закрывала глаза, темнота оживала шёпотом. Этими словами. Тем ровным, мерзко-спокойным голосом, что будто стекал по позвоночнику ледяной водой: «Если убьёшь девчонку… вы сможете выбраться отсюда.» Она вздрогнула — так резко, что стул тихо скрипнул. Шёпот не звучал вслух… но ощущался. Как давление внутри черепа. Как присутствие. Лариса прижала ладонь к виску — болезненно, раз за разом. Но давка в голове не отходила. Ночь она провела на грани паники, вздрагивая от каждого шороха, боясь даже моргнуть — потому что каждый раз, когда веки опускались, ей мерещилась та надпись на коже. Чёрные, обожжённые буквы, будто вырезанные огнём. УБЕЙ ДЕВЧОНКУ. Но утром её не было. Кожа чистая. Целая. Как будто всё — галлюцинация. Как будто. Лариса попыталась глубоко вздохнуть… но воздух стал тяжёлым, режущим, и лёгкие сжались. Она тихо прошептала: — Нет… я не должна… не должна верить… Но мысль уже сидела в голове. Выстроилась корнями. Она чувствовала её, как занозу под кожей. А что, если это не ложь? А что, если действительно существует способ выбраться? Она уставилась на свои руки — худые, напряжённые, белые от сжатых пальцев. И вдруг заметила, как они едва заметно дрожат. — Господи… что же со мной происходит… — прошептала она, и голос дрогнул. Она боялась. Не монстров. Не ночи. Она боялась себя. Боялась, насколько легко её разум сдвинулся после всего пережитого. Как быстро слова чужих голосов нашли в ней трещину. На секунду ей показалось, что в дверном проёме мелькнул силуэт — тонкий, подростковый, с рыжими волосами… Настя? Лариса прижала пальцы к губам, пытаясь подавить подступающие рыдания. Если голоса решат, что она медлит… они ведь могут вернуться? И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Не за девочку. Не за город. А за то, что внутри неё что-то начинает ломаться — тихо, шаг за шагом — и она не уверенна, что сумеет это остановить. Лариса поднялась так резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Стул позади скользнул по полу и ударился о стену, но этот звук утонул в звенящей тишине, которая теперь заполняла комнату. Тишине, от которой звенело в ушах, будто где-то поблизости вибрировал тонкий металлический провод. Она стояла неподвижно, как статуя, несколько долгих секунд. В груди глухо бухало сердце — тяжело, глухими отрывистыми ударами, словно пытаясь пробить рёбра, вырваться наружу. Воздух казался горячим, слишком густым. Любое движение давалось с трудом. Но всё же она двинулась. Один шаг. Второй. Будто через вязкую воду. Она подошла к ящику стола. Рука сама потянулась, дернулась, будто не ей принадлежала. Пальцы коснулись холодной, отполированной временем деревянной ручки. Лариса закрыла глаза — на долю секунды — надеясь, что если не видеть страшного, оно исчезнет. Но, увы. Она открыла ящик. Внутри — как всегда — аккуратно лежали столовые приборы. Ложки, вилки… и нож. Серебристый, с простым деревянным черенком. Совершенно обычный. Таким режут хлеб, овощи… жизнь. Лариса уставилась на него, чувствуя, как в горле начинает подниматься сухая паника. Словно этот нож не лежал, а ждал. Ждал, пока его возьмут, пока он станет продолжением чьей-то дрожащей руки. Пальцы сами тянулись к нему. Нет. Нет-нет-нет. Она прижала ладонь к груди, пытаясь хоть чем-то удержать рассудок. Пульс бешено бился под ребрами. Голоса, которых вроде бы не было, будто шепнули снова — тонко, насмешливо: «Ты знаешь, что должна сделать.» «Сейчас самое время.» «Найдёшь её — и всё закончится.» Лариса резко выдохнула, согнувшись вперёд, словно от удара. — Хватит… прошу… хватит… — прохрипела она, голос сорвался, будто поцарапан изнутри. Но слова не помогли. Тишина давила. Комната казалась чужой, стены — слишком близкими. Пол уходил из-под ног, и Лариса поймала себя на том, что держится за стол двумя руками, чтобы не упасть. Она пыталась думать о чём-то другом. О Татьяне. О том, что Настя — ребёнок, пусть и колючий, с тяжёлым характером, но… Но ребёнок. Она бы никогда… Но ведь голоса знали её слабые места. Они цеплялись за измотанный ночами мозг, за вину, за страх, за отчаяние. Они давили туда, где трещина могла превратиться в разлом. Лариса судорожно сглотнула. Насти нет дома. Сердце ухнуло, словно провалилось в пустоту. Разумеется, девочка ушла к Дэниэлю. Они действительно сблизились: подросток тянулась к нему — к человеку мягкому, терпеливому, который, несмотря на испуганность, умел слушать. А он помогал ей с английским, смеялся над её ругательствами, терпел её вспышки. Это было хорошо. Это было правильно. Но сейчас… Сейчас это значило лишь одно: Настя — вне дома. И её можно найти. Лариса почувствовала, как ноги стали ватными. Колени подломились, и она едва удержалась на ногах, опираясь на стол. — Нет… я же… я же не собираюсь… я никогда… — прошептала она, но язык будто деревенел. Голоса не кричали. Они просто ждали. Терпеливо. Улыбчиво. Как-то слишком уверенно. «Пора.» Лариса всхлипнула, но даже слёзы не вышли — глаза были сухими, обожжёнными, как после долгой болезни. Она медленно выпрямилась. Рука дрожала. Пальцы словно сами тянулись к ножу, как будто он был магнитом. Она взяла его. Деревянная рукоять была тёплой. Слишком тёплой. И в этот момент она поняла — если сейчас не выйдет из дома, она сойдёт с ума окончательно. Если не выйдет — голоса не отпустят. Если выйдет — возможно, сможет сопротивляться. Пока не поздно. Лариса глубоко вдохнула, зажмурилась, пытаясь изо всех сил собрать свой погасший разум в единое целое. Хоть на миг. Ей нужно было найти Настю. Не чтобы исполнить приказ. Чтобы убедиться, что девочка в порядке. Чтобы доказать самой себе, что она ещё Лариса, а не марионетка. Но стоило ей подумать об этом, как внутри, почти ласково, прозвучало: «Да, да… иди. Найди её.» И мир вокруг задрожал. Дом стал тесным. Воздух — чужим. Мысли — острыми, как тонкие иглы. Лариса шагнула к двери, прижимая нож к телу, будто боялась, что кто-то увидит. Она закрыла глаза, ощущая, как мир вокруг качается, как холод лезвия впивается в её ладонь, как голосам становится легче заполнять тишину. Потому что в этот момент нож стал не оружием… А ответом. Или, может быть, обещанием выхода — пусть ложного, пусть болезненного, но до ужаса соблазнительного. И с каждым шагом ей всё сильнее казалось, что она идёт не по собственной воле. Но стоило ей дотронутьсяудо ручки двери, как позади, будто из-под земли, вырос голос: — Ты куда? Она вздрогнула так резко, что лезвие чуть не выскользнуло. Сердце ударило в грудь — сухо, хлёстко. Одним быстрым движением, почти по-детски неловким, она спрятала нож за спиной, прижимая его к бедру так, что металл больно царапнул кожу. Татьяна стояла в дверном проёме — усталая, с тёмными, затекшими от слёз глазами, с лицом, которое эта ночь тоже не пощадила. Казалось, она и сама — призрак своих переживаний, но всё равно в ней оставалась та странная чуткость, что появляется у людей, переживших слишком много. Лариса развернулась к ней, выдавливая слабую улыбку. Она знала: улыбка получается плохая, напряжённая, но лучше уж такая, чем правда. — Решила прогуляться, — хрипло сказала она. Голос дрогнул. — Душно стало. Татьяна приподняла бровь. Она медленно подошла ближе, словно боялась спугнуть что-то в воздухе — сгущённое, опасное. Взгляд её скользнул по фигуре Ларисы, задержался на руках, на напряжении плеч. — Душно? — повторила она тихо, чуть наклоняя голову. — Утро только началось, обычно… наоборот, легче дышится. Лариса сглотнула. Она чувствовала, как нож пульсирует в ладони, будто приказывая внимание удерживать на себе, не отпускать, не отказываться. — Да, просто… ночь тяжёлая была, — выговорила она. — Хочу пройтись. Освободиться от… мыслей. Последнее слово почти сорвалось на шёпот. Татьяна остановилась совсем близко — настолько, что Лариса почувствовала слабый запах старого свитера, мыла и чего-то глубинного, болезненно человеческого. И в её голосе появилась тихая настороженность: — Какие мысли? Лариса смотрела на неё — и понимала, что ещё секунда, одно неверное слово, один неправильный вздох… и эта женщина увидит то, что Лариса прячет за спиной. Увидит нож. Увидит тайну, которую шёпоты ночью пытались вживить в её мозг. «Если убьёшь девчонку… выйдете отсюда.» Ноги сделались ватными. Воздух стал густым, будто сахарный сироп. — Просто… — губы задрожали, — просто хочу пройтись. Татьяна медленно моргнула. Её взгляд стал мягче, но не спокойнее — просто другой, набухший сочувствием, но с колючей ниточкой подозрения. — Лариса, — прошептала она, — с тобой точно всё в порядке? Лариса стиснула зубы, разомкнула губы — и не смогла ответить. Тишина повисла между ними, горячая, как свежая кровь. Лариса почувствовала, как внутри неё всё сжимается до острого, болезненного комка. Казалось, если ещё секунду постоит перед Татьяной — то треснет. Провалится. Рассыплется на клочья. Она заставила губы разомкнуться. — Да, я в порядке, — произнесла она слишком быстро. Слишком ровно. Татьяна чуть прищурилась — не угрожающего, нет; скорей в попытке расслышать то, что спрятано за словами. Как будто хотела увидеть не лицо Ларисы, а её мысли, лихорадочно мечущиеся за глазами. Но Лариса не дала ей времени. Она резко открыла дверь — так быстро, будто кто-то за ней гнался. Ручка хлопнула под пальцами. Воздух коридора показался ледяным, но освобождающим. И она, не оборачиваясь, вышла наружу — буквально выскользнула, как тень, ускользающая от света. Дверь за её спиной закрылась слишком громко. Её шаги глухо заскрипели по крыльцу, потом растворились на тропинке. Нож, спрятанный под свисающим рукавом, казался всё тяжелее — будто каждый метр дороги напитывал его новым смыслом. Лариса дышала рвано, спешно, как человек, которому в лёгкие впрыскивают страх. А внутри дома осталась Татьяна. Одинокая фигура в тусклом утреннем свете. Она не пошла за Ларисой — не потому, что не хотела. Потому что не знала, что делать. Не понимала до конца, что происходит… но что-то в её нутре уже начинало складывать тревожную мозаику. Она медленно подошла к окну. Раздвинула занавеску двумя бледными пальцами. Снаружи Лариса отходила всё дальше — прямая спина, слишком торопливый шаг, рука, сжатая в кулак, спрятанный в складках одежды. Татьяна смотрела ей вслед долго, неподвижно. В её лице скользнула дрожь узнавания — не полной, не осознанной, но такой, которая холодит кровь. И тихо, едва слышно, она прошептала: — Что же ты задумала, Лариса?.. В комнате повисло напряжение — густое, как сырая вата. Оно цеплялось за стены, за тени, за воздух, который вдруг стал холоднее. Татьяна стояла одна, с ощущением, будто что-то страшное только началось. И она не понимала — как его остановить. *** Лес встречал их утренним холодком — таким, что свежий, бодрящий, но всё равно слегка неприятный, как вода из колонки, которой умываешься по принуждению. Ветки тихо шептались над головами, будто обсуждали этих двоих, которые в который раз куда-то шлялись без понятной цели. Сергей шёл, громко фыркая, отдуваясь и то и дело поправляя рубашку, которая, казалось, жила собственной жизнью. — Куда в этот раз меня ведёшь? — спросил он, пытаясь заглянуть Евгению через плечо. — Надеюсь, не будем снова ягоды собирать. Забавное занятие, но бесполезное. Я уже почти поседел, пока эти хрени в корзину кидал. Евгений лишь мельком посмотрел на него — коротко, почти лукаво, но тут же взгляд отвёл. — Узнаешь, — пробормотал он, шагая так тихо, будто под ним не земля, а пух. — Ух, человек… э… гость загадка прям, — продолжал Сергей, не смолкая ни на секунду. — Надеюсь, после этого я живым останусь. Мало ли куда ты меня ведёшь — можешь ведь и сожрать, если я дорогу не ту выберу. Евгений на это никак не отреагировал. Ни плечом не дёрнул, ни ухом не повёл. Просто шёл, будто намеренно создавая вокруг себя ауру молчания. Такая тишина была похожа на то самое неловкое молчание, которое возникает, когда рассказываешь кому-то шутку… а он не понял. Сергей оглядел его, но не слишком внимательно — настроение у него было удивительно хорошее. Настолько хорошее, что он даже не заметил, как его панические мысли, обычно перепрыгивающие от темы к теме, сегодня просто не включились. — Вообще-то, — продолжил он, — у тебя рожа загадочная. Прям как будто ты сюжет знаешь, а я нет. Вот идём мы такие вдвоём, лес темнеет, птицы молчат, и ты такой: «Сейчас, Сергей, я тебе покажу… кое-что». Страшно ведь звучит, а? Евгений всё так же молчал. Ни улыбки, ни вздоха, ни даже «не бойся». Полная тишина. — Ты, Женя, прям специалист по поддержанию интриги, — фыркнул Сергей. — Если б ты сериал снимал, тебя за это любили бы. Или ненавидели. Скорее второе. Он шёл рядом, нависая над Евгением почти как большая тень, и всё же не замечал того лёгкого напряжения в воздухе — будто Евгений действительно что-то задумал. А Евгений… шёл и сознательно ничего не объяснял. Потому что ему нравилось, как Сергей ворчит. И даже то, как Сергей, не замечая этого, улыбается, пока ворчит. Лес становился гуще, мрачнее и будто специально искривлялся так, чтобы каждый шаг звучал громче, чем нужно. Туман начал стелиться между стволов — лениво, как кот, который ещё не решил, нападать или просто полежать. Евгений шёл вперёд, как тень, а Сергей — как человек, который уверен, что если говорить достаточно громко, то страх не успеет добраться. — В таком случае, — заявил он, вразвалочку перепрыгивая через корягу, — я точно не заткнусь и буду играть с тобой в угадайку. Итак. Это опять заброшенный дом? Евгений чуть повернул голову. Одним глазом. На секунду. — Нет, — ответил он тихо. — Не дом? Ладно. Тогда… пещера? — Сергей подмигнул. — Тоже нет? Хм… Ага! Логово ваше? Евгений даже не шелохнулся. — Нет. — Ну ты скучный, — вздохнул Сергей. — Давай так: подаёшь знак, если я близко угадываю. — Я подаю, — ответил Евгений тоном, от которого казалось, что он говорит: «Ты даже не приблизился». Сергей задумался, почесал затылок, хмыкнул, а потом поднял палец кверху, как учитель, готовый вынести приговор: — Тогда… кладбище? Евгений продолжал идти. Молчание стало густым, как сметана, которую забыли перемешать. — Ох, твою ж… — Сергей резко понизил голос. — Если ты ведёшь меня к кладбищу, то я реально начну паниковать. Я, знаешь ли, романтик, но не настолько. Евгений пробормотал что-то нечёткое, но уж точно не «кладбище». Хотя акцент был опасный. Очень опасный. — Ладно… — протянул Сергей, уже не таким весёлым тоном. — Может… ты решил познакомить меня с остальными гостями? Знаешь, так: «Это Сергей, он орёт и матерится, когда боится. А этот — Санёк, любит поесть людей, но с уважением». Евгений на секунду остановился и посмотрел на него. Спокойно. Тихо. Слишком тихо. Сергей сглотнул. — Это шутка была, если что, — уточнил он. Евгений качнул головой, будто выдыхая: — Мне кажется, ты вообще не умеешь молчать. — Правильно кажется, — с уверенностью заявил Сергей. — Это мой защитный механизм! Если вокруг жуть, я болтаю. Если опасность — тоже болтаю. Если рядом загадочный парень, который ведёт меня хрен знает куда… тем более болтаю. Он наклонился ближе, прищурившись: — Женя… скажи честно… я точно вернусь? Евгений посмотрел на него так долго, что Сергей уже начал считать про себя молитвы, которых не знал. И наконец сказал: — Если будешь идти рядом — вернёшься. Сергей расправил плечи, нервно усмехнулся: — О! Так бы сразу! А то я уже начал думать, что ты меня на органы сдашь. Хотя какие органы? Вы ж бессмертные… — Сергей, — перебил его Евгений, — просто иди. — Иду, иду… — буркнул тот. — Но если это окажется ещё один заброшенный дом — я тебя укушу. Понял? Туман словно нарочно расступился, когда Евгений внезапно остановился. Он поднял руку — коротко, — и Сергей чуть не врезался ему в спину. — Пришли, — сказал Евгений. Сергей огляделся. Лес. Простой лес. Кривые деревья, мох, корни, готовые сломать тебе ногу — всё как обычно. Ничего таинственного. Ничего мистического. Ничего, что стоило бы тащить сюда мужика, который до сих пор не уверен, что привык к гостю в доме. — И чё? — спросил Сергей, глядя вокруг и щурясь, будто вот-вот появится подсказка. — Нахрена сюда привёл? Лес как лес. Ни хрена особенного. Евгений не ответил. Он просто поднял руку и указал вперёд. На дерево. На очень странное дерево. На дерево с дырой. Не дуплом — именно дырой, будто кто-то вырезал аккуратный овальный портал, который вел неизвестно куда. Чёрная тьма внутри не отражала свет, хотя солнечные лучи с трудом пробивались сквозь кроны. Сергей сглотнул. — Ебать… — медленно произнёс он. — Оно… не опасное? Евгений кивнул на землю, нашёл небольшой камень, поднял его. — Гляди, — спокойно произнёс он, будто показывал трюк с картами, а не демонстрировал потенциальную дыру в реальность. И без малейших колебаний бросил камень в чёрную пасть дерева. Наступила секунда тишины. Две. Третья. И вдруг — шлёп! — камень с глухим стуком упал с неба. Примерно в трёх метрах от них. Если бы Сергей стоял ближе, он бы вполне мог получить «дар небес» прямо в голову. Евгений спокойно кивнул. — Повезло, — сказал он. — Он телепортировался рядом. Сергей медленно повернул голову, глядя на Евгения, словно пытался понять, шутит тот или нет. Потом на дерево. Потом на камень. Потом снова на Евгения. — Блять… — выдохнул он, потрясённый до глубины души. — Жень… я… я это видел? Или это грибные галлюцинации? Потому что если это грибные — то мы жрём только ягодки, понял!? Евгений едва заметно усмехнулся уголком губ: — Нет. Это реально. Такие деревья — ловушки. Их ставили культисты… или кто-то до них. Сергей прикрыл рот ладонью. — Ну охренеть теперь… — пробормотал он. — Вот за это я тебя и обожаю… за сюрпризы, блядь. Он покачал головой: — Знаешь, если бы я был чуть менее трезв… я бы сейчас убежал. Евгений посмотрел на него тихо, задумчиво: — Ты и трезвый выглядишь так, будто вот-вот убежишь. — Ага, — согласился Сергей. — Но теперь поздно. Ты меня уже привёл… к… порталодереву. Или как это вообще называется? Евгений пожал плечами: — Я не называл. — Ну и правильно, — хмыкнул Сергей. — Всё, что не имеет имени, вызывает панику вдвойне. Он ещё раз посмотрел на дерево. И тихо добавил: — А, может… мы отсюда выберемся? Или я в дырку залезу — и окажусь в аду? Хотя… какая разница. Мы и так там. Евгений не ответил. Просто смотрел вперёд — серьёзно, сосредоточенно. А Сергея всё больше пробирал холодный пот от мысли, что камень — это только начало того, что они увидят. Лес вокруг будто вымер. Ни ветра, ни шелеста, ни звука — только тяжёлое дыхание земли, это странное ощущение, когда кажется, будто сама почва слушает, что вы скажете. Сергей медленно приблизился к дереву. Чёрная дыра в его стволе выглядела ещё глубже, чем секунду назад. Не просто темнота — нечто вязкое, словно тень, которая была живой. От неё веяло сыростью древнего подземелья… и чем-то ещё, металлическим, будто запах крови, давно впитавшийся в камень. — Ну что… — пробормотал Сергей, криво ухмыляясь, чтобы скрыть тревогу. — Проверим портал… авось выйду где-нибудь в Сочи. Евгений стоял позади, слегка наклонив голову. Его чёрные глаза блестели странно — не агрессивно, но тревожно спокойно. Как будто он уже решил то, что собирался сделать. — Сейчас и проверишь, куда ведёт, — ровно сказал он. И прежде чем Сергей успел повернуться — да что там, прежде чем он успел моргнуть — Евгений резко толкнул его в спину. Сильнее, чем обычно могут толкнуть люди. Короткий резкий вдох. Крик сорвался, но тут же исчез — поглотила сама дыра. Мир смазался; чёрнота сомкнулась, будто проглотила его, как пасть зверя. Последнее, что услышал Сергей — тихий, по-настоящему виноватый голос Евгения, звучащий словно из другого мира: — Прости. Так надо. И что было ещё страшнее — в голосе Евгения правда была боль. Настоящая, неподдельная. Будто он не хотел этого. Но сделал. Потому что не было выбора. Сергей исчез в тьме. Дыра замкнулась за ним без малейшего звука — только короткий дрожащий всполох, будто дерево на мгновение вздохнуло. Евгений стоял неподвижно, не шевелясь. Он смотрел в пустоту. И его лицо было страшно бледным — даже для гостя. Лес словно застыл в немом ожидании. Через секунду после того, как Сергей исчез в провале, тишина стала пугающе вязкой. Даже насекомые не посмели подать голос. Евгений стоял у дыры, не двигаясь. Он будто окаменел. Его лицо — обычно бесцветное, с легкой синевой кожи — сейчас стало почти прозрачным. Шарф чуть дрожал от слабого ветра, но сам он не шелохнулся. Казалось, что он может стоять так вечность. Он провёл рукой по краю дыры — осторожно, будто извиняясь перед деревом, перед темнотой, перед самим собой. И тихо, почти шёпотом, заговорил: — После этого он точно меня возненавидит… Слова повисли в воздухе, словно тяжёлые комья. Он сглотнул, медленно втянул холодный ночной воздух, будто пытаясь хоть так облегчить давящее чувство в груди. — Чёрт… — прошептал он. — Он же подумает… что я хотел от него избавиться. Он прислонился лбом к шершавой коре дерева. Руки его дрожали — не от страха, а от того болезненного напряжения, которое сжимало его изнутри. Глаза чуть щурились, зрачки сужались в тонкие щели — как у зверя, пытающегося подавить собственный инстинкт. — Если бы он знал… — он выдохнул тяжело, голос сорвался. — Если бы знал, почему я это сделал… Чёрт, Сергей… ну почему же всё так? Он сжал кулак и тихо ударил им по коре. Не сильно — скорее жест отчаяния, чем злости. — Он ведь… — снова пауза, горькая. — Он ведь стал для меня важен. От тишины стало ещё холоднее. Ночь вокруг будто слушала его признание. Евгений отвёл взгляд, закрыв глаза. — И вот… я толкаю его в чёртову дыру, — он усмехнулся самому себе, но в этой усмешке не было ни капли радости, только горькая самоирония. — Ну да… прекрасно. Просто идеально. Так и налаживают отношения… Он выдохнул, почти всхлипнув. — Он… точно меня возненавидит. И от этой мысли его плечи едва заметно согнулись, будто под тяжестью невидимого груза. Лес продолжал молчать. Но Евгению казалось, что тьма вокруг стала гуще. Ближе. Слушала его. *** Комната, где они сидели, казалась почти уютной — по меркам этого проклятого городка. Доски стен поскрипывали при каждом порыве ветра, будто кто-то невидимый царапал их снаружи. На столе — криво стоящий чайник, две старые кружки и тарелка с какими-то сухими печеньями, которые никто так и не рискнул тронуть. Но чай был горячий, и это уже делало момент почти домашним. Настя сидела, поджав ноги, и болтала носком ботинка, будто проверяла, не станет ли пол проваливаться. Дэниэль положил подбородок на руки и смотрел в чай, как будто тот мог подсказать ему, как пережить очередной день среди монстров и психов. Он сделал осторожный глоток, зажмурился — напиток явно был слишком горячим — но сделал вид, что так и задумано. Поднял взгляд на Настю и попытался улыбнуться. — You're getting better and better at speaking English, — сказал он, торжественно кивнув, как профессор, вручавший диплом. Настя загнула бровь, как будто решала, похвалил он её или подколол. — А ты всё лучше развиваешь russian, my friend, — ответила она с видом человека, который вот-вот поставит пять по дневнику. Она сделала глоток и, скривившись, добавила: — Даже слишком хорошо развиваешь. Уже почти материшься на нём, как коренной. Дэниэль округлил глаза. — Eto… eto… — он поднял палец, пытаясь вспомнить слово, — неправда! Потом нахмурился. — Я… only немного… practice! Это… культурни опыт! Настя хмыкнула, пряча улыбку. — Мгм. Культурный опыт — орать «бл…» на каждый громкий звук? Дэниэль удручённо прикрыл лицо ладонями. — I’m trying! — простонал он и едва не уронил кружку. — Но ваш язик, он как… как… Он отчаянно защёлкал пальцами. — Как кот! С виду милый, но цэрапается всегда, когда least expect… Настя уже не сдерживалась и тихо сме́ялась, поднося кружку ко рту. Но смех растворился в воздухе, когда за окном что-то тихо щёлкнуло — будто ветка сломалась под чьей-то тяжёлой ногой. Оба, не сговариваясь, на долю секунды замерли. Настя приподняла подбородок, вслушиваясь. Дэниэль перестал дышать. Ничего. Пустота. Только ветер. Настя медленно повернулась к нему и тихо сказала: — Ну чё, my friend, культурный опыт продолжается? Дэниэль сглотнул, кивнул — и, чтобы скрыть дрожь, сделал бодрый глоток чая. Чуть не обжёгся опять. Он шумно выдохнул и попытался улыбнуться. — Я думаю, we don't have to worry so much, патаму что it's already утро, — произнёс он, старательно проговаривая русские слова, как школьник, сдающий экзамен. Настя скривилась, но по-доброму. — Да знаю я. — Она откинулась на спинку стула. — Походу это уже нервный тик — трястись из-за каждой хрени. Дэниэль закивал очень быстро, чуть слишком быстро. — Да, да… — согласился он, словно боялся, что кто-то проверяет его уровень согласия. Настя прищурилась, посмотрела на него через край кружки. — Но хочешь, расскажу секрет? Он распрямился, как будто сейчас услышит что-то государственно важное. — Yes? Она вздохнула, задумалась, повернула кружку в руках и только потом тихо сказала: — Звучит, наверно, безумно… но мне стало тут нравиться. У Дэниэля челюсть чуть не упала на стол. — Nra… nraaa… — он попытался повторить и сдался. — Тут?! Настя кивнула, пожав плечами. — Да. Ночью ходят эти твари, ну да. Но если нос не высовывать, то… тут неплохо. Она фыркнула. — До этого я просто ночевала где придётся. Помнишь, я рассказывала, как свалила из дома? Тогда было хреново. Чё со мной только не было. Она сделала длинный глоток, будто хотела запить воспоминания. — А тут есть свой дом. Она усмехнулась криво. — Дом, Дэниэль! Даже если стены скрипят так, будто они хотят меня сожрать. Дэниэль смотрел на неё большими круглыми глазами, как кот, которого впервые позвали жить в новый дом, но не объяснили, где его миски. — I… I don’t know… — пробормотал он. — Я… рад за тебя? Наверна? Но… нравитца? Тут? Это… dangerous как hell! Настя усмехнулась, наклонив голову набок. — Ну не знаю, Дэн. Ты же тоже вроде тут не сдох от тоски. Она ткнула его носком ботинка под столом. — Чай пьёшь. С нами тусишь. Языки изучаешь. Прям студент-обменник. Дэниэль закрыл лицо руками. — Боже… — простонал он. — I came here за… поездом… а теперь живу… как… как персонаш дешёвово хоррора! Настя хмыкнула: — Ты не персонаж хоррора. Ты его украшение. Он резко поднял голову. — Это… комплимент? Или угроза? Она широко, почти хищно улыбнулась. — Ну… скажем так… depends. Настя подняла глаза от кружки, в которой чай давно стал холодным. В её тоне прозвучало что-то между осторожностью и искренним любопытством: — А тебе есть куда возвращаться? Словно кто-то нажал на паузу: Дэниэль застыл. Даже моргнуть забыл. Секунда… две… три… Потом он тихо выдохнул: — Oh… Звук был настолько жалобным и растерянным, будто она спросила, есть ли у него не дом, а смысл жизни — и он печально вспомнил, что где-то забыл его в автобусе. Настя нахмурилась. — Чё “oh”? Ты что, завис? Он медленно поднял взгляд, его большие глаза блестели смесью растерянности и нервного смеха. — Ну… как тебе сказать… — он поднял руки и беспомощно развёл их. — У меня был дом. Даже… два. Один в Грузии, один в Лондоне. Но…One in Georgia, one in London. But… Он наклонился вперёд и прошептал с заговорщицким видом: — Они kinda слишком далеко… понимаешь? Slightly out of reach. Настя закатила глаза. — Открытие года, Дэн. Да мы тут все откуда-то “слишком далеко”. Он поморгал пару раз, потом вздохнул глубоко, как будто она только что выдала ему диагноз. — Но я же думал… надеялся… что этот поезд… remember? Что я сяду, скажу “London, please”, и машинист скажет “no problem, mate”, и вот я пью кофе уже дома… Она прыснула со смеху. — Ты серьёзно думал, что здешний поезд — такси до Европы? — Ну а вдрук! — возмутился он, стукнув ладонью по колену. — Я же optimist! Может, даже идиот! Но optimist! Настя подперла щёку рукой. — Ладно, оптимист. Есть куда возвращаться-то или нет? Дэниэль наконец-то собрался, вдохнул, выдохнул и сказал: — Есть. Пауза. — Но я туда не вернусь. If that damn train doesn't go. Настя наклонила голову и прищурилась: — То есть… ты “домой” хочешь, но только если будет VIP-доставка? Он поднял палец: — Exactly! Потому что идти туда пешком… Он драматично указал в окно. — Там… лес. И… monsters. И ты хочеш, чтобы я туда шёл? Один? На своих двух? В моей оранжевой куртке, которая кричит “еште меня первой”? Она засмеялась так искренне, что даже стены будто расслабились. — Ты как минимум быстро бегаешь. Может, убежал бы. Он возмутился: — I don’t run! I elegantly panic in one direction! Это другое! Настя рассмеялась ещё громче, стукнув ладонью по столу. — Да знаю я, знаю. Ну, значит, остаёшься здесь. В нашем цирке. Дэниэль тяжело опустил голову на руки. — Потрясающа… — простонал он. — Я приехал за поездом, а нашол маленькой девочку, которая смеётца с меня каждый день. Настя ткнула его в плечо. — Эй. Я не маленькая. Я… компактная. А это разные вещи. Он фыркнул, наконец-то улыбнувшись: — Ах да. Компактная котастрофа. Дэниэль что-то задумчиво помешивал ложкой, хотя она уже пять минут звенела о пустое дно. Он нахмурился: — By the way, — начал он осторожно, — I haven't seen Alyona for a long time. How is she? У Насти едва заметно дёрнулся глаз — то ли от темы, то ли от того, что ложка наконец перестала скрестись по кружке. — А что? — подозрительно протянула она. — Соскучился по её приставаниям? Дэниэль вздрогнул так, будто его внезапно окатили холодной водой. — Oh, не напаминай! — с отчаянием воскликнул он, зажимая руками лицо. — Она же… она… Он безнадёжно махнул рукой, глазами показывая, что слов у него просто нет. Настя усмехнулась: — Ты её тогда не хило отшил. — I DIDN’T! — возмутился он, а потом осёкся и, чуть подумав, добавил: — Ну… maybe немного. Он покраснел так резко и сильно, что казалось, что его лицо начало работать как сигнальный маяк. — “Немного”? — хмыкнула Настя. — Она после твоего “no, thank you, please stop” выглядела так, будто ей в душу из рогатки плюнули. Дэниэль покрылся краской ещё сильнее. — Это… это было self-defense! — затараторил он. — Она же… на меня так смотрела! Как будто собиралась… как вы говорите… “съесть глазами”! Настя покачала головой, пряча улыбку. — Ну да, она такая. У неё талант — сводить мужиков с ума. Иногда даже буквально. Дэниэль нервно сглотнул. — И мне казалось, что если я не скажу “нет”, она… ну… Он поднял руки и изобразил хаотичное жестикулирование. — …просто утащит меня куда-то и всё, goodbye, Daniel. Настя не удержалась и рассмеялась. — Успокойся, ты бы ей, может, и понравился, но она не маньяк. Ну… в прямом смысле. Он уставился на неё: — Пачему ты добавила “в прямом смысле”? — Ну… — она задумалась. — Ты же видел, как она на Сергея смотрела? Она бы и мёртвую розетку соблазнила, если б шанс был. На лице Дэниэля возникло выражение одночасного ужаса и облегчения. — Thank God, she didn’t eat me alive. — Она попробовала, — ухмыльнулась Настя. — Но ты убежал быстрее, чем успел придумать новую отмазку. Он закрыл лицо руками и простонал: — Это был не побег. Это была эвакуация. Emergency evacuation! Настя хохотнула, стукнув кулаком по столу: — Если бы ты тогда выбежал ещё чуть быстрее, оставил бы после себя след, как мультиках! Дэниэль вздохнул громко и тяжело, опуская руки. — Ладно… ладно… Он обиженно надулся. — Но всё равно… как она? Настя немного посерьёзнела. — Потом расскажу, ладно? Она мягко улыбнулась. — Ты только не переживай опять. А то я тут ещё твой инфаркт отхаживать буду. Дэниэль драматично приложил руку к груди: — Please don’t. Я слишком молод умирать от русских новостей. И, после секундной паузы: — Особенно о женщинах. Настя фыркнула и отпила из остывшей кружки. — Да уж, герой-любовник нашёлся. И вдруг между ними опустилась тишина: не неловкая, а такая, где каждый в уме перебирает что-то своё. И вот наконец Дэниэль нарушил её — коротким, нервным вздохом, как будто собирался признаться в преступлении. — You know… — начал он осторожно, — I’m still scared. Немного. Настя взяла кружку, наклонила — там крошки чая на дне. Она вздохнула: — Тебе-то чего трястись? Ты ж сам говорил — утро. Morning safe zone. Всё, можно расслабиться. Или ты боишься, что тебя сейчас снова какая-нибудь Алёна поймает? Он резко поднял руки, словно отбиваясь от невидимой угрозы: — NO! No-no-no! Please, don’t even joke about that! Он оглянулся — будто она могла материализоваться за спиной. — Если она появится… я… я просто… I faint. Настя медленно покачала головой, притворно сочувствуя: — Да не появится она. Хватит. Ты как будто фантомную Алёну видишь. Только представь — куст шуршит, и ты уже прыгаешь в потолок. — Я НЕ ПРЫГАЮ! — горячо воскликнул Дэниэль. — Я… я просто alert. Он ткнул пальцем в грудь. — Это называется vigilance. Very professional. — Ага. Профессиональный истерик. — HEY! — возмутился он, но без злости, скорее с обидой, как кот, которого назвали "плюшевым". — I’m not hysteric. Я проста… осторожный. Как… как… Он замялся, не найдя слово. — Как Russian babushka, которые крестятся на всё подряд. Настя прыснула смехом: — Ну, это сравнение тебя вообще не спасает. Теперь я тебя представляю с платком и кастрюлей. Дэниэль заморгал: — Wait— чего? Она изобразила его голосом: — “Ой, Настюша, не ходи туда, там монстры, я тебя умоляю!” Дэниэль открыл рот, чтобы возмутиться, но наткнулся на её наглый взгляд — и закрыл обратно. — Ладно, fine, — проворчал он, — я немного coward. Немного. Tiny bit. Но… Он наклонился ближе, понижая голос. — Ты тоже боишься. Настя дернулась: — Не боюсь. — Ha! — радостно ткнул он в воздухе пальцем. — Ложь! You flinch every time я дверь открываю. — Так это ты открываешь, будто сейчас скажешь “SURPRISE, мы помираем”. — огрызнулась она. — Тут кто угодно вздрогнет. Он задумался, потом неуверенно кивнул: — Ну… возможно. I have dramatic style. — Да ты просто пугаешь, как зомби в хорроре, вот и всё. — Я не зомби! Она подперла щёку кулаком: — Пока. Не зомби пока. Но учти — недосып, стресс, крики Алёны… ты на волоске. Он ткнул в неё пальцем: — If я стану зомби, я тебя первай укушу. — Попробуй, и я тебя кастрюлей огрею, бабушка ты грузинская. На секунду между ними зависла тишина. И вдруг оба рассмеялись — громко, выдохнув напряжение, которое так густо висело всё утро. Но под этим смехом что-то всё равно дрожало: страхи, тайны, утраты — всё ещё жили где-то в глубине. Но сейчас, в этот короткий миг, они просто были двое странных соседей по безумию. И оба знали — если бы кто-то ещё услышал их разговор, то решил бы, что у этих двоих едет крыша. Хотя… она давно уже тронулась. И ничего, живут же. За окном лениво пробивался утренний свет, но внутри дома Дэниэля всё было тихо — слишком тихо, как бывает перед бедой или перед визитом тёщи. Настя ещё допивала свой чай, глядя в кружку так, будто там можно было увидеть своё будущее (желательно без монстров и без уроков английского). И тут — стук. Глухой, ровный. Такой, словно кто-то постучал не кулаком, а чуть ли не костяшками… или чем похуже. Дэниэль вздрогнул так, что чай едва не вылетел из его рук. — Ты чё, гостей ожидаешь? — хмыкнула Настя, но в голосе её тоже что-то дрогнуло. Он медленно повернул голову в сторону двери, будто там могло стоять само воплощение его ночных кошмаров. — No… — протянул он едва слышно. — No-no-no-no… nobody visits me voluntarily. Это… suspicious. Ты думаешь… это Алёна? Настя закатила глаза: — Да хватит ты! Алёна к тебе бы не постучала. Она бы уже на окне висела и кричала “ДЭ-Э-ЭНИЭЭЭЭЛЬ”. — ТЫ НЕ ПОМОГАЕШЬ! — прошептал он, хватаясь за сердце. Стук повторился. На этот раз чуть громче. Дом будто вздохнул. Настя поднялась, жестом показывая Дэниэлю сидеть и не врываться в панику: — Ладно. Ща узнаем, кто там. Только не визжи. — Я НЕ ВИЗЖУ! — обиделся он заранее. Настя вышла в коридор, подошла к двери, тихо. Они оба старались не шуметь — как будто это помогало. Снаружи, за тонкой доской двери, стояла Лариса. Руки её дрожали. Нож был спрятан под широким рукавом, но холодный металл будто пульсировал, подчиняя себе дыхание. Лоб покрыла испарина, глаза — расфокусированы, как будто она слышала голос, который звучал только в её голове. "Убей. Убей девчонку — и спасёшься." Она сглотнула, так же тихо, как мышь, попавшая в силок. Её пальцы сжались крепче, до боли. Она снова постучала. Внутри Настя тихо наклонилась к щели двери: — Кто там? Снаружи пауза. Длинная, как будто мир задержал дыхание. И затем — голос Ларисы, слишком ровный, слишком спокойный: — Это я. Откройте, пожалуйста. Дэниэль, выглянувший из-за угла, резко прошипел: — Это Лариса. Why she sounds like that? Он сглотнул. — Она же… обычно… louder. Настя нахмурилась: — Да, что-то тут не так. — Я же говорил! С утра always something wrong! — зашептал Дэниэль, прижимаясь к стене так, будто хотел стать частью мебели. — We’re doomed. Absolutely. Настя сделала глубокий вдох, схватившись за ручку двери. — Если она снова про свои видения… — процедила она. — Я ей чай налью. Успокаивающий. Но вот если она будет в меня чем-то кидаться — ты прикроешь. — ЧТО!? WHY ME!? — Потому что ты взрослый и большой. — Я — хрупкий эмоционально! — возмутился он. Стук снова повторился — теперь короткий, нервный, почти дерганый. Как будто Лариса сама не понимала, зачем пришла. Настя глухо выдохнула: — Ладно. Готов? — No. — Пофиг. Пошли. Она повернула замок. Дверь медленно пошла вперёд. А по другую сторону Лариса стояла с пустым взглядом и тихой улыбкой, которая совсем не шла к её лицу. Рука в рукаве дрожала. Металл холодно блеснул, хоть и спрятанный. Но ни Настя, ни Дэниэль этого пока не видели. Зато воздух — уже чувствовал. Напряжение в нём можно было резать ножом. Тем же, что Лариса держала в рукаве. По коридору прошёлся лёгкий сквозняк, когда дверь наконец вспыхнула тенью движения изнутри — не резко, не спокойно, а так, будто кто-то медлил последнюю долю секунды, собираясь с духом. Сначала послышалось осторожное скольжение замка, цоканье защёлки, а затем дверь медленно, преднамеренно медленно, ушла назад, открывая тёплый свет комнаты и тёмный, напряжённый силуэт в проёме. На пороге стояла Лариса. Пальцы — белые, как мел, — сжаты в кулак в рукаве, где прятался тонкий нож. Она выглядела будто накрытой тонкой плёнкой лихорадки: глаза блуждали, дыхание неровное, губы сухие. В волосах — ни единого движения, будто даже они боялись тревожить воздух. Настя первой нарушила молчание. — Ну чё? Решила проведать? — спросила она, прищурившись так, что казалось: сейчас она насквозь увидит и рукав, и нож, и мысли. — Да… неспокойно одной быть… — Лариса выдавила улыбку, похожую на случайно сделанную трещину на стекле. Настя медленно приподняла бровь — выразительный подростковый жест подозрения. — Погоди, разве Танюха не дома? — Нет, — спокойно, почти автоматически соврала Лариса, да так уверенно, будто сама поверила. — Видимо, опять к Валентину пошла. Настя фыркнула, шумно, резко, как котёнок, который пытается изобразить тигра. — Понятно. Ну раз уж так скучно, проходи. Мы с Дэниэлем как раз чай пили. — Привэээт! — протянул Дэниэль, высунувшись из-за угла кухни, размахивая рукой так, будто только что выиграл в лотерею. На лице — широкая улыбка, в глазах — дежурная тревога, будто он ждал кого угодно, кроме живых. — Привет, Дэнни, — Лариса чуть расслабилась. Но только внешне. — Как раз хотела тебя попросить о помощи. — Oh, okay! — отозвался он, моментально переходя в режим «готов быть полезным». Его акцент так тепло смешивал английские и русские звуки, что даже воздух в комнате будто становился мягче. — Ты, Настя, пока налей чаю, — сказала Лариса, делая шаг внутрь и ощущая, как у неё дрожит колено. — Ага, ладно, — буркнула Настя. Она повернулась к кухне, бросив на Ларису взгляд через плечо — короткий, колючий, но не злой. Скорее — настороже. Комната наполнилась тихими движениями: шипение чайника, шорох кружек, лёгкое постукивание ложек. Казалось бы — обычное утро. Тёплое, домашнее. Но внутри каждого — что-то затаённое, что-то не то. И только Лариса знала, что именно. Тишина в коридоре стала плотнее, когда она, сделав вид, что просто вспоминает, зачем пришла, тонко улыбнулась и сказала: — Так вот… я слышала, что у тебя есть парочку верёвок. Мне они нужны для создания пары талисманов и ловцов снов. Она говорила ровно, но в голосе ощущалось натяжение струны — стоит задеть, и она лопнет. Дэниэль засиял так искренне, будто речь шла о чём-то обыденном и приятном — как будто верёвки были для него равноценны гостинцам. — Да! Да! Of course! — он подпрыгнул на месте. — Они в the basement! — Отлично. Мне как раз понадобятся. Пойду с тобой, чтобы уж точно не забыть, — тихо добавила Лариса, будто опасалась, что кто-нибудь подсмотрит их поход за казёнными верёвками. Настя, занятая кружками и ложками, лишь бросила короткое «угу», не подозревая ничего. Они двинулись по узкому коридору, где лампочка под потолком тихо потрескивала, словно обсуждала их за спиной. Скрип половиц отдавался в груди глухим, нехорошим эхом. Воздух становился холоднее с каждым шагом — будто сама лестница вниз вела не в подвал, а в какую-то чужую пасть. Дэниэль открыл дверь вниз — резким, но привычным движением. Петли жалобно скрежетнули, словно предупреждали. — Осторожно, здесь dark, — предупредил он, наклоняясь к выключателю. Но свет мигал и едва держался — жёлтые вспышки, будто подвал дышал неровно. Они начали спускаться. Деревянные ступени дрожали под их шагами. Запах сырости и старых вещей становился густым, почти осязаемым. Дэниэль шёл впереди, легко подпрыгивая с одной ступеньки на другую — привычное движение человека, который много раз сюда спускался и знал каждый скрип. Лариса же спускалась медленно. Каждое движение было точным. Рука в рукаве чувствовала холод металла. Когда они дошли до пола подвала, Дэниэль сразу направился к углу, где стояли коробки. Там, среди хлама, пахло пылью, тряпками и чем-то забытым. — Wait a minute! — пробормотал он, наклоняясь над коробками, копаясь в старых мотках, пакетах и нитях. Его голос приглушился, будто подвал сам поглотил звук. И именно в этот момент… Лариса медленно выдвинула руку из рукава. Нож лег в ладонь, словно ждал этого момента всю жизнь. Лезвие дрожало слабым отражением мигающего света. Она шагнула ближе, мягко, бесшумно, как хищник в густой траве. Дэниэль даже не успел повернуться. Одним быстрым, машинальным, почти невесомым движением она вонзила нож ему в бок. Глубоко. С силой, которой в ней никто бы не заподозрил. Тело Дэниэля дёрнулось коротко — как у человека, которого кто-то окликнул сзади. Но ни звука, ни вскрика — ничего не успело вырваться. Он просто замер. Потрясённый. Ошеломлённый. Боль ещё не дошла, а кровь уже тёплой тенью разливалась под пальцами Ларисы. И подвал наполнился оглушительной тишиной. *** Сергей очнулся рывком — резким, болезненным, будто кто-то выдрал его из сна за шкирку. Лёгкие судорожно втянули влажный, тяжёлый воздух, пахнущий землёй, плесенью и чем-то старым, давно забытым. Тьма была плотной, вязкой, как смола — она липла к глазам, не давая разглядеть даже собственных пальцев. Сознание медленно собиралось по кускам, и вместе с ним пришло понимание: он лежал не на земле — он был зажат. Сдавлен. Тело упиралось плечами в каменные стены, настолько близкие, что невозможно было полноценно расправить грудь. — Мх… блять… — выдохнул он сипло, ощупывая пространство. — Где я, мать его?! Голос отозвался глухим, удушливым эхом, как будто сам прорастал в камень. Он провёл ладонью по стене — камень холодный, грубый, влажный. Пальцы наткнулись на слизь и мох. Узкая вертикальная шахта. Колодец. Глубокий. Древний. И такой тесный, будто его выдолбили под одно человеческое тело. И тогда мысль вспыхнула, как спичка. Евгений. Тот, кто стоял рядом. Тот, кто смотрел в глаза. Тот, кто сказал: «Сейчас и проверишь, куда ведёт» — а потом толкнул. Сергей стиснул зубы. — Сукин сын… — прошипел он и со всего размаха ударил кулаком в стену. Кость отозвалась резкой болью, пальцы онемели. Камень даже не дрогнул. — Это была ловушка?! — рявкнул он в темноту. — Как он мог… после всего, что мы… После всего, что я… ему… Голос сорвался. В тишине подземного колодца он казался чужим. Сергей поднял голову. Верх был далеко — узкий, почти круглый просвет, крошечное отверстие, куда пробивался слабый блеклый свет. Жёлтый, унылый, как лампа на закате. Свет казался слишком ярким для этого места, но слишком слабым, чтобы дать надежду. А там, где заканчивалась шахта, мелькнула тень. Или ему показалось? Сергей выдохнул, медленно, тяжело, словно каждый вдох разрезал рёбра изнутри. — Ну и какого хрена, Женя… — его голос стал тише, провалился в шёпот. — Скажи мне, какого хрена… ты это сделал? Тишина наверху была почти издевательской. Гул отчаяния, что рвался из груди Сергея, ударил о каменные стены и тут же задохнулся в их холодной, сырой немоте. Казалось, звук не просто глушился — его жадно впитывало само пространство, как будто это место привыкло к крикам тех, кто здесь оказывался. Сергей запрокинул голову настолько, насколько позволяли стиснутые стены, и рванул воздух лёгкими, охрипшими от бушующей паники. — КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! — крик сорвался рваным, хриплым, почти болезненным. — ПРОШУ! Эхо вернулось, уродливо искажённое, будто в самом камне скрывалась глумливая насмешка. Ни шагов, ни голосов. Ни ветра. Ни малейшего признака жизни. Только мёртвое, вязкое молчание, да его собственный ускоренный, рваный, животный вдох. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить себе выход через рёбра. Пальцы дрожали, промозглая сырость липла к коже, отбирая тепло. И вдруг пришло осознание: он один. Настолько один, что даже собственный голос казался чужим. — Я НЕ ХОЧУ СДОХНУТЬ ТУТ, МАТЬ ВАШУ! — выкрикнул он, и голос сорвался на надрыв, больно отдаваясь в гортани. Горло обожгло, будто проглотил раскалённый воздух. Глаза защипало. Паника взвилась внутри, как кошка, которой наступили на хвост — дикая, безумная, неуправляемая. Он снова ударил ладонью в стену — уже не из злости, а просто чтобы что-то сделать, чтобы почувствовать, что мир ещё существует. Но камень был таким же бездушным, как и тьма вокруг. Сергей глотнул воздуха — мокрого, тяжелого, будто заплесневелого — и почувствовал, как грудь сжимает нечто холодное. Холодное и липкое, как страх, пробирающийся под кожу. Он снова вскинул голову к крошечному кругу света, что зиял высоко над ним, как далёкая насмешка. — Женя… — выдохнул он, голос утонул в хрипе. — Чёрт… Женя… как ты мог… Тишина давила на уши, будто сама темнота сомкнула объятия вокруг Сергея, не выпуская ни звука, ни надежды. Он уже почти перестал звать — голос саднил, мысли путались, а сердце то взлетало к горлу, то проваливалось куда-то в живот. И вдруг… Где-то сверху, неясный, будто доносящийся через воду, послышался голос: — Неужели… живой человек! Сергей замер. Все мышцы в теле напряглись так резко, что даже дыхание сбилось. Он вскинул голову, едва не ударившись затылком о влажный камень позади. — Что!? Тут кто-то есть!? — выкрикнул он, надежда прорвалась сквозь дрожащий голос. — Ты меня слышишь!? — Да, слышу… наконец-то! — отозвались сверху, громче, отчётливее, с явным облегчением, будто этот таинственный собеседник так же долго ждал ответа. По позвоночнику Сергея пронеслась волна электричества — смесь ужаса и радости. Живой. Кто-то живой. В этом каменном аду. — Помоги мне! — он протянул руку вверх, как будто это могло сократить расстояние. Пальцы дрожали, почти сводило судорогой. Пауза. Тягучая. Нервная. И затем мягкий, почти ласковый голос сверху: — Я помогу… но взамен ты выполнишь мою просьбу. Сергея чуть не вывернуло от ужаса — так резко его накрыла волна паники. Но выбора не было. Он бился в холодных стенах, как насекомое в бутылке, и знал: ещё чуть-чуть — и он сорвётся в безумие. — Блять, я готов на любую хуйню! — выкрикнул он, голос сорвался на истерический смешок. — Но если мне не помочь, у меня будет ебучая клаустрофобия! Сверху раздалось короткое, странное дыхание. Будто смех? Или вздох? Нельзя было разобрать. — Отлично… — Что отлично!? — успел выкрикнуть Сергей, но ответ уже утонул в гулкой тьме. *** Кухня встретила Ларису приглушённым утренним светом, который пробивался через выцветшие занавески. Пыль в воздухе казалась серебристой, почти нереальной, будто комната была подвешена между сном и явью. Настя сидела за столом, сутулившись, держа кружку обеими руками. Она бездумно мешала остывший чай, будто пытаясь утопить в нём собственные мысли. Когда Лариса вошла, её шаги были слишком тихими. Слишком мягкими. Слишком осторожными для человека, который просто поднялся из подвала. Но Настя этого не заметила — лишь повернула голову. — А, ты… вернулась. — Голос у неё был спокойный, почти ленивый, но взгляд — внимательный. — Ну чего там? Нашёл вам, Дэнни? Лариса стояла в дверях слишком долго, словно забыла, что должна сказать. Лицо её было землистым, напряжённым, а пальцы подрагивали, хотя она пыталась держать руки расслабленно. — Да… — наконец ответила она. — Нашли. Вроде всё, что нужно. Верёвки… и прочее. Она прошла ближе. Слишком плавно, как хищник, старающийся не насторожить добычу. Настя слегка отодвинулась назад — неосознанно, инстинктом чувствующей, что что-то не так. — Ты… нормально? — спросила она, и голос её стал осторожным. — Какая-то ты… бледная. Лариса улыбнулась. Улыбка вышла неестественной, натянутой, дрожащей в уголках губ. — Всё хорошо, девочка моя. Просто… земляная сырость в подвале… голова кругом. Она села напротив. Положила руки на стол. Ладони были белыми, чуть влажными, как у человека, который только что держал что-то тяжёлое, металлическое… или тёплое и живое. Настя снова почувствовала странный холодок вдоль позвоночника. — Слушай… а где Дэниэль? — спросила она, немного нахмурившись. — Он же с тобой был. Камера будто приблизилась к лицу Ларисы — глаза у неё расширились едва заметно, а затем она опустила взгляд к столу. — Он… там. — сказала она тихо, едва слышно. — Разбирается ещё… кое с чем. Настя поставила кружку. Треск керамики о дерево прозвучал слишком громко в тишине. — Ты уверена? — Она смотрела на Ларису прямо, уже настороженно. — Потому что он бы вернулся с тобой. Он всегда возвращается. Лариса сглотнула. Пальцы на столешнице дрогнули. — Не переживай, — сказала она, и голос стал чуть мягче… но от этого ещё холоднее. — Скоро он придёт. Настя наконец заметила: одна рука Ларисы не на столе. Она спрятана под столешницей. Слишком неподвижна. Слишком напряжена. И тут тень от этой руки чуть дрогнула — будто что-то металлическое, скрытое в рукаве, слегка качнулось. Настя перестала дышать. — Лариса… — прошептала она. — Что… с тобой происходит? Женщина медленно подняла взгляд. Глаза её блестели тревожным, лихорадочным светом, в котором боролось что-то чужое… и её собственный ужас от того, что она делает. — Прости… — произнесла она, почти беззвучно. — Просто… прости меня, девочка… И в этот момент Настя поняла: с ней в комнате — не Лариса, которую она знала. Настя резко встала, стул с грохотом отъехал назад и ударился о стену. Её рука дрожала, когда она вскинула её вперёд, будто могла остановить Ларису одним жестом. — Н-не подходи ко мне! — голос сорвался, став выше, чем обычно, и ломким, как тонкое стекло. Лариса замерла посреди кухни. Свет падал на неё так, что лицо казалось полумаской — одна половина освещена тусклым утром, другая утопала в тени. В этой тени глаза поблёскивали слишком ярко, слишком неестественно. — Настя… — выдохнула она. — Пожалуйста… это… не то, что ты думаешь. Но рука под столом едва заметно дёрнулась, словно там шевельнулось лезвие. Настя отступила ещё на шаг, спиной уперлась в ящик с крупами. Холод дерева словно пронзил лопатки. — Лариса… что ты делаешь?.. — прошептала она, пытаясь удерживать голос ровным, но уже почти плача. — Где Дэниэль… что ты… — Прекрати… ПРЕКРАТИ! — выкрикнула она, когда Лариса сделала едва заметный шаг вперёд. — Не подходи ко мне! Лариса сжала глаза, будто от боли. — Я… не хочу тебе вреда… — произнесла она, и голос её дрогнул. — Но… мне нужно… мне нужно просто— — Что нужно?! — Настя почти сорвалась на крик. — Ты не в себе! Ты… ты пугаешь меня! Лариса открыла глаза — и в них было отчаянное, почти безумное напряжение, будто женщина боролась сама с собой. — Они… — прошептала она. — Они говорят… что если… если я… Слова сорвались. Губы задрожали. Настя застыла, сердце стучало так, будто хотело вырваться. — Если что? — тихо спросила она. — Скажи. — …если я убью тебя… — Лариса произнесла это едва слышно, так тихо, что фраза больше походила на проклятие, чем на слова. — …то мы все сможем выбраться отсюда… Мир будто захлопнулся вокруг Насти. Воздух стал тяжёлым. В висках зазвенело. На секунду не было слышно ничего — ни шагов, ни дыхания, ни скрипа старого дома. Только гул крови. — Ты с ума сошла… — прошептала Настя. — Лариса… это… это не ты. Ты не можешь… Глаза женщины наполнились отчаянием, почти детским. Она покачнула головой: — Я не хочу… но они… они в моей голове… их голос… их шёпот… он… И тут Настя увидела, как из-под рукава Ларисы медленно выскользнул острый кончик ножа. Очень медленно. Как будто женщина сама боялась его. Настя вскрикнула, резко оттолкнула стул ногой и метнулась в сторону — к двери, к спасению, к кому угодно — только бы не оставаться здесь. — Наста! Подожди! — закричала Лариса, уже почти рыдая, вытягивая руку вперёд. Но девочка не слушала. Её тело двигалось быстрее мыслей, быстрее страха, быстрее голоса, что шептал в голове Ларисы. Она хотела только жить. Лариса уже рванулась вперёд — почти машинально, как зверь, которого дёрнули за незримые нити. Нож блеснул едва заметной дугой, рукав сорвался с предплечья, шаг — ещё шаг… Но вдруг что-то тяжёлое, глухое и неожиданное обрушилось ей на затылок. Глухой удар. Треск в ушах. Мгновенная вспышка белого света. Лариса изогнула пальцы, нож выскользнул из ладони и звякнул о пол. Тело её покачнулось, будто струна, что потеряла натяжение, и она рухнула вперёд, ударившись плечом о ножку стола, затем об пол. Лицо её застыло в болезненной гримасе — смесь боли, растерянности и всё той же туманной одержимости. За ней стоял Дэниэль. Его шатало, будто он едва удерживал равновесие. Рука, прижатая к боку, из-под пальцев которой текла кровь, дрожала. Губы были синеватые, взгляд — затуманенный болью и отчаянием. В другой руке он держал тяжёлую деревянную коробку, брошенную теперь на пол рядом с Ларисой. — Stop… please… enough… — выдохнул он сипло, будто каждое слово давалось через адскую боль. Он сделал шаг назад, но нога дрогнула, подломилась. Он ухватился за дверной косяк, пытаясь удержаться, прижимая рану сильнее, словно это могло остановить кровь. Настя замерла у выхода, белая как мел. Её глаза были огромными, руки дрожали, дыхание рваное. Она только сейчас осознала, что всё её тело покрыто мурашками. — Д-Дэнни… ты… ты жив… — прошептала она едва слышно. Дэниэль повернул к ней голову — движение было болезненным, словно его мышцы натянулись на осколках стекла. Он попытался улыбнуться, но получилось криво, печально. — I’m… alive… kinda… — выдохнул он. — She… stabbed me… — он кивнул на лежащую Ларису. — But… I heard you scream… and… I couldn’t let her… Он пошатнулся, опустился на одно колено, задыхаясь. Настя подбежала к нему, схватила под руку, поддерживая. — Ты… ты ебанутый! — голос её сорвался, дрожал. — Зачем ты вниз полез?! Зачем не убежал, дурень грузинский?! Он тихо рассмеялся сквозь боль — сухо, слабо, почти трагически. — I wanted to help… — прошептал он. — You asked me… remember? Он выдохнул, дрожа. — Friend… right? Настя стиснула зубы, глаза защипало. — Придурок… — прошептала она, прижимая его к себе крепче. — Добрый, блять… придурок… На полу позади них Лариса тихо застонала, едва двигаясь, словно пытаясь подняться — или вновь дотянуться до ножа, который лежал всего в нескольких сантиметрах от её пальцев. Настя увидела это. И её сердце ушло в пятки. На виске гадалки расползалось тёмное пятно, кровь медленно стекала к щели меж досок. Дэниэль едва держался на ногах. Он прижимал ладонь к разорванной ране на боку, пальцы соскальзывали от крови, лицо покрывала смертельная бледность. Его дыхание было рваным, будто каждая попытка вдохнуть ломала грудную клетку изнутри. Он стоял, качаясь, как дерево под ураганным ветром, и смотрел на обмякшую Ларису с дикой смесью страха и вины. Но времени ни на страх, ни на вину уже не оставалось. Со звуком, похожим на рывок сломанной струны, Настя схватила его за руку — резко, почти отчаянно. В её красных глазах металась паника, широкие зрачки едва не поглощали радужку. — Дэнни! — она дрожащим голосом перекрыла собственный стук сердца. — Дэнни, держись за меня! Он моргнул, будто пытаясь сфокусировать взгляд. — Я… пытаюсь… — сказал он со страшно отчётливым грузинским акцентом, отчего каждое слово звучало как предсмертный выдох. — I’m… okay… no… not okay… — Я потащу тебя в клинику Валентина, слышишь? — торопливо выдохнула она, засовывая его руку себе на плечи. — Она рядом! Давай, давай, пошли! Он сделал шаг — и едва не рухнул. Настя вцепилась в него обеими руками, удерживая всем своим худым, но жёстким телом. Её пальцы белели. Пол заскрипел, будто протестуя против движения. Где-то за стеной что-то хрустнуло — словно кто-то медленно наступил на сухую ветку. В доме становилось слишком тихо, слишком пусто, слишком… наблюдаемо. — Настя… — прохрипел Дэниэль, ощутив, как уходит тепло. — If… if I fall… leave me… — Заткнись, — огрызнулась она, но по тому, как дрогнул её голос, было ясно: она боится, что он говорит правду. — Я сказала — держись! Она тянула его к выходу, шаг за шагом, будто волокла через вязкое болото. Каждый его вдох звучал так, будто вот-вот сорвётся на последний. Её сердце колотилось так громко, что казалось, его слышит весь дом — и всё, что прячется в лесной темноте за окнами. Сзади, на полу, Лариса оставалась неподвижной, как выброшенная тряпичная кукла. Ни один мускул не дрогнул. И именно это делало тишину вокруг особенно страшной. Настя дёрнула Дэниэля ещё раз, отчаянно, почти истерично: — Давай! Ещё немного! Дэнни, прошу!.. И они оба, покачиваясь, почти падая, исчезли в коридоре. Будто кто-то невидимый дышал им в спины. Дверь в дом хлопнула позади них с таким звуком, будто внутри остался кто-то, кто не хотел отпускать. Холодный воздух полоснул по коже, заставив Настю вздрогнуть, а Дэниэля — опасно согнуться, словно его рана отреагировала на смену температуры отдельным ударом боли. Они ещё не успели сделать и пары шагов по заросшей тропинке, когда из темноты справа показалась бегущая фигура. Сначала — звук: тяжёлые, быстрые удары подошв по земле. Затем — силуэт. И только потом — лицо, бледное, искажённое тревогой. Татьяна вылетела из-за угла дома, будто сама спасалась от кого-то. Её волосы, тёмные и спутанные, развевались, цепляясь за ворот свитера. Плечи ходили вверх-вниз в рваном дыхании. Но она замерла — резко, будто в неё врезалась ледяная стена — когда увидела, кого именно несут к выходу. Её глаза распахнулись так широко, что казалось, ещё чуть-чуть — и они треснут от ужаса. Рука сама поднялась к губам. — Господи… Дэниэль?! — её голос сорвался. — Он… он истекает кровью! Что произошло?! Опираясь на Настю, Дэниэль попытался поднять голову, чтобы хоть что-то сказать, но от боли лишь выдохнул свистящим хрипом. Его пальцы судорожно сжались у Насти на плечах — хватка была слабой, но отчаянной. Настя, вся в пыли, с покрасневшими глазами и трясущимися пальцами, резко дёрнула головой в сторону дома. Паника в её голосе била так же сильно, как пульс под горлом. — Это Лариса! — выкрикнула она, будто боялась, что тишина поглотит слова. — Она… она головой тронулась! Совсем! Она на нас напала! Татьяна отступила на шаг, не веря до конца в слова подростка. — Лариса?.. Н-нет… что?.. — Нет времени объяснять! — перебила Настя, хватая воздух большим ртом, словно сама только что едва выбралась. — Помоги мне дотащить его к Валентину! Пожалуйста! Он истекает к чёртовой матери, ты же видишь! Дэниэль попытался улыбнуться — жалко, криво, почти бессильно. — I’m… ok… kay — попытался вымолвить он, но слова сорвались на стон, будто внутри кто-то резко сжал его рёбра пальцами. Татьяна метнулась к ним незамедлительно, словно её что-то толкнуло. Она подставила плечо под другую руку Дэниэля, и они втроём качнулись вперёд, словно один большой раненый организм. Настя только стиснула зубы, побелевшими от напряжения пальцами удерживая Дэниэля: — Быстрее… быстрее… пока она не очнулась… И они втроём потащили истекающего кровью Дэниэля к клинике Валентина, будто к последней слабой надежде на спасение в этом проклятом месте.