«Когда прикосновение может убить»

Сергей едва успел выдохнуть: — Эй! Я согласен! Помо… Но договорить не успел — сверху что-то свистнуло, и в узкое горло колодца рухнула верёвка. Ударилась о его плечо с сухим хлопком, будто ей было плевать на место и время, и она просто решила — пора. Сергей остолбенел, затем хрипло выдохнул: — Охренеть… Он схватил конец верёвки дрожащими пальцами, словно проверяя — не иллюзия ли это, не сон ли от удушья. Дёрнул раз, два… Верёвка была крепкой, шершавая, будто пропитанная пылью веков. Но всё равно казалось, что она вот-вот рассыплется, стоит только понадеяться слишком сильно. — Ладно… ладно, — сказал он себе. — Хуже уже не будет. Он подтянулся. Верёвка болезненно впилась в ладони. Каждый рывок вверх был будто ударом молота в мышцы. Каменные стены колодца царапали плечи, локти, рёбра. Несколько раз нога соскальзывала, скользила по влажному камню, и сердце Сергея проваливалось вниз, будто он уже летит обратно в тьму. Но он удерживался. Он шипел, ругался, стонал сквозь зубы — но лез. И наконец — воздух стал чуть шире. Свет — чуть ярче. Пальцы ухватились за край. Он подтянулся в последний раз, рванулся всем телом — и, перекатившись, вывалился наружу на грубую землю. Несколько секунд он лежал, тяжело, судорожно дыша, будто впервые за много лет. Небо над ним было серым, тусклым, будто и оно не ожидало, что он выберется. — Я… я знал, что кто-то придёт… — раздался сиплый голос. Сергей замер, всё ещё лежа. Медленно повернул голову. Перед ним стоял старик. Прикованный. К цепям, вросшим в каменную плиту у входа в колодец. Старый и невысокий. Его кожа была почти прозрачной, морщины прорезали её, как трещины на высохшей земле. Длинные белые волосы падали на плечи спутанным водопадом, а борода — густая, огромная, будто выросшая за десятилетия молчания — спадала до груди. Глаза были бледные, водянистые, но слишком живые для человека, которого держат здесь бог знает сколько времени. Сергей рывком сел, отполз на пару шагов назад, чувствуя, как у него в груди сжимается что-то ледяное. — Твою мать… — прошептал он. Старик улыбнулся — медленно, страшно, как будто каждая складка на его лице скрипела при движении. — Здравствуй… освободившийся. Сергей поднялся на ноги, медленно, с хрустом в суставах, и смотрел на старика так, как смотрят на сон, которому не доверяют ни на секунду. — Кто ты? — голос его дрогнул, хотя он пытался казаться храбрее, чем чувствовал себя на самом деле. Старик слегка покачал головой, и цепи на его руках тихо звякнули. — Это неважно. У тебя мало времени. — Что? О чём ты? — Сергей нахмурился, ноги сами собой сделали шаг назад. И тут — раздалось. Тонкое, хрустальное «динь». Потом ещё. За ними — нежная, выверенная мелодия, от которой мороз пробегал по коже. Словно кто-то в детской комнате завёл старую, забытою всеми музыкальную шкатулку. Сергей резко обернулся. На одном из камней — посреди сырой, мёртвой земли — стояла музыкальная шкатулка. Деревянная, стёртая, местами обугленная. На крышечке — крошечная балерина, кружащаяся медленно, словно её двигала не пружина, а чья-то невидимая рука. Она не должна была здесь быть. Она не могла здесь быть. — Тебе нужно бежать, — произнёс старик, не поднимая глаз. — Пока песня не прекратила играть. В голосе его было что-то такое, что сразу сжало Сергею грудь. Что-то непреложное. Что-то ужасное. — Блять, старик, я нихрена не понимаю! — взорвался Сергей. — Ты знаешь, как нам выбраться отсюда?! Старик поднял взгляд. В его бледных глазах — отчаяние. Настоящее. Глубокое, как сам этот колодец. — Ты обещал выполнить мою просьбу. — Помню, помню! — Сергей встряхнул руками, почти крича. — Но ты сначала объясни! — Ты обещал. Эти два слова ударили в уши, как холодный металлический звон. Непреклонные. Давящие. Шкатулка продолжала играть. Мелодия становилась чуть громче. Секунда за секундой — навязчивее. Сергей сглотнул. — Ладно… — сказал он глухо. — Что тебе нужно? Старик медленно поднял иссушенную руку, указывая в сторону камня рядом с собой. Сергей увидел. Там лежал револьвер. Старый, ржавый, но целый. Чёрная рукоятка, стёртая до блеска чужими ладонями. Старик произнёс почти шёпотом: — Видишь револьвер там? Пристрели им меня. Мелодия шкатулки за спиной стала больно чёткой, будто звучала прямо внутри черепа. Балерина продолжала кружиться. А воздух вокруг — становился всё холоднее. Сергей стоял, тяжело дыша, глядя на старика так, будто тот только что озвучил худшее проклятие в его жизни. — Ты чё, ебанулся? — выдохнул он, голос дрогнул от ярости и страха. — Я курицу в деревне своей бабки зарубить не мог, а тут живой человек! Ну нет уж. Я тебя освобожу и мы вместе свалить отсюда нахер! Старик не ответил. Только смотрел. Слишком спокойно, слишком смиренно, словно заранее знал, что будет дальше. Сергей резко схватил с земли плоский, тяжёлый камень — холодный и влажный. Подступила дрожь, но он сжал зубы и принялся изо всех сил колотить по цепям, что удерживали старика. Бам! Металл звякнул, но не поддался. — Ты тратишь время, — тихо сказал старик. — Да завались, блять! — взорвался Сергей, и ударил снова. И снова. И снова. Камень отскакивал, оставляя на цепях лишь мелкие вмятины. Ладони Сергея горели, кожа на костяшках уже рассеклась, но он не останавливался — не мог. Паника давила на грудь. Шкатулка позади продолжала играть. Мелодия становилась всё громче. Всё пронзительнее. Балерина крутилась быстрее. Воздух вибрировал. Сергей выдохнул, облизал пересохшие губы, размахнулся снова — но застыл. Он заметил движение. Под кожей старика. Что-то там двигалось. Чуть заметные волны, будто под поверхностью его тела кто-то копошился. Сотни крошечных… червей? Сергей шагнул назад, камень чуть не выронил. — Какого хера… — выдохнул он, голос охрип. Старик же смотрел всё так же спокойно, будто его тело принадлежало не ему, а он был всего лишь наблюдателем в собственной оболочке. — Вот почему, — сказал старик тихо. — Ты должен поторопиться. Шкатулка издала резкий фальшивый звук, словно пружина внутри сорвалась. Балерина дёрнулась, и на мгновение казалось, что её крошечное лицо повернулось прямо к Сергею. И времени действительно осталось мало. Шкатулка звенела всё громче, словно играла прямо в голове. Мелодия ускорялась, дрожала, переходила на слишком высокие ноты, будто пытаясь прорезать воздух. Сергей колотил по цепи до судороги в локте, до металлического привкуса боли, пока наконец звук лопнувшего звена не прорезал напряжённую тишину. Цепь на одной руке старика повисла, как сломанное крыло. Сергей вскрикнул, даже сам не веря: — Видишь? Успеваем! Пальцы дрожали, но в глазах вспыхнула надежда — живая, яростная. Старик, однако, не разделял радости. Он смотрел на Сергея так, будто видел его насквозь. — Шкатулка вот-вот остановится. — Голос был почти ласковым. — И я не смогу бежать. Я слишком слаб. Сергей рванулся к оставшейся цепи. — Да каким нахрен слаб?! Вытащу! На себе понесу, если надо! Держись только! Но в этот миг музыка оборвалась. Не постепенно. Не естественно. А так, словно кто-то перерезал струну ножом. Балерина застыла, замерев в нелепом положении, будто прислушиваясь к чему-то за пределами человеческого слуха. Старик поднял голову. Его пустые, почти молочные глаза смотрели куда-то за плечо Сергея. — Они идут. Холод прошёлся по позвоночнику. Сергей обернулся, но в темноте колодца ничего не было видно. — Кто?! Кто идёт, блядь?! Ты о чём вообще?! Но старик вдруг повёл плечом — движение, неожиданно сильное — и перехватил камень у Сергея. — Эй! Э-эй, осторожн— Старик царапнул себя по ладони острым краем камня. Кровь выступила внезапно, густая, тёмная. Сергей отшатнулся, но не успел — старик схватил его за руку. Железная хватка, не соответствующая его виду. И прижал их раны друг к другу. Тепло крови, чужой и липкой, хлынуло по его коже. — Что ты творишь, блять?! Отпусти! Но старик держал. — Теперь моя кровь — твоя кровь. Мгновенье — и сила ушла. Рука старика ослабла, пальцы разжались, как будто вся нить, державшая его вживую, оборвалась. Он осел на камни. Его голова безжизненно повисла вперёд. Смерть наступила так быстро, что воздух даже не успел среагировать. Сергей остался стоять, с перепачканной кровью рукой, с камнем на полу, с мёртвым стариком у ног. В тишине, где исчезла музыка, где ничто не двигалось — где-то далеко в темноте раздалось шуршание. Как будто что-то приближалось. И шкатулка, валяясь на камне, сама собой повернулась на долю миллиметра. Тяжёлый, гулкий эхом воздух ударил Сергею в уши, когда он сорвался с места. — Твою мать, твою мать! — выдох сорвался сам собой, больше похожий на хрип, чем на слова. Он нёсся вперёд вслепую — не понимая, где находится, — ноги то спотыкались о камни, то скользили по влажному полу. Стены вокруг были неровные, будто высеченные когтями, а не инструментом, и уходили в темноту, которую невозможно было разглядеть даже прищурившись. Это была пещера? Подвал? Узел коридоров? Он не знал. Он знал лишь одно: нельзя останавливаться. Сзади раздавались звуки, от которых сердце начинало метаться в груди, как пойманная птица. Не шаги — нет. Шорохи. Хруст. Скребки. И что-то среднее между рычанием и визгом, словно кто-то пытался копировать человеческие эмоции, но делал это неверно. Воздух стал вязким, тяжёлым. Казалось, что тьма сгущается за его спиной, растекаясь по полу, как живое облако. Сергей прижал ладонь к боку — кровь всё ещё текла… но странно быстро сворачивалась. Он ощутил жжение, затем зуд, а затем — будто бы рана сама затягивается под пальцами. Неестественно. Неправильно. Но сейчас было плевать. Он только ускорился. Лёгкие горели, грудь сжимало, горло пересохло. Каждый его шаг отдавался гулким эхом, будто целая стая незримых существ повторяла его движения где-то в глубине лабиринта. — Давай… давай… сука… — пробормотал он, даже не замечая, что говорит. Перед ним на мгновение мелькнул узкий проход, похожий на вертикальную трещину в камне. Он рванул туда, не думая, смялся боком, содрал кожу о выступы, но не остановился. Позади раздался резкий, почти металлический визг. Будто что-то огромное не смогло протиснуться следом… или наоборот, вот-вот протиснется. Сергея накрыла волна ужаса. Настоящего. Глубокого. Такого, который не даёт дышать и заставляет сердце грохотать в висках, как барабан. Он мчался дальше, не понимая, что под ногами — камень или земля — не чувствуя боли — не слыша ничего, кроме собственного дикого дыхания и шорохов позади. Проход вывел его в более широкую камеру. Там было хоть чуть-чуть больше места, но это не принесло облегчения: потолок терялся в темноте, стены были исписаны чем-то похожим на старые, почти стертые символы. Их не разобрать, но взгляд цеплялся за них, будто они шевелились в тусклом свете, которого здесь не могло быть. Сергей замер на секунду — всего на секунду — пытаясь определить, куда дальше. И именно в эту секунду он услышал за спиной то, что было похоже на… вдох. Глухой. Тяжёлый. Чужой. Словно кто-то огромный втянул воздух, изучая его запах. Сергей рванул дальше, в самую густую тьму, едва не сорвав голос в немом крике. Сергей почти влетел в стену — и только в последний миг понял, что это не стена, а дверь. Деревянная, грубая, с почерневшими от сырости досками, будто когда-то их вырывали из старого сарая и забили сюда в спешке. Она не поддалась ни на миллиметр. — Какого хуя! — выдохнул он, не столько ругаясь, сколько захлёбываясь страхом. — Я не сдохну тут, блять! Он ударил плечом. Дверь глухо звякнула, словно внутри неё что-то металлическое отозвалось, и осталась неподвижной. Рука, ещё влажная от чужой и своей крови, скользнула по шершавым доскам. Дыхание сбивалось — воздух тут был тяжёлый, влажный, пахнул гнилью и старой землёй. Позади снова раздалось что-то… нечеловеческое. Рычание? Визг? Как будто кто-то тянул когтями по мокрым камням, а затем резко втягивал воздух, обнюхивая след. Сергей в панике ударил по двери кулаком: — Я не сдохну тут!! Кожа на костяшках разодралась, но он этого почти не почувствовал — рана на предплечье уже тянулась, стягивалась сама собой, как будто там под кожей что-то жило и спешило починить разрушенное. Это пугало. Но не так сильно, как звуки позади. Он отпрянул на шаг, захватив взглядом пол — и что-то тёмное, длинное, с кривой рукоятью, выделилось из пыли и мусора. Топор. Старый, ржавый, с лезвием, будто выгрызенным ржавчиной. Рукоять рассохшаяся, но ещё крепкая. Он поднял его — и услышал, как что-то за его спиной перестало шипеть. Оно теперь слушало. Ждало. Дышало в темноте. Сергей сжал топор так, что побелели пальцы. — Ну давай… — прошептал он, чувствуя, как страх обжигает грудь. — Ну давай, сука… попробуй. И снова занёс топор над дверью, надеясь, что дерево уступит быстрее, чем тварь за спиной сделает шаг. Топор бился о дерево с сухим, отчаянным треском — будто рубил не дверь, а собственный страх. Сергей орудовал им так, что руки сводило, плечи ломило, а дыхание вырывалось хрипами. Каждым ударом он чувствовал, как за его спиной что-то тянется ближе: влажное дыхание, дрожание воздуха, тихие, голодные всхлипы, от которых по позвоночнику пробегал мороз. Он ударил ещё. И ещё. Доска наконец треснула, будто жалобно вскрикнув, и ломкий свет пробился сквозь щель. Сергей ударил туда настолько яростно, что топор почти вылетел из рук. Дверь поддалась — рухнула наружу, и вместе с ней Сергей вывалился в другой мир. Он приземлился на жёсткую влажную траву, перекувырнулся и остался лежать, хватая воздух широко раскрытым ртом. День. Был день. Яркий, резкий, почти нереальный после вязкого мрака, где он только что был. Он зажмурился от света, потом медленно, дрожа, поднял голову. — …Дерьмо… — прошептал он, не веря, что жив. Перед ним тянулась полевая кромка леса, трава шелестела под ветром, а небо было слишком голубым, слишком спокойным — как издёвка. Он опустил взгляд на руку. Там, где недавно была разорванная кожа, текла кровь, обжигая. Но рана уже почти стянулась. Оставалась только узкая розовая полоска, пульсирующая, будто там что-то ещё шевелилось. Тело ныло, каждая кость стонала, но он поднялся. Ноги дрожали так, словно чужие, но удержали. Он посмотрел назад. Открытый проём зиял тьмой. Глубокой, ненормальной — той, что не бывает в природе днём. И из этой тьмы не исходило ни звука. Ни шороха. Ни дыхания. Никто не вышел следом. Сергей выпрямился, вытер лоб грязной ладонью, сжал кулаки. — Я сказал вам, что не сдохну от ваших лап? — хрипло бросил он в черноту. — Выкусите! Темнота промолчала. Но ветер, проскользнув по его распухшим пальцам, будто прошептал: ещё не конец. Сергей стоял тяжело дыша — лёгкие жгло изнутри, как будто он вдохнул дым. Потом, склонив голову к плечу, он коротко, болезненно рассмеялся: — Хах… я выжил, мать его! — смех сорвался почти кашлем, но всё равно звучал победно, дерзко, как плевок судьбе в лицо. Он вытер рукой уголок рта, ощутил солоноватый привкус пота и крови, и, прихрамывая, шагнул в густую тень леса. Усталость тянула плечи вниз, каждый шаг отзывался глухой болью в ступнях, колене, в ещё пульсирующем следе чужой крови на его руке. Ветки хлестали по лицу, холодили кожу. Лес будто сжимался вокруг — высокий, тесный, мрачный даже при дневном свете. Сергей остановился, вслушиваясь. Тишина давила. Птичьего щебета не было. Никакого. Лес был тих, как пустой дом после трагедии. Он шумно выдохнул и пробормотал: — Понять бы, какой путь ведёт домой… — взгляд метался между одинаковыми стволами, будто они двигались, меняли местами места. — Чёртов лабиринт. Трава под ногами хрустела странно, будто ему под сапог попадали не стебли, а мелкие хрупкие косточки. Он старался не смотреть вниз. — Ебучий говнюк, Евгений… — выдохнул он сквозь зубы, злобно, потерянно, как человек, который ругает не другого, а собственную надежду. — После такого пиздеца я точно не впущу ни одного «мирного» гостя. Слова прозвучали громко, слишком громко для этой тишины, и эхом прокатились по стволам — глухим, мрачным ответом. Сергей оглянулся через плечо — на всякий случай. В голове всплыли тени, разорванные голоса из глубины того мрака, где он только что был. Ему казалось, что кто-то идёт позади. Что-то идёт. Дышит в спину. Но за ним был только лес. Ни шагов. Ни дыхания. Ни движущейся тени. Только ветер, пробежавший между деревьев, шепнул что-то невнятное — словно повторил его слова, но чужим голосом. Сергей сглотнул. И пошёл дальше, глубже в лес, который уже не казался спасением, а новым капканом. Он брёл вперёд, переставляя ноги, как будто каждая была сделана из мокрого бетона. Лес вокруг становился всё тише и холоднее — неестественно холоднее, словно солнце не смело проникать в эту часть чащи. Он вытер лоб тыльной стороной ладони — и вдруг замер. На коже что-то шевельнулось. Маленькое, мерзко извивающееся. — Чё за… — он медленно отодвинул ладонь от лица и уставился на неё. Под кожей руки… что-то ползло. Не просто дрожь мышц, не игра света — черви. Тонкие, бледные, будто светящиеся изнутри змейки извивались в толще плоти, как будто искали выход. Они тянулись под кожей от запястья к локтю, изгибались, ползли медленно, методично, точно знали направление. Сергей выдохнул хрипло и резко, будто его ударили под рёбра. — Нет… нет-нет-нет, пошло нахер… — голос сорвался на шёпот, затем на яростное рычание. — СУКА, ЧТО ЭТО ТАКОЕ!? Он провёл пальцами по коже, но та была гладкой, чуть прохладной, как будто эти твари жили не в теле, а в отражении, в слое между мирами. Он сжал руку, мышцы напряглись — черви ускорились, как будто ответили на его движение. Сергей отшвырнул руку от себя, будто пытался стряхнуть несуществующую грязь. Дыхание стало рваным. Грудь сдавило. Паника подступила к горлу, как ледяной кулак. — Старый ублюдок… что ты со мной сделал… — выдохнул он, хватаясь за ствол дерева, чтобы не упасть. И тут — крик. Отчаянный, надрывный, человеческий. — Скорее, скорее! Он теряет сознание! Сергей дёрнулся в сторону звука. Лес вдруг поредел — слишком быстро, будто сами деревья уступили дорогу. Сердце стучало в висках, отдаваясь глухой болью, черви под кожей извивались быстрее, но он рванул вперёд, спотыкаясь, хватая ртом воздух. Он вышел из леса, будто вывалился из чужого сна. Слепящий дневной свет полоснул глаза. И он увидел их. Настя и Татьяна, обе бледные, вымотанные, тащили между собой Дэниэля. Его голова моталась, одежда была пропитана кровью почти до тёмно-бордового цвета. Настя срывала голос, Татьяна дрожала, будто на ней висела вся боль мира. Из клиники вперёд выбежал Валентин, трясущимися руками отталкивая дверь. Сергей, шатаясь, вышел на поляну, всё ещё держась за пульсирующую руку. — Какого… хрена… тут происходит!? — выдохнул он и сам едва стоял на ногах, то ли от ужаса, то ли от боли, то ли от того, что под его кожей снова что-то поползло вверх, к плечу. Его голос прозвучал громче, чем он хотел. Будто это был не вопрос — а отчаянный крик человека, который понимает, что всё, что происходит, выходит за пределы того, что человеческий мозг умеет принимать за реальность. Сергей, почти спотыкаясь, ворвался в клинику вслед за ними. Дверь громко ударилась о стену, отозвалась гулом по пустому коридору, и запах лекарств — сладковатый, давящий, с примесью железа — ударил в нос. — Я помогу! — рявкнул он, даже не зная, что именно собирался делать. Валентин уже разложил инструменты — те немногочисленные, что у него остались в этом чёртовом городе. Седые брови были нахмурены, подбородок дрожал, но руки… руки старого хирурга оставались почти неподвижными. Почти. Он ловко срезал ножницами остатки окровавленной рубашки Дэниэля, и Сергей лишь глухо всхлипнул, увидев рану: широкую, глубокую, будто выдранную изнутри. Кожа вокруг была распухшей, горячей, тени синевы расходились кольцами. Настя стояла рядом, сжимая руками ремень от рюкзака так, что костяшки побелели. — С ним же всё будет в порядке? — голос дрожал, будто девочку трясло за плечи. — Валентин, скажите, что он… что он выкарабкается? — Настя… я… — начал Валентин и сглотнул. — Я делаю всё, что могу. Он потерял слишком много крови. Сергей стоял у стены, бледный как мел. Не от страха — он таких вещей в жизни немало видел. Но от запаха. От вида. От того, как кровь текла непрерывно, слишком тёмная, почти чёрная. И от того, что под собственной кожей у него снова шевельнулось. Он скривился, прижал руку к боку, но попытался скрыть. — Что тебе надо? Скажи, чем помочь! — выговорил он, уставившись на Валентина. — Нажимай здесь, держи крепко, не дай крови хлестать, — Валентин указал на край раны, почти не глядя на Сергея. — Только не дави слишком сильно, иначе… — Да знаю я! — сорвался Сергей и прижал ладонь к ране, чувствуя под рукой липкую жаркую влагу. Он мысленно чертыхнулся: держи себя в руках, Серёга, соберись, мать твою! Дэниэль тихо застонал, глаза подёрнулись мутной пеленой, но он был в сознании. Лишь едва. Валентин работал быстро, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. То перевязывал, то прижимал края раны, то зашивал, руки подпрыгивали мелкой дрожью. — Ещё немного, парень, держись… — шептал он, будто молитву. — Хороший мальчик… держись… Настя дрожала. Слёзы уже текли по щекам, но она не замечала. — Он… он же выживет? — повторила, уже сорвавшись на всхлип. Теперь Валентин не ответил сразу. Он только глубже надвинул очки на нос, шагнул ближе и продолжил накладывать швы, стиснув зубы так, что скулы выступили. Сергей заметил это молчание. И ему стало холодно. Холод пробрался от позвоночника вниз, в живот. — Эй… старик… — тихо сказал он, не выдержав. — Ты скажи… честно. Но Валентин лишь отрезал нить, трясущимися пальцами приложил ещё одну пропитанную настойкой повязку и сказал: — Он держится. Пока что — держится. И я — тоже. Сергей вдохнул глубоко, чувствуя, как под кожей снова что-то шевельнулось — но отвернулся, вцепившись в край стола, чтобы не упасть в обморок. А возле него Дэниэль открывал глаза — в них стоял ужас и боль, но… и попытка улыбнуться. Он был жив. Пока. Валентин, вытирая дрожащей рукой пот со лба, поднял взгляд на всех вокруг — глаза у него были красные, налитые тревогой. В клинике пахло кровью, спиртом и чем-то тёмным, липким, будто сама комната знала, что здесь решается жизнь. — Нужно будет переливание крови. — голос его сорвался, будто он говорил сквозь сжатое горло. — А то так… он долго не протянет. Настя резко наклонилась к Дэниэлю, взяла его за запястье — холодное, чуть подрагивающее. — Danny, what's your blood type? Его губы дрогнули, язык словно не слушался, слова вылезали медленно: — Second… second positive… blood type… — Вторая! — почти закричала Настя, вскакивая. — Вторая… — эхом повторила Татьяна, растерянно оглядывая остальных. — У меня четвёртая. — У меня третья группа, — сказала Настя, кусая губу так, что выступила кровь. Валентин нервно поправил очки, которые всё время сползали. — Чёрт… — процедил он сквозь зубы. — У меня тоже третья. Он обвёл взглядом комнату, задержавшись на последнем человеке, кто ещё не назвал свою группу. На Сергее. — А у тебя, Сергей? Сергей стоял, опершись на столик так, будто ноги могли подвести в любую секунду. Он тяжело сглотнул. В горле пересохло, живот сжался судорогой. Под кожей руки вновь что-то прошло — медленно, спокойно, как будто обживаясь. Но он не мог показать это. Не сейчас. — У меня… — выдавил он. — Вторая положительная. — Подходит! — воскликнул Валентин, и впервые за последние минуты в голосе прозвучала искорка надежды. В этот же миг Сергей стал белее стены. Настолько белым, что Настя быстро бросила на него тревожный взгляд. Пот на спине выступил мгновенно. Черви — или что бы это ни было — шевельнулись сильнее, будто от радости. Будто поняли, что вот-вот получат новый дом. Сергей сделал полшага назад, сердце ударило так резко, что потемнело в глазах. — Сергей… — тихо сказала Татьяна, заметив его выражение. — Эй… ты в порядке? Он почти услышал, как что-то под ребром хихикнуло. Или это была паника в его голове. Он посмотрел на Дэниэля — бледного, дышащего рывками, едва держащегося за жизнь. На его окровавленные пальцы. На дрожащие ресницы. На руки Валентина, которые уже готовили систему. И в груди что-то оборвалось. "Если я дам свою кровь… я передам ему эту хрень? Эти… эти ползущие твари? Я… я его убью. Я заражу его. Или хуже." Он ощущал, как тело захватывает паника — не истеричная, а ледяная, парализующая, та самая, которая делает мир вокруг тише, темнее, опасней. Настя шагнула ближе: — Сергей… ты же сделаешь это? Он… он умрёт без тебя. Все смотрели на него. Словно клиника сузилась до одной точки. Сергей открыл рот, но слова застряли в горле, в осадке грязного, липкого страха. Он знал: Выбор есть. Но оба пути — ведут в пропасть. Сергей отступил ещё на шаг, почти спиной врезавшись в металлический шкаф. Стены клиники будто сомкнулись, воздух стал густой, душный, и каждый вдох давался с трудом. Под кожей снова что-то больно дёрнулось, словно напоминающее: ты не один. Он выдохнул — коротко, судорожно — и только потом прошептал: — Я… не могу. Эти слова прозвучали так тихо, будто их произнёс не он, а кто-то другой, спрятавшийся внутри его черепа. Настя резко обернулась: — Что? — Я… — Сергей сглотнул, но ком в горле не рассосался. — Я не могу. Татьяна подошла вплотную, заглядывая ему в глаза, будто пытаясь понять, шутит он, паникует… или что-то скрывает. — Сергей, он же умрёт! — её голос сорвался, отчаяние пробилось наружу. — Ты должен помочь! — крикнула Настя, слёзы блеснули в её глазах. Сергей поднял дрожащие руки — ладони были влажные, холодные, и казалось, что кожа под ними вот-вот разорвётся. Он покачал головой, не в силах объяснить: — Понимаете… я… если я дам ему кровь… Губы не слушались, слова ломались. — Я могу его убить. Валентин резко повернулся к нему, глаза расширились: — Что значит — убить? Ты о чём? — Я… — он нервно выдохнул, обратившись к врачу. — Там… внизу… там что-то было. Со мной сделали что-то. Рука его сама поднялась к ране — почти зажившей, но под ней по-прежнему… двигалось. Татьяна побледнела ещё сильнее: — Что с тобой сделали? Сергей махнул рукой, как будто хотел отогнать чёрную память последних минут, но та не уходила: — Какой-то старик… он умер у меня на руках. Он сказал… "теперь моя кровь — твоя кровь". Он сглотнул, ощущая в животе тошнотворное, холодное движение. — А под кожей теперь… что-то ползёт. Я не знаю, что это. Но если это перейдёт к Дэниэлю… Он не договорил. Все в комнате замерли. Валентин — первый пришёл в себя. Но голос его был хриплым, почти испуганным: — Сергей… нам нужно решать сейчас. Если мы не начнём переливание — Дэниэль… — Да поймите же вы! — сорвался Сергей, отступая ещё. — Я не дам ему… ЭТО. Я не дам ему умереть из-за того, что превращаюсь… черт знает во что! Настя закрыла рот рукой, глаза расширились в ужасе. — Ты… заражён? Сергей отвёл взгляд. Глубоко вздохнул. И сказал уже почти шёпотом, как приговор: — Да. Кажется, да. И в этот момент в клинике стало так тихо, будто за окнами не было даже мира — только их страх и тёмная, липкая неизвестность, что ползла под кожей Сергея, выбирая себе путь. Валентин медленно подошёл — неуверенно, будто каждый шаг мог активировать ловушку. Лицо его сжалось в морщины, глаза стали узкими, внимательными, почти хищными — как у человека, который много лет видел чужие раны, но никогда не сталкивался с таким. Он остановился напротив Сергея, который всё ещё стоял, будто прижатый к стене невидимой ладонью страха. Секунду они просто смотрели друг на друга. Воздух стоял неподвижно, и только где-то в соседней комнате едва слышно капала вода, будто отсчитывая последние секунды. Валентин тихо, но очень твёрдо сказал: — Покажи. Сергей дёрнулся. — Ч-что показать?.. — Что ползёт под твоей кожей. Валентин говорил почти шёпотом, но от этого каждое слово звучало ещё страшнее, будто приговор. Сергей тяжело вздохнул, сглотнул, отвёл глаза — как человек, который вот-вот признает что-то непоправимое. Руки дрожали, пальцы едва слушались. Он медленно завернул рукав рубашки, хотя больше всего в этот момент хотел убежать… или умереть, лишь бы не смотреть. Татьяна сжала рот ладонью, ожидая худшего. Настя прижалась к стене, но взгляд не отводила — как заворожённая. Когда рукав поднялся, под кожей Сергея что-то снова дёрнулось — быстро, нервно, словно маленькая змейка. Потом ещё. И ещё. Будто внутри него жили чьи-то чужие, тонкие, скребущие пальцы. Кожа вздувалась маленькими волнами, движения были резкими, хаотичными — столь живыми, что Татьяна тихо всхлипнула. Сергей поморщился и выругался сквозь зубы: — Видишь?.. Он цыкнул от боли, когда что-то особенно резко ударило изнутри. — Вот… эта мерзость. Я же говорил… Лицо Валентина исказилось — от ужаса, от профессионального просчёта, от невозможности объяснить увиденное. Он наклонился ближе, почти поднёс пальцы, но вовремя остановился. — Боже милостивый… — прошептал он. — Это… это внутри тебя? Сергей хрипло рассмеялся — коротко, безумно: — А ты думал, я шучу? Он показал на руку. — Такое не приснилось бы даже тем тварям из леса. Под кожей снова прошёлся длинный, извивающийся бугорок — теперь уже к кисти. Настя тихо ойкнула, когда движение дошло до пальцев, заставив их дёрнуться сами собой. Сергей выдохнул сквозь зубы: — Теперь понимаешь, почему я не могу ему дать кровь?.. Валентин медленно поднял на него глаза. И впервые за всё время в них не было уверенности врача. Только чистый, голый, человеческий страх. Сергей стоял бледный, с вытянутой рукой, словно на эшафоте. Под кожей она шевелилась — тонкие тёмные нити, изгибающиеся, будто ищут выход. Валентин медленно выпрямился и подошёл ближе. Глубокие тени под его глазами стали ещё мрачнее. — Что это может быть? — тихо, почти шёпотом спросила Татьяна, вцепившись пальцами в ворот свитера. Голос дрожал, как у человека, пытающегося удержать истерику за тонкой перегородкой из воли. — Это… — Валентин приблизил лицо к Сергеевой руке, но не коснулся её. Его пальцы едва заметно тряслись. — Это не похоже на глиста или паразита… На койке, не переставая дышать рваными, короткими вдохами, простонал Дэниэль. То ли от боли, то ли от пугающей атмосферы. — Oh god… what’s… happening… — прошептал он, откидывая голову назад. Лоб блестел от пота, глаза стекленели. Сергей вздрогнул от его голоса, словно тот напомнил о реальности, от которой хотелось отвернуться. — Валя… — прохрипел он. — Ты точно не видел такого раньше? Это… это не из леса?.. Не из них?.. Под кожей снова прошла волна — медленная, изгибающаяся, будто что-то пробовало расправиться, раздвинуть ткани изнутри. Сергей сжал зубы так сильно, что заскрипела челюсть. Настя отшатнулась, закрыв рот ладонью. — Чёрт… — выдохнул врач, глядя на движение с почти суеверным страхом. — Оно не похоже на живое… Оно… слишком плоское, как… тень под кожей. Он отступил на шаг, будто инстинкт приказал ему держаться на расстоянии. Татьяна прижала руки к груди. — Но… если это не паразит… тогда что?.. В её голосе было отчаяние — тихое, тонкое, но бездонное. Сергей тяжело, хрипло выдохнул, будто задыхаясь собственным телом. — Скажи просто, Валя… Я опасен? Я… заражу его? Хоть ты дай надежду. Он кивнул на Дэниэля, который снова простонал, слабее прежнего. Валентин провёл рукой по лицу, оставив на щеке красную полосу от своих дрожащих пальцев. — Я… не знаю, — сказал он честно. — Это впервые. Человеческое тело так не… реагирует. Что бы это ни было — оно не из медицины. Лампа над ними мигнула, чуть пригаснув. В этот момент под Сергеевой кожей что-то резко дёрнулось — так, что кожа натянулась, будто её изнутри ударили кулаком. Все замерли. Дэниэль тихо всхлипнул от ужаса, едва открыв глаза. — Sergey… don’t… come… close… Сергей стоял белый, как стена, и смотрел на свою руку так, словно видел собственную смерть — медленную, неправильную, чуждую. И впервые в его голосе прозвучало не отчаяние, а голый, парализующий страх: — Оно… дышит. И никто не нашёлся, что ответить. Настя осторожно подошла к койке, будто боялась, что любое резкое движение разобьёт хрупкий мир между жизнью и смертью. Дэниэль лежал на боку — так попросил Валентин, чтобы кровь не захлёбывала дыхание. Его губы тряслись, дыхание сбивалось и леденило комнату, как холодный сквозняк. — Держись… пожалуйста… держись, я тебя прошу… — её голос дрогнул, едва слышный, но пропитанный такой болью, что даже воздух, казалось, смолк. Она осторожно коснулась его плеча. Тепла там почти не было. Как будто кожа уже начинала отдавать ночь обратно лесу. Дэниэль медленно попытался повернуть голову. Его ресницы дрожали, и он не мог удержать взгляд на ней — глаза то закатывались, то ускользали куда-то в пустоту. — Н-на… Насти… ya’m… trying… — пробормотал он, будто слова резали горло изнутри. — Don’t… cry… Настя стиснула зубы, втягивая воздух через них. Слёзы уже стояли, но она упрямо не позволяла им упасть. Татьяна, стоявшая сбоку, смотрела на них так, будто перед ней разыгрывалась сцена из её собственного прошлого — то, что невозможно остановить, невозможно исправить. Она прижимала ладони к груди, и пальцы у неё побелели. Лицо отражало сострадание, но под ним жило что-то ещё — страх. Настоящий. Тот, который женщина научилась глушить, но не побеждать. — Он сильный… — тихо шепнула она, будто самой себе. — Он выдержит. Должен… И в этот момент тишину разорвал хрипящий, сорванный голос Сергея. — Блять… ебучий… пиздец… — прошипел он, и в этом не было злобы — только слом, отчаяние и злость на мир, который давно уже перестал быть логичным. Он прижал ладонь ко лбу, но тут же резко отдёрнул — словно осознал, что под кожей снова шевельнулось. Валентин бросил на него короткий взгляд, но не успел спросить — Сергей уже говорил дальше. — Всё это… — он сглотнул, чувствуя, как слова вырываются сами, слишком острые, чтобы их держать. — Всё из-за этого Евге… кхм… Он замолк, словно воздух внезапно стал вязким, опасным. Слово застряло в горле. Он почувствовал, как по спине прошёл холод — как будто сказал лишнее. Настя резко повернулась к нему, глаза вспыхнули подозрением: — Евге… что? Кого ты?.. Сергей дёрнулся, будто его ударили. — Ничего, — рявкнул он слишком резко. Слишком быстро. — Оговорился. Просто нервная херня… голова не варит… Но от его голоса потянуло чем-то ледяным, сухим. Нечто неосознанное, но опасное прокралось в комнату вместе с этими словами. Татьяна взглянула на него дольше обычного. Словно она слышала в его заминке не оговорку — а тайну. А под кожей Сергеевой руки что-то медленно, мерзко расправлялось, вытягиваясь вдоль предплечья, как тёмная тень, которая пыталась вспомнить форму. Комната снова погрузилась в напряжённую, хрупкую тишину, нарушаемую только дыханием Дэниэля и стоном, прорывающимся через губы. Настя дрожала, сжимая его руку обеими ладонями — маленькими, но отчаянно сильными. Татьяна стояла позади, словно статуя боли, готовая рухнуть от любого слова. Валентин держал инструменты так, будто его руки были не его — длинные пальцы хирурга едва не дрожали. И вдруг Сергей, побледневший, будто вылепленный из мела, сорвался: — Постойте… — голос его поднялся чуть выше шёпота, но в нём был страх, едкий, как аммиак. — А что если… если я смогу передать этих червей кому-то? Он вытянул руку, показывая подрагивающей ладонью то место, где несколько минут назад под кожей шевелились твари. Там кожа уже была бледной, затянутой, но память о движении всё ещё зудела, словно внутри оставили ледяной шрам. — Как их передал мне тот старик... — продолжил он, сглатывая так тяжело, будто каждое слово царапало внутри. Воздух стал тяжелее. Даже Дэниэль, в полубреду, на миг перестал стонать, словно организм сам прислушался к угрозе. Настя резко подняла голову. — О каком старике вообще идёт речь?! — воскликнула она, и её голос дрогнул между паникой и обвинением. — Какой старик?! Где ты был?! Татьяна шагнула ближе, но неуверенно, словно боялась подходить. Она смотрела на Сергея, прищурившись, будто пыталась увидеть правду под кожей. Валентин же резко повернулся к Сергею, и в его глазах впервые за всё время прорезался настоящий ужас — профессиональный, тот, что знает слишком много о плоти и о том, что в ней не должно жить. — Сергей… — голос его был низким, глухим. — Скажи прямо. Ты… контактировал? Это были паразиты? Или… что-то другое? И каким образом он мог тебе их передать?.. Сергей шагнул назад. Сердце колотилось, как пойманная птица. Его бросало то в жар, то в холод. Он вспомнил шепот старика, шкатулку, кровь, прикосновение, смерть. И ту темноту, которая двигалась. — Я… — он нервно провёл рукой по волосам. — Я потом всё объясню! Потом! Только не сейчас! Он задыхался. Как будто слова сами превращались в иглы в его горле. — Сейчас… — он выдохнул, глядя на Дэниэля, — сейчас надо его спасать. Но его собственная рука снова дёрнулась — будто под кожей что-то ворочалось, медленно, лениво, как будто только просыпалось. — Тогда передай их мне! — выпалила она, шагнув вперёд так резко, будто её толкнула сама паника. Сергей моргнул, как от пощёчины. Татьяна вскинулась. Валентин замер с инструментами в руках. — Настя, нет, — рявкнул Валентин, его голос сорвался, будто старое дерево под ветром. — Да заткнись ты! — отрезала она, огрызнувшись, будто бросилась бы на него с кулаками, если бы не страх за Дэниэля. — Мы не будем никем рисковать! — огрызнулся Валентин в ответ, делая шаг навстречу, словно защищая её от собственной глупости. — Тогда Дэниэль умрёт! — Настя сорвала голос, и в этом крике дрожала не девочка — зверёк, которого загнали в угол. Татьяна, дышавшая часто, как после долгого бега, подняла руки, пытаясь вмешаться: — Постойте… пожалуйста— Но никто уже не слушал. Сергей ударил словом, словно кулаком по столу: — ХВАТИТ, БЛЯТЬ, ОРАТЬ! Все замерли. Даже Дэниэль на секунду перестал хрипеть. Сергей стоял, подняв руки, как будто пытался удержать воздух, который вот-вот разорвётся. Лицо его было серым, под глазами легли тени, а глаза — широко открытые, блестели от паники. — Я… я знаю, что делать, — сказал он, шепча почти срывающимся голосом, но уверенность в нём была холодная, как сталь, на которую наступили босыми ногами. Настя повернулась к нему, словно надеялась услышать чудо: — И что же? Сергей сглотнул. Казалось, горло сжала чья-то невидимая рука. — Я передам их… одному из гостей. Тишина. Пустая. Леденящая. Валентин побледнел так, будто увидел перед собой смерть в пальто. — Да ты с ума сошёл! — выдохнул он, шагнув назад. — Ты даже не знаешь, что это! Что с тобой происходит! И какие это риски! Настя открыла рот, но слова застряли у неё в горле — страх и надежда дернули её в разные стороны. Татьяна прижала ладони к губам, будто молилась беззвучно. А Сергей стоял, спиной упершись в стол, и весь дрожал — от холода, от боли, от того, что под его кожей всё ещё медленно шевелилось. Он смотрел на них широко раскрытыми глазами. И понимал: либо он отдаст эту дрянь кому-то, либо она сожрёт его изнутри. А Дэниэль… Дэниэль просто не доживёт до следующего утра. И решение нужно сейчас. — Либо так, либо никак. — голос Сергея был глухим, хриплым. — Придётся рискнуть. Валентин перестал метаться между столами и раненым. Он медленно выпрямился, облокотился руками о край кушетки, закрыл глаза на секунду — будто пытался пережить то, на что солашается. Татьяна прижала пальцы к губам. Настя замерла с широко раскрытыми глазами, влажными от напряжения. Дэниэль тихо постанывал, хрипел. Его грудь едва поднималась. Валентин открыл глаза. Вздох — долгий, как у человека, принимающего смертный приговор. — Твоя взяла. — произнёс он, глядя прямо Сергею в лицо. — Хорошо. В комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. Будто стены слушали. Сергей кивнул. Медленно, но уверенно. И в этом кивке было всё: страх, отвращение к тому, что живёт под его кожей, ненависть к тому, кто его туда втянул, и решимость — ледяная, как свежий шрам. Он шагнул ближе к столу, и его тень упала на тело Дэниэля, будто закрыла весь свет. — Тогда работаем. — сказал он, голос сорвался чуть слышно. И все — Татьяна, Настя, Валентин — замерли, будто боялись сделать лишний вдох. Потому что начиная с этой секунды пути назад уже не существовало. Сергей резко поднял голову: — Точно! Где Лариса? Она точно должна знать, что со мной творится. Фраза прозвучала слишком громко, почти как удар. Казалось, воздух сам напрягся. На койке Дэниэль дёрнулся всем телом — резко, больно, будто его пробило током. Глаза его распахнулись, и в них мелькнул панический ужас, такой сырой и чистый, будто он снова видел перед собой нож. Он вздохнул судорожно, сипло: — Don't say the… name ever again. Губы его дрожали, лицо побледнело ещё сильнее, а пальцы так вцепились в край одеяла, что побелели костяшки. Он задрожал — не от боли, не от холода, а от чистейшего животного страха. Сергей нахмурился, полностью сбитый с толку: — Чё? Чёрт случилось? — спросил он, делая шаг вперёд. Настя обернулась, и по выражению её лица было видно — она тоже впервые видит Дэниэля таким. Он обычно тревожный, да, но не так. Не до дрожи, не до того, чтобы слова застревали у него в горле. Дэниэль лишь сжался ещё сильнее, будто хотел сжать себя в узел, исчезнуть: — Она… Он сглотнул, но голос всё равно дрогнул. — She tried to kill me… in the basement… — Она не одна была, — прошептал Дэниэль. — У неё был knife. Big one. Он прикрыл глаза, дыхание сбилось. — She stabbed me… without saying anything. Сергей провёл рукой по лицу, но дрожь не уходила — ни с кожи, ни изнутри. — Что за срань творится! — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — И где она? Настя сглотнула так громко, что звук отдался в стенах. — Дэнни ударил её по голове. — Сказала она негромко, но каждое слово звучало, будто камень падал в воду. — Наверняка и правда до сих пор лежит… на полу… на кухне. Татьяна отвернулась, будто почувствовала запах крови снова, хотя находилась в другом доме, в другой комнате. Дэниэль приподнял голову, а затем снова бессильно опустил её на подушку. На мгновение он стал похож на человека, пережившего смертельный холод. — I thought I killed her… — прошептал он. Сергей выругался — коротко, глухо, зло: — Пиздец. Слово прозвучало как приговор. Валентин бросил взгляд на дверь, словно ожидая, что вот-вот она тихо скрипнет… и на пороге появится Лариса, бледная, с чёрными глазами, с ножом, с тем пустым, стеклянным взглядом безумца. — Мы должны… — начал он, но голос дрогнул. — Ни хуя мы не должны! — цыкнул Сергей, нервно дернув плечом. — Надо сначала разобраться с его раной. Пока… Он замолчал, глядя на свою руку, где под кожей всё ещё перекатывались тонкие, бледные… существа. Он ощутил волной подкатившую панику, но упёрся зубами друг в друга. — …пока меня не сожрали, — закончил он мрачно. Настя судорожно вдохнула. — А потом? — спросила она тихо. Сергей поднял глаза. В них был страх, злость, усталость — и что-то ещё, что он пытался спрятать. — Потом… — он сжал кулаки, и под кожей снова что-то шевельнулось, болезненно. — Потом мы найдём Ларису. Если она ещё человек. Татьяна пробормотала: — А если нет?.. Тишина ударила так сильно, что даже вентиляция на секунду будто перестала работать. Сергей отвёл взгляд, но ответил честно: — Тогда… она первая и получит пулю в бошку. Татьяна стояла, прижав руки к груди, как будто удерживая падающее сердце. На её впалом лице дрожали и страх, и беспомощность, и какая-то жалость — к Ларисе, к Дэниэлю, к себе. Она качнула головой, медленно, тяжело, будто отсекая чьи-то слова. — Нельзя так, — голос её сорвался, стал хриплым. — Она создала талисманы, что защищают нас. Лариса… важная часть нашей команды. Без неё мы вообще бы не дожили до этих стен. Сергей резко обернулся. Свет лампы вспыхнул в его голубых глазах, как сталь. Скулы напряглись, пальцы, стиснутые в кулаки, побелели. Он уже с трудом держал себя в руках. — Она Дэниэля чуть не грохнула! — прошипел он, почти рыкнул. — И то непонятно, как долго он протянет. Ты видела, что с ним?! Видела?! Татьяна вздрогнула. Её глаза блеснули — только ли от слёз, или от страха, уже нельзя было понять. — Сергей… Он шагнул ближе, и от него пахло перегаром и злостью — тёплой, обжигающей, такой, что могла вспыхнуть в любую секунду. — Таня, блять! — рявкнул он так, что лампа на миг дрогнула, будто пламя само испугалось. Валентин поднялся со стула так резко, что железные ножки неприятно скрипнули по полу, будто сами возмутились его движением. Хирург, обычно тихий и мягкий, сейчас выглядел иначе — лицо его вдруг стало жёстким, почти каменным, тени под глазами превратились в чёрные провалы. Он будто вырос, вытянулся, стал выше, чем даже позволяла его старческая спина. — Прекратите вы оба! — рявкнул Валентин так, что эхо ударилось о стены и затихло под потолком. Голос его был хриплый, прорывающийся, будто рваная ткань — но за этим хрипом стояла власть. Жизненный опыт. И усталость человека, который слишком много раз держал умирающих. Сергей резко обернулся к нему, словно не ожидал возражения. Татьяна застыла с приоткрытым ртом — глаза круглые, блестящие от слёз, пальцы дрожат. Валентин перевёл дыхание. Кулаки его были сжаты, но он пытался держать тон ровнее — хотя руки с предательскими пятнами крови на халате нервно подрагивали. — В любом случае, — продолжил он, выговаривая каждое слово жёстко, отчётливо, — мы сможем сделать что-то лишь ночью. Он невольно посмотрел в окно — за стёклами клубилась чёрная глубина, и где-то там, в этой глубине, шевелилось что-то голодное. — Так что прекратите ругаться наконец! — сорвалось у него, почти сорванным, уставшим криком. Сергей втянул воздух сквозь зубы, отчаянно, зло… но промолчал. Татьяна вытерла лицо дрожащей ладонью. А Валентин опустился обратно на стул и провёл рукой по лицу, словно стирая с себя маску силы — но тень ночи за окном уже знала, что он на пределе. *** С наступлением первых минут мрака в доме поднялась тревога, почти осязаемая — сердца у всех застучали чаще, тяжелее, громче. Сергей стоял у двери, стиснув зубы так, что на скулах проступили желваки. Он готовился рискнуть собственным телом, собственной жизнью, без малейшей гарантии, что он вообще вернётся. Никаких обещаний, только надежда, хрупкая, как стекло. Но ждать становилось невыносимо. — Какого хрена их нигде нет? Как назло… — рявкнул он, потеряв терпение. Он ходил туда-сюда, как зверь в клетке, пальцы подрагивали, взгляд метался. — В пизду, я пошёл! — Стой! Идиот… — сорвалось у Валентина, но Сергей уже распахнул дверь. Мрак ударил ему в лицо ледяным ветерком. Внутри дома все затаили дыхание — даже доски пола будто перестали трещать. Сергей выскочил на крыльцо и спустился на мокрую землю. Лес впереди был плотной чернильной массой. Он вдохнул глубоко — и заорал так, что голос оглушил даже его самого. — ЭЙ, ЧЕРТИ ЕБЛИВЫЕ! — ВЫХОДИТЕ! — НЕ ЖЕЛАЕТЕ ПОЛАКОМИТЬСЯ СВЕЖИМ МЯСОМ? А?! Эхо швырнуло его крик обратно, как издёвку. Но вокруг — тишина. Мёртвая. Неправильная. Ни движения, ни ответного шёпота. Даже ветер не шелохнул ветки. Сергей с яростью оглянулся. — Где вы спрятались?! И вдруг — голос. Тихий. Холодный. Слишком знакомый. — Ты с ума сошёл? Сергей обернулся резко, готовый броситься хоть на кого. Голос шёл из-за деревьев, из самой тьмы, где едва виднелись бледные силуэты стволов. Из темноты шагнул Евгений. Сердце Сергея ударило так, что перед глазами сверкнуло белым. Боль, ярость, страх — всё смешалось в нём в один кипящий ком. — Ах ты крыса! — выплюнул он. — Тебя-то я и ждал! Предатель хуев! Евгений поднял руки, как будто не защищаясь, а сдаваясь перед ним — тонкие, дрожащие, будто из воска. — Я могу объясниться! — С кем он говорит? Голосом тронулся? — прошептала Настя, прижимаясь к стеклу. Татьяна сжала её плечо. Валентин, стоя сзади, лишь крепче сжал подоконник — костяшки пальцев побелели. В окно было видно, как фигура Сергея напряглась. Как в темноте напротив — прямо между деревьями — стоял Евгений. Неправильный. Неживой. И всё же — не двигающийся с враждебностью. Их разговор был лишь началом того, что должно было выйти наружу. Тьма между деревьями будто сгустилась, когда Сергей шагнул вперёд. Под ногами хрустела сухая хвоя, а в воздухе повис запах сырости и чего-то металлического — крови или страха, уже сложно было различить. Луна еле-еле пробивалась сквозь кроны, освещая только половину лица Евгения, делая его ещё более неестественным: бледная кожа мерцала, как фарфор, а чёрные глаза отражали свет так, словно в них пряталась отдельная ночь. Сергей вскинул подбородок, дышал тяжело, грубо, злость в нём бурлила, но под этой злостью теплилось что-то более опасное — ожидание. Сорваться, ударить, вцепиться, прикоснуться, уничтожить, понять… всё смешалось. — Думал я сдохну? — прошипел он, подходя ближе. — Хер тебе! Евгений замер. В его взгляде промелькнула тень боли — или сожаления — а может, Сергей просто хотел в это верить. Он сделал едва заметный шаг назад, будто приглашая Сергея приблизиться ещё. — Ты неправильно меня понял, — тихо сказал он, голос дрогнул, но не от страха — от чего-то странно личного. — Я хотел, чтобы ты нашёл ответы… Он коснулся пальцами воротника пальто, нервно, будто прикрывая сердце. — В этом был мой план. Сергей горько усмехнулся, но усмешка была слишком резкой, чтобы быть настоящей. Его кожа подёрнулась мурашками, когда он сделал шаг. Он подошёл так близко, что мог слышать, как тяжело дышит Евгений. — А получил я, знаешь что? — голос Сергея сорвался на рычание. — Ебучих червей под кожей! Он ткнул пальцем в собственную грудь, сквозь тонкую ткань рубашки, показывая, где сейчас шевелится боль. Евгений дернулся, словно этот жест ударил прямо в него. — Сергей… — выдохнул он, тихо, почти умоляюще. Сергей поймал его взгляд — и на секунду воздух между ними растянулся до предела. Тьма вокруг словно застывала, не решаясь вмешаться. Евгений говорил шёпотом, но каждый звук был отчётливым: — Если бы я мог… если бы я знал, что тебе будет больно… я бы… я бы не позволил этому случиться. Сергей выдохнул через зубы. Его злость не исчезла — но вспыхнула чем-то другим, горячим, живым, ненужным. Он наклонился к нему, почти касаясь его лица. — Ты, сука… — тихо сказал он. — Хоть раз скажи правду. Хоть раз. Евгений замер — и вместо того чтобы отступить, наоборот подался вперёд, будто притянутый неведомой силой. Его чёрные глаза смотрели прямо в Сергея. — Правда в том… — прошептал он, уголок губ дрогнул, будто он собирался улыбнуться — слишком мягко, слишком по-человечески, слишком неправильно. — …что я не хотел тебе зла. Никогда. Сергей сглотнул, почувствовав, как сердце глухо ударило о рёбра. И впервые за ночь злость дала трещину. Сергей стоял напротив Евгения — слишком близко для врагов, слишком напряжённо для друзей. Между ними воздух вибрировал, будто вот-вот вспыхнет искрой. Евгений выглядел так, будто пытается сдержать невидимый порыв — то ли броситься вперёд, то ли исчезнуть в темноте. Его чёрные глаза блестели, отражая слабый свет из окна клиники, словно в них плескалась чужая ночь. Сергей сжал кулаки; кожа под ними зудела, черви шевелились, но он не позволял себе ни малейшего признака страха. Евгений тихо сказал, почти касаясь его дыханием: — Лучше иди обратно. Тут опасно. Сергей фыркнул, склонив голову набок, будто оценивал его. — Нет, у меня есть план. Лёгкая дрожь пробежала по плечам Евгения. — Какой? Сергей в упор посмотрел на него. Медленно, намеренно. Голос стал хриплым, низким: — Мне нужно, чтобы кто-то из ваших вылез сюда. Евгений поморщился, будто от удара. — Не делай глупостей и иди обратно! — резко, почти сорвавшись. Сергей усмехнулся криво, слишком уверенно, слишком дерзко, словно специально выманивал ту эмоцию, что вспыхнула в глазах Евгения. — Вот оно, ревнуешь? — пронеслось в его голове, и от этого угла губ дрогнули чуть сильнее. Тем временем в окне клиники силуэты трёх людей замерли. Татьяна, Настя и Валентин стояли почти нос к стеклу, пытаясь разобрать происходящее. Настя прошептала: — Кто это такой? Татьяна нахмурилась, прижимая ладони к грудной клетке — сердце у неё билось чаще. — Почему Сергей медлит? Это же гость! Валентин сжал подоконник: — Почему он с ним разговаривает? Он что… пытается его отвлечь? Снаружи Сергей даже не обернулся — он знал, что его наблюдают, и в каком-то извращённом смысле это поднимало ставки. Евгений шагнул ближе — слишком близко. Их дыхания смешались. Голос сорвался едва слышно: — Сергей… пожалуйста… Сергей откинул голову назад, ухмыльнулся так, чтобы было видно его клыки — не настоящие, но злость давала им остроту. — Не мешай мне, Женя! Имя прозвучало резко, обвиняюще, но под этим — что-то ещё. Сергей чувствовал, как напряжение стягивает его грудь, как мышцы дрожат, черви под кожей будто расползаются быстрее — от страха, от ярости, от адреналина… или от того, что Евгений смотрит на него так, как никто не смотрел уже много лет. — Женя… отойди, — сказал он тише, чем собирался, — не вынуждай меня. Но Евгений не двинулся. Возникло ощущение, что что-то чужое уже очень близко. И это “что-то” наконец появилось. Мягкий, почти ласковый шорох шагов. Из-за деревьев вышел один из гостей. Бледная кожа, неестественно ровная улыбка, блестящие глаза, не моргающие ни разу. Он застыл в нескольких шагах от Сергея, словно принюхиваясь к его сердцебиению. Евгений напрягся так резко, будто в его тело воткнули стальной крюк. Чёрные глаза сузились. — Сергей, не… — голос дрогнул, низкий, тревожный. Но Сергей уже поднял подбородок, словно пытался скрыть собственное дрожание. — Ну наконец-то! — выкрикнул он. — А то я уж подумал, вы со мной в прятки играете! Надеюсь, ты один! Гость медленно наклонил голову вбок, улыбнувшись шире — почти до ушей. И тут послышался новый шелест. Слева. Справа. За деревьями. И — один за другим — вышли ещё. Двое. Трое. Пятеро. Их было много. Слишком много. Сергей застыл, словно земля под ним стала зыбкой. — Дерьмо… — прошептала Настя из окна клиники, вжимаясь в стекло. — Их много… много! Валентин побледнел, а Татьяна сделала шаг назад, прикрывая рот руками. Снаружи Евгений уже стоял рядом с Сергеем. Не сбоку. Не позади. А так близко, будто пытался закрыть его собой. Дыхание хищно скользнуло по щеке Сергея. — Говорил же… — процедил он, не сводя глаз с гостей. — Не надо. Сергей почувствовал, как что-то ледяное пробежало по его спине — не страх, нет. Сознание того, что план рухнул. Гости начали двигаться вперёд — мягко, медленно, как стая хищников, у которых еда сама пришла в пасть. Они улыбались. Все до одного. Сергей сглотнул — воздух резанул горло. Он почувствовал, как Евгений сжал его за локоть, пальцы ледяные, но хватка крепкая, неожиданно решительная. — Сергей… — прошептал он, не отводя глаз от надвигающихся фигур. — Беги. Пока можешь. Но было уже поздно. Слишком поздно. Тени двигались, окружая их со всех сторон. Сергей стоял прямо перед гостем — лицом к лицу со смертью, которая обычно носила человеческую улыбку. Но сейчас улыбка выглядела иначе: шире, голоднее, предвкушающей. Сергей шагнул ближе. — Нет, бежать уже поздно, — произнёс он низко, почти шёпотом, будто сам себе приговаривал. Гость лишь приподнял брови, будто удивившись смелости. Сергей выхватил нож и одним стремительным движением распорот ему горло. Тонкая, чёрная, как чернила, струйка брызнула в сторону. Гость рассмеялся. Чётко. Громко. Будто его разрезали не по горлу, а по шву старой игрушки. — Это забавно, — сказал он, не двигаясь ни на миллиметр. Сергей, тяжело дыша, поднял свою руку. На ладони — свежий, багряный порез. Кровь выступила густыми каплями. Он прошептал, глядя прямо в бездонные глаза существа: — Моя кровь… теперь твоя. И прижал окровавленную ладонь к зияющей ране на шее гостя. Евгений застыл, его чёрные глаза расширились до предела. Он был в ужасе — и от Сергея, и от происходящего, и от того, что сам не знал, чем всё закончится. Гость сперва хохотал — ухмыляясь, будто человек, которому рассказывают неплохую шутку. Колыхалась его неестественная улыбка, шея едва ли удерживала анатомическую форму. Но потом… Смех захлебнулся. Глаза расширились. Он попытался вдохнуть — но вышел лишь влажный сдавленный хрип. Тело дёрнулось. — КХ… КХААА… — вырвалось из его горла. Потом он закричал. Крик был нечеловеческим: рваный, высокий, визжащий, будто дыру в мире рвали когтями изнутри. Звук бил по ушам так, что Сергей инстинктивно прикрылся плечом. Гость выгнулся дугой, руки раскинулись в стороны, пальцы скрючились как сломанные ветки. Его кожа начала натягиваться, будто под ней что-то пыталось разорвать её изнутри. Жилы на шее вздулись, посинели. На лице смешались ужас, ярость и… страх. Настоящий страх. Евгений сделал шаг назад. Страх перерос в оцепенение. Гость попытался выдохнуть, но лишь булькнул — и из его рта хлынула чёрная густая жидкость. Он упал на колени. Тело била дрожь, как при лихорадке. Крик рвался из него до последнего — уже сорванный, хриплый, почти звериный: — АааААААААХХХ!!! И затем — резкое судорожное движение, последний изгиб, ломкий хруст внутри его груди… …и он рухнул на землю. Обмяк. Тишина разрезала ночь так же резко, как нож Сергея — кожу. Евгений стоял, будто остолбенев. Он смотрел на Сергея так, будто увидел что-то новое, пугающее… и одновременно трогающее глубже, чем он ожидал. Гости растаяли в полукруге вокруг мёртвого тела своего товарища. Обычно их лица ничем не отличались от чужой, холодной маски доброжелательности. Но сейчас — что-то новое: дрожь в уголках губ, микроскопическое подрагивание век, будто даже они не могли осознать произошедшее. Они медленно приближались к трупу. Один склонился и провёл пальцами по почерневшей коже. Другой вглядывался в искажённое лицо, словно пытался разглядеть причину поражения. Их излюбленные мягкие улыбки исчезли. Ужас поселился даже в тех, кто привык дарить его другим. Сергей сглотнул. Тело его ещё дрожало от выброса адреналина, от того, что он только что сделал — и что едва не стоило ему жизни. Он резко схватил Евгения за локоть. — Бежим, скорее, — выдохнул он, стараясь не смотреть назад. Евгений позволил себя тянуть — мягко, словно был из стекла. Он оглядывался, чувствуя, как взгляд десятка гостей скользит по его спине. Их глаза блестели, словно ночные фонари… Но никто не двигался. Сергей рванул его ещё сильнее. — Пошли, Женя! Сейчас! Евгений едва поспевал — ноги дрожали, пальцы сжимались и разжимались, как будто он боролся с собственными рефлексами не бросить Сергея ради своей же безопасности. Окно клиники. Там стояли трое Валентин, Настя, Татьяна. Они были свидетелями. Всему. То, что случилось с гостем. Как тот умер — по-настоящему умер. Нечто, что никто в городке не видел. И теперь видели Сергея… который ведёт к ним другого гостя —худого, с бледно-голубой кожей и чёрными, кошачьими глазами. Настя первой отпрянула от окна. — Ч-что он творит!? — голос сорвался почти на визг. Татьяна побелела так, что стала похожа на призрак. Она закрыла рот рукой — шок и страх смешались в ней, как яд в воде. — Это гость… он ведёт гостя, — прошептала она, будто не веря своим словам. Валентин сжал подоконник так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вид мёртвого существа всё ещё стоял перед его глазами — как оно выгибалось, кричало, как будто заживо гнило за секунды. — С ума сошёл… — прошептал он. — Он совсем с ума сошёл… За стеклом Сергей тащил Евгения всё быстрее. А позади — гости. Они теперь смотрели не на тело. Поднимали головы. Посматривали друг на друга. Их улыбки медленно… очень медленно возвращались. Как будто смерть одного из них — лишь начало развлечения. Настя едва успела отпрянуть от окна, когда в следующую секунду в стекло снаружи врезались костяшки Сергеевых пальцев. Удар — второй — третий. Звон стекла дрожал воздух. — Ну! Открывайте! — выкрикнул он, оглядываясь через плечо. Из темноты движущиеся силуэты — гостей, медленно, но неумолимо приближающихся. Валентин побледнел ещё сильнее — если это было возможно. Таня, прижав руки к груди, сделала шаг назад, упираясь в стену, будто искала там спасение. Снаружи вновь — удар. — Какого хрена ты гостя к нам тащишь сюда!? — сорвалась Настя, голос её дрожал и ломался, хотя она пыталась звучать грубо. Сергей навалился на раму всем телом, дыхание его было рваным, а рука стискивала локоть Евгения, будто удерживал не человека, а тонущий якорь. — Знаю, звучит безумно, но он нормальный гость! — выкрикнул он, глядя Насте прямо в глаза, как будто силой взгляда мог убедить. — Ты ебалнулся? — Настя почувствовала, как Валентин судорожно положил руку ей на плечо, но та лишь зло сбросила её. Сергей резко наклонился ближе к стеклу, почти касаясь лбом холодной поверхности. На лице — отчаяние, злость, страх и какой-то странный, горячий блеск в глазах. Сзади к нему уже тянулись чужие тени. — Настя, открой, блять, дверь, или меня сожрут к чертям, и избавление от червей было зря! — голос сорвался, стал хриплым. Девочка замерла. На секунду — словно всю её взяли в тиски. Внутри боролись злость, страх и… уважение? Нет. Дурацкая вера в него? Возможно. Она молчала. Снаружи — приглушённый звук шагов, приближающихся одновременно, как будто кто-то давил на один и тот же нерв. Сергей обернулся. Гости уже почти у них — лица без эмоций, рты в мягких, нездоровых улыбках. Он снова ударил в окно. — Настя! Хриплое, обрывистое дыхание. Евгений рядом стоял тихо, но каждое его движение выдавало напряжение — плечи подняты, челюсть сведена, пальцы дрожат. Гости сделали ещё один шаг. И Настя зарычала: — Что б тебя! Резко, будто ломая собственные принципы пополам, она влетела к двери, дёрнула за засов, распахнула — и мгновенно отскочила, как от огня. Сергей, буквально ввалившись внутрь, втолкнул за собой Евгения и всей тяжестью тела захлопнул дверь. Щеколда упала с металлическим скрежетом, от которого у всех внутри по коже побежали мурашки. Тишина повисла, как удавка. Трое — Настя, Таня и Валентин — стояли прижавшись друг к другу, будто троица детей, увидевших то, что никак не могло быть реальным. Их взгляды — зеркала ужаса — были устремлены на Евгения. Он стоял прямо перед ними: тонкая фигура, холодный воздух вокруг, как будто он принёс с собой кусок ночи. Чёрные, лишённые зрачков глаза блестели в полумраке, а бледно-голубая кожа подрагивала от холода или напряжения. Таня прикрыла рот рукой, и её пальцы дрожали. Валентин сделал шаг назад, затем ещё один, будто боялся дышать. Настя подняла подбородок, но страх в её глазах был слишком настоящим, чтобы скрыть: — Что… он творит!? Сергей, тяжело дыша, облокотился спиной о дверь, будто удерживал весь мир снаружи. — Живыми нас не возьмут, — проговорил он наконец. Голос его был низким, хриплым. Он поднял глаза на своих. — А этот… — он кивнул на Евгения. — Он на нашей стороне. Хотите вы этого или нет. И в комнате будто похолодало. Каждый из троих понял: ночь только начинается. Валентин стоял, скрестив руки, но пальцы его нервно постукивали по локтю — старческая попытка скрыть тревогу. — И как давно ты его знаешь? — спросил он тихо, но обвиняюще. В его голосе не было злобы, только осторожность и опыт, который слишком много раз подводил его. Сергей поднял взгляд. Глаза усталые, красные, будто он всю ночь был в драке — что, по сути, было правдой. — А к чему вопрос? Валентин прищурился. — Помнишь, ты у меня спрашивал, возможно ли такое, чтобы среди гостей был кто-то нормальный? — Он сделал шаг ближе, изучая Сергея так, как хирург смотрит на разрез: внимательно, профессионально, не моргая. — Кажется, я теперь понимаю, к чему этот вопрос был. Сергей молчал. Челюсть его стиснулась, скула дёрнулась — привычная реакция, когда он что-то скрывал или просто не хотел говорить. Тишина стала тяжелее. Евгений, стоящий рядом, повернул голову. Его чёрные, неестественно глубокие глаза скользнули по Сергею, задержались — слишком внимательно, почти будто… с участием. Он не произнёс ни слова, но выражение его лица изменилось — лёгкое движение бровей, сжатые пальцы, даже дыхание стало неровнее. Как будто ему было важно, что скажет Сергей. Как будто он ожидал. Настя, стоящая у стены, скрестила руки и с вызовом кинула: — Недоверяю я ему. — Она кивнула на Евгения. — И никогда не буду. Сергей резко, раздражённо вздохнул. — Лучше поменьше пиздите и начните переливание крови. — Он поднял руку, откинув рукав, демонстрируя запястье. — Паразитов во мне больше нет. Кожа была чистая. Ни шевеления под ней, ни багровых прожилок, ни болезненных вздутий. Будто всё это было лишь ночным кошмаром. Настя нахмурилась. А Валентин склонился и внимательно осмотрел руку. Провёл пальцем по коже. — Он прав. — Его голос стал спокойным, профессиональным. — Приступим. Стол быстро очистили — отодвинули бумаги, фонарь, стопку книг. Валентин действовал уверенно, будто вернулись его прежние навыки хирурга. Его руки — сильные, хоть и дрожащие — выполняли всё почти автоматически. Сергей сел на стул, оголив руку. Локоть брился на колене, плечи напряжены. Он хмурился, но движения его были смелыми, почти вызывающими — как будто он хотел доказать, что ему плевать на боль. Дэниэль же, наоборот, побледнел ещё сильнее — его широкие глаза дрожали, он сжимал ворот своей рубашки, будто защищаясь. — It’s okay… it’s okay… keep calm… — бормотал он себе под нос, почти плача от нервов. — Дыши ровнее, Дэн, — буркнул Сергей, но голос его был мягче, чем обычно. Евгений стоял рядом, чуть поодаль, в тени — тонкий, хрупкий, словно призрак. Он не сводил взгляда с Сергея. Его пальцы дрожали, и он бессознательно тёр запястье — как будто хотел скрыть волнение. Татьяна наблюдала за ним украдкой. И впервые за всё время её глаза не были наполнены ужасом — в них была растерянность. Гость… волнуется? За человека? За Сергея? Она сглотнула. Эта мысль была настолько неправильной, настолько невозможной, что холодок пробежал по спине. Валентин закрепил импровизированную систему — трубку, иглу, стеклянную колбу. Всё это было собранно из остатков аптечек, медкомплектов и чёртовой удачи. Но работало. — Готово. — Валентин кивнул. — Сергей, не двигайтесь. Дэниэль, расслабьте руку. Сергей фыркнул. — Он сейчас сам в обморок ебанётся. Ему не руку расслаблять, а водки дать. — I’m fine… I’m fine… — нервно выдохнул Дэниэль, но губы у него дрожали. Иглы вошли почти одновременно. Дэниэль резко втянул воздух сквозь зубы, а Сергей лишь моргнул, будто его кольнула комариха. Красная, густая кровь Сергея потекла вниз по трубке, перетекая к Дэниэлю. Лампа отбрасывала на неё колышущиеся отблески, делая поток почти зловещим. В комнате стояла тяжёлая тишина. Слышно было, как потрескивает фитиль лампы. Как кто-то — возможно, Таня — тихо, почти незаметно всхлипывает. Как Евгений дышит… чересчур прерывисто. Ни один гость так не дышит. Не переживает. Не смотрит на человека так, будто боится за него. Татьяна не могла оторвать глаз от Евгения. Он стоял чуть ближе, чем казалось безопасным. И когда Сергей поморщился от лёгкого спазма в руке — всего на секунду — лицо Евгения будто перекосилось. Не по-чудовищному, нет. Не так, как у гостей, когда они улыбаются смертью. А по-человечески. Он испугался. Татьяна прикрыла рот рукой. — Господи… — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — Он… переживает за него? А кровь продолжала течь. Комната казалась слишком тесной. И впервые за всё время с Евгением в комнате было… не просто жутко. Было странно. Неправильно. Опасно. И оттого ещё страшнее. Дэниэль лежал на койке — бледный, но уже не такой стеклянно-мертвенный, как полчаса назад. Сергей сидел на стуле, закинув голову назад и оттягивая воротник рубашки, словно ему стало душно. Валентин стянул перчатки, устало перекрестив руки на груди, и вздохнул так, будто сбросил с плеч камень. — Что ж, Дэниэль, тебе нужен покой. — Голос его был спокойным, врачебно-ровным, но в нём слышалась облегчённая дрожь. — А так, жить будешь. Настя шумно выдохнула, будто наконец перестала держать воздух в лёгких. Но тишину мгновенно разорвал возмущённый, болезненный стон: — Зато я теперь себя хреново чувствую! — простонал Сергей. — Сколько вы из меня откачали?! Валентин посмотрел на него строго — слишком строго, если учесть, что они только что спасли двоих. — Ровно столько, сколько было нужно. — Да у меня башка кружится, как будто меня трактор переехал… ещё и назад дал! — Сергей потряс рукой, сгибая и разгибая пальцы. — Я же говорил, что с моим давлением такие штуки опасны! Настя закатила глаза. — Опасны? Ты час назад гостей на себе испытывал, а теперь давление вспомнил? Сергей устало махнул рукой — Так то другое. Там адреналин. Там драйв. А тут… блин… будто из меня курицу на бульон варили. Дэниэль хрипло рассмеялся, но тут же сжал ладонь о груди, задыхаясь: — I feel… better… but also like shit… — Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Like… total shit. — Отлично. — сухо заключил Валентин. — Значит, всё прошло как надо. — Чудесно. — Сергей попытался встать, но тут же сел обратно, схватившись за лоб. — Щас блевану — точно прошла как надо Татьяна торопливо подошла к нему: — Сергей, ну посиди ещё, не вставай так резко! Евгений, тихий и неподвижный всё это время, чуть подался вперёд. Его чёрные глаза на секунду зацепились за Сергея, и он едва заметно сжал пальцы — жест тревоги, напряжения, или… заботы? Он произнёс тихо, почти неразборчиво: — Тебе… лучше… посидеть. Сергей фыркнул, но отодвигаться не стал. — Да, понял я… понял… все вы, блин, заботливые. Он чуть прикрыл глаза, дыша глубоко. И вдруг тихо, почти шёпотом, Татьяна сказала: — Очень надеюсь, что Алёна в порядке. Все повернули головы. Сергей поднял взгляд, хмурый, злой, вымотанный. Он уже хотел что-то ответить… но язык уткнулся в нёбо. В груди будто что-то толкнулось — больно, резко. Евгений, стоявший у двери, резко опустил глаза, словно Татьянины слова были ударом. Валентин откашлялся. — Она… она сильная, — произнёс он осторожно. — Её так просто не сломать. Наверное… придёт в себя. «Наверное» повисло в воздухе, как ржавый крюк. Настя, потерявшая всю свою обычную колкость, прикусила губу. — Мы… мы ведь даже не проверили. Она там одна… — пробормотала она. Сергей резко поднял руку, будто отрезая разговор: — Стоп. Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая. — Не надо сейчас… не надо обманывать себя. Там… чёрт, там могла быть любая хрень. Татьяна вскинула глаза, полные ужаса: — Ты хочешь сказать, что она может быть… — Я говорю, что неизвестно! — рявкнул Сергей, но в голосе больше звучала усталость, чем злость. — И это меня бесит сильнее всего. Евгений тихо произнёс, не поднимая головы: — Я… я могу сходить посмотреть. Сергей как будто обжёгся. — Чего? Ты? Один? Он хрипло усмехнулся. — Да ты без нас шагу не сделаешь. Тебя там… тебя могут… — Что могут? — тихо перебил Евгений. — Ей нужна помощь. А… а я всё ещё… гость. Мне проще пройти. Настя отступила к стене, бледнея: — Ты, блядь, вообще слышишь себя? Если она очнётся и увидит тебя — она от испуга выбежит на улицу и её сожрут! Татьяна посмотрела на Евгения долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом. А затем тихо сказала: — Но он прав. Лучше его никто туда не доберётся. Настя резко обернулась к ней: — Ты охренела? Ты ему что, доверяешь? Это же… — Гость, да. Она подняла подбородок. — Но он не врёт. И не хочет нам зла. И сейчас… он единственный, кто может добраться до Алёны живым. Настя хотела закричать. Выругаться. Ударить кулаком по стене, по столу, по чему угодно. Но вместо этого она просто выдохнул — долгим, тяжёлым, дрожащим воздухом. Евгений сделал шаг вперёд. — Я… я осторожно. Я только посмотрю. Если она жива… я скажу. Если нет… тоже скажу. Сергей схватил его за запястье. На секунду — слишком долгую — их взгляды встретились. В чёрных глазах Евгения не было злобы. Но был страх. И… тень той странной привязанности, которая так раздражала Сергея и так же странно грела. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Но если с тобой что-то случится… Он замолчал, не найдя слов. Евгений слегка улыбнулся — устало, криво, почти неживо. — Я вернусь. Обещаю. И шагнул к двери. А в комнате на секунду стало так тихо, что было слышно, как у всех колотятся сердца — слишком громко, слишком быстро. Темнота ночи встретила Евгения так, будто знала его имя — плотной, вязкой тишиной, от которой по коже бегали ледяные мурашки. Он шагнул за порог и медленно прикрыл за собой дверь. Дом позади утонул в слабом мерцающем свете — будто отдалённом, опасно хрупком. Холодный воздух ударил в лицо, пробравшись под пальто, заставив его поёжиться сильнее обычного. Тишина вокруг была ненатуральной — как будто лес затаил дыхание. Даже дежурный ночной шёпот веток сейчас не смел нарушать тишину рядом с ним. Евгений сделал первый шаг. Потом второй. И пошёл — медленно, почти неторопливо, будто каждое движение требовало усилия. Шаги были тихими, мягкими по сырой земле, но в его собственных ушах звучали слишком громко. Он знал дорогу. Знал, куда идти. Но каждая мысль о том, что ждёт впереди, отзывалась острой иглой под рёбрами. Его дыхание вырывалось белым паром — как тени слов, которые он так и не сказал Сергею. Как признание вины, которое уже давно стояло комом в горле. «Только он и Сергей знают». Эта мысль шагала рядом, будто живая, будто такая же холодная, как и он сам. Снегливая луна едва освещала путь, но ему не нужно было света — тело помнило направление. Он видел её лицо. Её широко раскрытые глаза. Её дрожащие пальцы, тянущиеся к нему, доверчивые, болезненные… Её губы, которые коснулись его — и этим подписали себе приговор. Он проглотил воздух, который стал вдруг колючим. Это была его вина. «Если бы я отошёл… если бы предупредил… если бы не был таким слабым…» Но теперь — поздно. Слишком поздно для сожалений. Слишком поздно для криков. Слишком поздно для того, чтобы исправить хоть что-то. Он шёл, а земля под ногами казалась всё более твёрдой, как будто приближаясь к месту, где воздух густеет от невысказанного. В груди зародилось ощущение, похожее на предательство собственного тела — сердце билось быстрее. Не из-за страха. А из-за лица Сергея, мелькнувшего в голове. Из-за того взгляда, в котором читались ярость, боль… и что-то гораздо более сложное. Он замедлил шаг, выдохнул, прикоснувшись пальцами к холодной коре дерева рядом, словно проверяя, что мир ещё настоящий. — Она… — прошептал он сам себе, будто чьё-то ухо могло услышать. Губы дрогнули. — Она не вернётся… Эти слова только он и Сергей могли бы произнести. Только они знали правду — ту, что никогда нельзя будет сказать вслух остальным. Правду, от которой внутри всё ломалось. Он снова пошёл вперёд. Неторопливо. Словно шагал не по земле, а по собственному приговору. Ночь за его спиной казалась густой и голодной, а впереди — ещё хуже. Но он всё равно шёл. Потому что кто-то должен был это сделать. Потому что он был тем, кто остался жив — а значит, обязан. Потому что Алёна уже не могла. Он шёл дальше, пока взгляд не зацепился за дом у перекрёстка — старый, накренившийся, с покрашенными несколько раз рамами, которые теперь облезали хлопьями. В одном из окон, освещённом тусклым желтоватым светом, стояла женщина. Она качалась, словно едва держалась на ногах. Серебристо-голубые волосы свисали на плечи странными спутанными прядями. Из-за стекла казалось, что глаза её огромные, чёрные от ночи, от страха, от пустоты. На ней было зелёное платье, сшитое будто из чужих снов, а вокруг шеи — цепочки, переплетённые почти в узлы. Евгений остановился. Женщина тоже увидела его. И в тот же миг её затрясло, будто холод из его глаз проник внутрь неё. Она не знала его имени, не знала, что он — исключение среди гостей, но её тело узнало: опасность. Её губы дрогнули. Она шагнула назад, упёрлась рукой в подоконник, будто сама не верила, что всё ещё стоит. На миг показалось, что она вот-вот упадёт. Евгений медленно поднял взгляд на окно. Внутри него ничего не дрогнуло. Никакой жалости. Только слабая тень узнавания — как будто он видел подобных сломанных людей в зеркале своей памяти. Женщина вдруг моргнула резко, болезненно, словно вынырнула из тёмного омута. Вспышка ужаса, вина — и всё стало ясно в её взгляде. Она вспомнила. Всё. Как её рука, дрожащая и не её, вонзила нож в бок Дэниэля. Его взгляд, который до сих пор перед её глазами. Лариса зажала рот, будто хотела задушить собственние мысли. «Я недостойна жить… Я опасна… Я чудовище…» — пронеслось в ней так отчётливо, будто кто-то говорил ей в ухо. Она шагнула к двери. Медленно. Будто во сне. Каждый шаг отдавался по дому, словно глухой приглушённый удар сердца. Рука коснулась дверной ручки. Она повернула её с почти нежной решимостью. Дверь распахнулась. Ночной ветер вполз внутрь, взъерошил её волосы. И там, на темнеющей улице, стоял Евгений. Сутулый, тонкий, измождённый. С чёрными кошачьими глазами. Лариса подняла голову, глядя на него. — …Вы… — выдохнула она хрипло. — Вы пришли. Евгений слегка вскинул брови. Он не делал ни шага, но уже понимал, что видит перед собой человека, который сам открывает дверь смерти. — Я… — Лариса сглотнула, губы дрожали. — Я ведь знаю… кто вы. Евгений молчал. Это молчание было почти ответом. — Пожалуйста… — почти шёпотом. — Закончите. Я… я опасна. Я чуть… я чуть убила девочку… и… — голос сорвался, стал сиплым. — Мне нельзя… мне нельзя жить рядом с ними. Я им вред. Она шагнула ближе, так, что между ними остался метр. Опустила руки вдоль тела, как человек, который уже расстался с собственным пульсом. — Прошу… — она закрыла глаза. — Сделайте это. Евгений смотрел на неё долго. Холодно, тяжело, с той особенной усталостью, которая живёт только в тех, кто видел слишком много боли, чтобы удивляться. — Я не хочу убивать, — сказал он тихо. Так тихо, что слова исчезли бы в шуме листьев, если бы не её напряжённый слух. Лариса вздрогнула. Открыла глаза. — Но… вы же… вы же гость… — прошептала она. Евгений чуть наклонил голову в сторону, словно прислушиваясь к собственному сердцу — тому месту, где у него чаще всего была пустота. — Да, — сказал он. — Но я не такой, как они. Она смотрела на него, не понимая. Не в силах поверить. Не в силах принять. — И я не убью тебя, — продолжил он, чуть тише. — Даже если ты этого хочешь. Лариса судорожно вдохнула, шагнула назад, будто потеряв опору. — Но… тогда… — она прижала руки к вискам. — Что мне делать? Я… я опасна… я не могу… не могу… — её голос срывался в хрип. Евгений смотрел на её дрожащие пальцы, на то, как она пережимает виски, будто пытаясь остановить бурю внутри себя. — Живи, — сказал он. — Пока можешь. Пока хочешь. Пока есть кто-то, кому не всё равно. Слова ударили в неё, будто пощёчина. Жестокая. Правдивая. Необходимая. Она опустилась на порог, почти сползла, закрыв лицо руками. Евгений стоял перед ней, не двигаясь, как тень, как память, как напоминание. Но не как смерть. Его лицо оставалось бесстрастным, будто он смотрел не на человека, а на отголосок давно случившейся трагедии. Он уже собирался отвернуться, когда Лариса резко подняла голову. Её глаза блестели от слёз, но в зрачках легла тонкая тёмная полоска упрямства. — И всё же я не понимаю… — её голос дрогнул, но она не пыталась скрыть этого. — Как такое возможно? — Лариса выдохнула тяжело, точно боль выходила вместе с воздухом. — Гости убивают. Она вскинула подбородок, будто бросая вызов самому миру. — Вы убиваете. Это… это ваша природа. Евгений молчал долго. Так долго, что Ларисе показалось — он сейчас развернётся и уйдёт, оставляя её вариться в собственных страхах. Но наконец он поднял взгляд на тёмное небо, как будто искал там слова, которых у него никогда не было. — Это правда, — произнёс он тихо. Словно обжёгся собственным признанием. — Это… природа гостей. Нормальная. Обычная. — Он опустил глаза обратно на неё. — Но я… не нормальный. Лариса нервно сглотнула. — Это не объяснение, — прошептала она. — Это… это загадка какая-то! Вы… вы выглядите как они. Движетесь, как они. Но… — она с трудом выдавила: — Почему вы не такой? Евгений слегка моргнул. Каждое слово, которое он собирался сказать, словно проходило через ржавые шестерёнки внутри него. — Я… — он запнулся, будто ему было тяжело говорить о себе. — Я не помню, когда это началось. Или почему. — Он чуть отвёл взгляд. — Другие гости… они пустые внутри. Им нужна смерть. Они ею живут. — Евгений поднял руку и дотронулся до груди, чуть выше сердца. Пальцы дрогнули. — А у меня здесь — только холод. Но… не жажда убить. Лариса медленно покачала головой. — Всё равно… — прошептала она. — Это невозможно. Гость, который… не охотится? Не ищет жертв? Не лжёт, чтобы заманить? — Она подалась вперёд, смотря прямо в его чёрные глаза. — Даже сейчас. Вы могли убить меня. А вы… отказываетесь. Евгений ответил почти шёпотом: — Я устал от смерти. — Он моргнул, и его взгляд стал чуть мягче. — И я слишком долго смотрел на людей. На то, как они держатся друг за друга. На то, как они… живут, даже когда боятся. — Он тихо покачал головой. — И иногда… мне кажется… что я тоже мог бы… Он не договорил. Лариса закрыла глаза. Её плечи тряслись. Она прижала ладони к груди — там, где всё ещё билось сердце, в которое она сама перестала верить. — Вы пугаете меня, — прошептала она. Это признание вырвалось неожиданно, почти детски. — Потому что… если вы можете быть другим… значит… может быть, и я… не чудовище? Евгений опустил взгляд, будто взвешивал её слова. — Ты не чудовище, — сказал он тихо. — Ты просто ошиблась. И боишься себя. — Он сделал шаг назад, словно давая ей пространство. — Это… по-человечески. Лариса всхлипнула — и впервые за весь разговор в её глазах появился не страх, а слабая дрожащая надежда. Он молчал слишком долго. Ночь вокруг тоже будто затаила дыхание — ветер стих, ветви перестали шевелиться. Тишина тяжело легла между ними, и в этой тишине Лариса почувствовала, что он сейчас скажет что-то, что вряд ли можно будет забыть. Евгений медленно вдохнул, словно готовился шагнуть в ледяную воду. — Но грех у меня тоже есть, — сказал он глухо, не поднимая глаз. Его голос будто потерял прежнюю пустотность — в нём появился оттенок… не боли даже, а угрюмого, подавленного стыда. Лариса едва заметно напряглась. — Грех? — тихо повторила она, не понимая, но чувствуя, как подступает что-то плохое. — Что… что ты сделал? Евгений поднял голову. В его чёрных, блестящих глазах не было ни ярости, ни голода — только дрожащая честность, которая была куда страшнее. — Это вышло случайно, — прошептал он. — Но… я виноват. Лариса прижала пальцы к губам, словно пытаясь удержать в себе воздух. — В чём? — спросила она. Голос стал совсем тонким — как у ребёнка, который знает, что ответ ранит. Евгений стоял, будто земля вокруг него трескалась. Он моргнул. Один раз. Медленно. — Я убил Алёну. Эти слова рухнули в пространство между ними, как каменная глыба. И тишина после них стала ещё тяжелее. Лариса перестала дышать. Пальцы, прижимающие губы, побелели. Её глаза расширились, словно она увидела перед собой истинный облик ночи. — А… Алёну? — едва прошептала она. — Ту самую… с рыжими волосами? — она сглотнула, голос дрогнул сильнее. Евгений опустил взгляд снова. — Она поцеловала меня, — сказал он, каждая фраза звучала, как удары молота. — Она… хотела играть. Хотела обаянием взять. — Его голос стал неровным. — Но… во мне что-то… проснулось. То, что должно было быть во мне с самого начала. Инстинкт. Голод. Он сжал руку в кулак, будто пытаясь удержать дрожь. — Я не успел остановиться. Лариса закрыла глаза, и по её щеке медленно скатилась одна слеза — тихая, почти незаметная. Она не плакала о ней — она плакала о том, что даже «другой» гость… всё ещё гость. — И… и ты говоришь, что не чудовище… — она выдавила едва слышно. Евгений тяжело выдохнул. — Я не хочу быть чудовищем. — Он поднял взгляд, и в нём впервые появилась настоящая мольба. — Я сделал выбор не убивать. Я держусь так, как могу. Но тогда… я провалился. Пауза. Ветер наконец пошевелил ветви — будто лес зашевелился, слушая. — Я сказал это, потому что ты думаешь, что одна виновата, — тихо добавил он. — Но мы все… сломанные. И ты не одна несёшь свою ношу. Лариса дрожала. Она смотрела на него долго — как на существо, которое она одновременно и боялась, и… понимала. Она прошептала: — Если даже гость может чувствовать вину… может быть… может быть, я тоже ещё могу быть человеком. Евгений слегка отвёл взгляд. — Может быть. — Но… постой! — её голос сорвался, дрогнул. — Сергей говорил, что она с ним! И… к тому же… Настя говорила с ней! Она будто цеплялась за эти слова, как за спасательный круг — пытаясь убедить себя, что Евгений ошибается, что Алёна жива, что этот ужасный рассказ — только злой сон. Евгений медленно моргнул. Его лицо было неподвижным, но взгляд — мучительно честным. — Это был я. — он сказал это тихо, но будто ударил. — Простите. Я… принял её облик. Лариса побледнела ещё сильнее — если это вообще было возможно. — Ты… — она сглотнула, горло будто сжалось. — Ты был… Алёной? — Да, — подтвердил он. Евгений тихо вдохнул, взгляд опустился. — Чтобы не вызывать у вас паники. Эти слова прозвучали так нелепо и трагично одновременно, что Лариса на миг даже забыла дышать. Но затем их смысл дошёл до неё полностью. Она отступила на полшага, губы дрогнули. — Сергей … держал гостя в своём доме?! — она произнесла его имя почти в крике, но голос сорвался в шёпот. Евгений поднял глаза. Его взгляд был из тех, что не прячутся. — Да. Лариса ошеломлённо покачала головой. Её дыхание стало судорожным, неровным. Она на секунду прижала руку к груди — будто сердце пыталось вырваться наружу. — Но… но как… как он мог?! Это же… Она не договорила. Потому что и сама услышала в воздухе: «гость». Слово, которое несло в себе всю жуть ночного города. Евгений медленно поднял руку, но не приблизился. — Он… не держал меня как пленника, — тихо сказал он. — Он скрывал меня. Защищал. — Его голос чуть дрогнул. — Он поверил мне. Лариса резко выдохнула, будто ей ударили в живот. Поверил. Сергею, которого она считала самым рациональным, самым жёстким, самым неспособным на такой риск… Поверил гостю. — Зачем…? — прошептала она, глядя на Евгения с ужасом и непониманием. — Зачем он это сделал? Евгений посмотрел на неё так печально, что её страх стал смешиваться с новым, пугающим ощущением — жалостью. — Потому что я… не хотел никого убивать. И я сказал, что помогу найти выход отсюда. — он сказал это так просто, будто говорил о самом обычном желании. Лариса покачнулась, будто от внезапной слабости. Её губы чуть приоткрылись, но слова не могли выйти. Она смотрела на Евгения — не как на монстра, но и не как на человека. А как на нечто третье. И с каждой секундой ей становилось яснее: всё, что она думала о гостях, о Сергее, о границах «своих» и «чужих» — начинает рушиться прямо у неё перед глазами. — Но… где тело Алёны? — спросила она почти шёпотом. Голос её был как треснувшее стекло, тонкий, вот-вот готовый рассыпаться. Евгений отвёл взгляд в сторону, будто ему было стыдно за то, что он вот так, спокойно, должен произнести следующее. — В лесу. Он сказал это без пафоса, без попытки смягчить. Просто — правду. Но от этой простоты Лариса вздрогнула, словно её окатили ледяной водой. — В… лесу… — переспросила она, но не так, будто хотела уточнить. Скорее так, будто пыталась поверить, что услышала именно это. Евгений медленно кивнул. — Сергей закопал. Эти слова рухнули на неё, как камни. Лариса пошатнулась, её рука автоматически ухватилась за дверной косяк, чтобы не осесть прямо на пороге. — Сергей закопал? — она произнесла имя так, будто оно стало незнакомым, потеряло привычную форму. Евгений снова посмотрел на неё — открыто, честно, до болезненности. — Он не хотел, чтобы её нашли, — тихо продолжил он. — Он думал… что так будет правильно. Чтобы вы не… увидели её такой. Лариса закрыла глаза, и лицо её исказилось — от боли, от ужаса, от осознания масштаба происходящего. Её пронзило чувство бессилия, абсолютного, разъедающего. Она вспоминала как вела себя Алёна, с её смехом, с тем, как та поправляла волосы… И всё это рассыпалось в прах. — Боже… — вырвалось у неё. — Какой же кошмар… Её плечи затряслись. Она дотронулась пальцами до виска, будто пыталась стереть эти слова — «закопал», «в лесу» — но они уже въелись в её память, как клеймо. Евгений стоял спокойно, не подходил ближе. Он знал: любое движение сейчас могло быть воспринято как угроза. Но в его глазах было что-то ещё — тень сожаления. Не человеческого, и всё же… живого. — Я… виноват, — добавил он, и голос его стал тише. — Если бы я… если бы не позволил ей… Он не смог закончить. Слова упёрлись в горло. Лариса смотрела на него — одновременно с ужасом и странным, едва уловимым пониманием. Не сочувствием. Но пониманием того, насколько мир вокруг них треснул по швам. Она с трудом выдавила: — Он… закопал её… чтобы защитить нас правду? Или… чтобы скрыть тебя? Евгений не моргнул. — Оба варианта… верны. Тишина, в которую были погружены Лариса и Евгений, треснула — сначала едва слышно, как сухая ветка под сапогом. А затем — явственно. Шаги. Размеренные. Чужие. Те самые шаги, которые узнаёшь мгновенно, как запах крови или приближение грозы. Евгений резко поднял голову — его чёрные глаза расширились, зрачки вспыхнули, будто угли на ветру. Лариса застыла, не сразу понимая, что происходит, — но холод, мгновенно прошедший вдоль её позвоночника, сказал ей всё без слов. Из темноты между домами проступили силуэты. Сначала — один. Потом — другой. Ещё двое, пятеро, шестеро. Как будто сама ночь стала двигаться в сторону людей. Евгений тихо, почти шёпотом, но жёстко, сказал: — Иди лучше обратно. Стоять тут опасно. Быстро. И… без глупостей больше. Его голос был сухим, обожжённым тревогой, в нём не осталось ни малейшего намёка на мягкость. Он даже не посмотрел на неё — всё внимание было на тех, кто шёл. Лариса, побледнев, кивнула. Её ноги дрожали, но она развернулась, почти споткнулась о собственное платье и рванула к двери. Дверь скрипнула, будто не желала спасать её, но Лариса влетела внутрь и захлопнула её, поворачивая замок так быстро, что тот едва не сорвался. В доме она прижалась спиной к двери, слыша, как её собственное дыхание скачет, как сердце бьётся в горле. Но снаружи — было хуже. Евгений медленно выпрямился. Взгляд его стал напряжённым, настороженным… почти жалким. Как будто он заранее знал, что его ждёт. Гости вышли на открытое место перед домом. Луна осветила их лица — пустые, бледные, растянутые улыбки, в которых не было радости, только голод и извращённое удовольствие. Их взгляды остановились на Евгении. Но он не был для них «своим». Ни на миг. Они смотрели на него так, как хищники смотрят на животное, которого презирают, но не хотят есть. Как на нечто низшее, жалкое, то, что не должно существовать. Будто его чуждость была заметнее, чем кровь на их зубах. Один из гостей, высокий мужчина с вывернутой улыбкой, медленно склонил голову набок, рассматривая Евгения, словно мусор на дороге. Другой прошёл мимо, не скрывая отвращения — будто рядом стоял не соплеменник, а испорченная туша. Третий задержал взгляд дольше, и в его глазах промелькнула искра — то ли ненависти, то ли угрозы. Но ни один не издал ни звука. Ни один не улыбнулся своей обычной притворной «лаской». Они просто… прошли. Медленно, коллективно, как стая, признанная сильнее одиночки. Евгений стоял неподвижно, не дыша. Только его пальцы слегка дрожали, будто внутри него что-то ломалось об это молчаливое презрение. Когда последний гость скрылся во мраке, Евгений позволил себе вдохнуть. Глухо. Тяжело. Он бросил взгляд на дверь, за которой пряталась Лариса, и тихо — слишком тихо, чтобы она услышала — сказал: — И даже среди своих нет дома… *** По тёмной комнате, где единственной лампочкой дрожал тусклый холодный свет, скользили тени — длинные, мрачные, будто вытянутые руками ночных чудовищ. Все сидели плотной кучей возле стены, как будто близость могла сделать их менее хрупкими. Дэниэль лежал на койке, укрытый чем-то, что когда-то было одеялом. Лицо его всё ещё было землистым, губы — бледными. Время от времени он поглядывал на дверь так, будто ожидал, что она дрогнет и впустит ночь. Сергей стоял рядом, опустив руки в карманы чёрных шорт. Лицо у него было усталое, но в позе ощущалась нервозность — тот самый скрытый страх, который никогда полностью не покидает человека, много раз смотревшего смерти в глаза. Он пытался держать себя в руках, а вид раненого Дэниэля отчего-то вызывал в нём странную смесь сочувствия, раздражения и… неловкости. И всё же он ухитрился выдать ухмылку. — Ну чё, Дэнни? Уже лучше? — сказал он, хлопнув ладонью по собственному бедру. — Это потому что моя кровь по тебе течёт! Татьяна, сидевшая на табуретке с выпрямленной спиной, бросила на него взгляд, в котором смешались усталость и попытка понять юмор. Валентин, скрестив руки и прищурившись, хмыкнул: мол, вот это момент выбрал… Настя же, сидя на полу, мгновенно вскинула глаза, почти обидевшись за Дэниэля. Сам Дэниэль дёрнул уголком рта — что-то среднее между попыткой улыбки и попыткой убедиться, что он ещё жив. — Your… blood? — прохрипел он с тем самым акцентом, который не исчезал даже в агонии. — Ох, great… Теперь я… я стану… таким же… алкащом? Сергей поднял брови. — Вот неблагодарный грузин… — пробормотал он, но тон был беззлобным. Настя фыркнула, едва сдерживая смешок: — Да, Дэниэль, прими мои соболезнования. Теперь ты официально стал Сергеем на двадцать процентов. — Это… это ужасна, — простонал Дэниэль, закрывая лицо рукой. — Я… I cannot… Я не переживу… это. Татьяна, несмотря на напряжённость момента, тихо улыбнулась впервые за весь вечер. — Сергей, — сказала она мягко, — может, не стоит пугать раненого человека тем, что в нём теперь часть тебя? — Слушай, я наоборот поддержать хотел, — огрызнулся он, но без жара. — Типа… я его спас, кровь дала. Теперь он… хм… ну… крепче. Валентин тяжело вздохнул и потер переносицу. — Сергей… — начал он устало, — ты мог бы просто сказать: “Не волнуйся, всё будет хорошо”. Вот так. Без лекций о крови, алкоголизме и генетике персонажа среднего возраста. Сергей расправил плечи: — Ну извините, я романтик какой есть. Дэниэль приподнялся на локтях, покачнулся, вдохнул и тихо сказал, глядя прямо на Сергея: — Спасибо… правда. Но если… если я завтра проснусь и захачу… пить водка в восемь утра… я буду тебя… haunting… поньял? Сергей ухмыльнулся шире. — Да да, напугаешь меня. Как будто меня после всего тут напугать можно. Настя потянулась поближе к Дэниэлю, обеспокоенно коснулась его плеча: — Ты правда чувствуешь себя лучше? Дэниэль закрыл глаза и тихо вдохнул. — Да, чуть-чуть… И если это благодаря blood Сергея… — он медленно открыл глаза, — я буду… жить с этим пaзором. — Козёл, — усмехнулся Сергей. — Благодетель, — поправил Валентин, — ну хотя бы на сегодня. Комната была тесная, воздух густой от напряжения, запаха крови, йода и ночной сырости. Все смотрели на него. И каждый — по-своему. Дэниэль, бледный и измотанный, словно только что вытащенный из могилы, приподнял голову, не решаясь даже кашлянуть. Настя сжавшись сидела рядом, не отводя настороженных глаз. Татьяна — вся комок нервов и переживаний, дрожала от слабости и шока. Валентин тяжело дышал, как будто на него навесили рюкзак с камнями. И все — уставились на Сергея. Он выдержал три секунды. Четыре. На пятой сорвался: — Ну а что так смотрите? — рявкнул он, расправляя плечи. — Итак ситуация полное дерьмо, если вы вдруг забыли! Он ткнул пальцем в воздух — то ли в сторону двери, то ли в сторону мира вообще: — У нас, блядь, гадалка ебанулась и чуть Дэниэля с Настей не прирезала! Алёна, сука, пропала, и никто ничего не знает! У нас Гость ходит как нормальный, разговаривает, кофе почти просит — а вы на меня смотрите, будто я тут самый странный! Он выдохнул шумно, потёр лицо обеими руками. — Я так с ума сойду, если не буду шутить, блять. Повисла пауза. Та самая неловкая тишина, когда всем страшно, но никто не знает — смеяться или прятаться под стол. Настя первая дрогнула. Она вскинула брови: — Ну… если ты сойдёшь с ума, ты хотя бы будешь в компании. Мы тут уже почти очередь на это собираем. Дэниэль слабым голосом добавил: — I vote… Сергей goes first… Он уже, как бы… qualified. Татьяна прикрыла рот ладонью, будто не хотела — но тихо рассмеялась. Нервно. С надрывом. Но смех был смехом. Валентин вздохнул — тяжело, устало, но уже без злобы: — Сергей… мы смотрим, потому что мы все на пределе. Не потому что ты странный. — А потому что жизнь — дерьмо? — уточнил Сергей, вскинув бровь. — Потому что ты громче всех, — отрезал Валентин. — Даже когда пытаешься быть полезным. Сергей ткнул пальцем в сторону врача: — Видите? Вот! Я тут, значит, держу всех весёлыми, как могу, а меня за громкость ругают! — За громкость, за мат, за твой характер и за всё остальное, — буркнула Настя. — Но да, всё равно… спасибо. Сергей застыл. Потом тихо фыркнул. — Ебать… вы меня смущаете. Дэниэль хрипло рассмеялся: — Не смущася… Sergey… You are… our emotional support… drunk bear. — Да пошёл ты, — автоматически отпарировал Сергей, но улыбка дрогнула на лице. Сергей сидел, откинувшись на спинку стула, будто собирался заняться тем, что умел лучше всего — ругаться и нести чушь, — но в глазах у него всё же мелькало то напряжение, которое не спрячешь даже под самыми вычурными матерными оборотами. Валентин, устало потирая переносицу, посмотрел на Сергея так, словно тот был подростком, который опять что-то натворил, но от него требуется хотя бы объяснение. — Раз уж ты решил без конца болтать, — сказал он тихо, но твёрдо, — то объясни, как ты вообще с этим Евгением познакомился. Сергей закатил глаза, шумно выдохнул, будто его попросили пересказать содержание «Войны и мира», причём обе части сразу. — Валя, блять, — протянул он, — как будто историю любви планируешь услышать. Настя хмыкнула. Татьяна прикрыла рот ладонью, пытаясь не улыбнуться. Дэниэль, всё ещё бледный, медленно моргнул — ему было всё равно, но наблюдать за перепалкой было легче, чем думать о кровопотере. — Рассказывай уже, — повторил Валентин, чуть громче. Сергей поднял руки в притворной капитуляции: — Ну ёпт… ладно. Слушайте, как было. Он выпрямился, подался вперёд, хлопнул ладонью по столу — совсем чуть, просто чтобы придать словам драматичный ритм. — Это было ночью. Он два раза приходил. Стоял у окна… прямо в двери. Такой, блять, худющий, белесый, глаза чёрные, как у кота. Настя поёжилась уже от одного описания. — В первый раз… — Сергей ткнул пальцем в воздух, — послал его нахуй. Честно. Потому что в это время ночи, если кто-то стучит в окно — либо гость, либо идиот. А разницы мало. — Мудро, — буркнул Валентин. — Но второй раз… — Сергей покосился на дверь, будто Евгений мог появиться прямо сейчас, — второй раз убедил меня. Спокойно, тихо, так что аж мурашки. Сказал, что поможет найти выход отсюда. Он замолчал, словно взвешивая что-то внутри себя. — Показал бумажку с символом. Настя наклонилась вперёд: — Каким символом? Сергей поднял руку и сделал в воздухе очертания: перевёрнутый перечёркнутый треугольник. Чётко, уверенно, словно этот знак уже въелся ему под кожу. — Вот таким, — сказал он, и голос его стал ниже. — Тем самым, который нам везде встречается. На деревьях. На стенах. На проклятых камнях. Он перевёл взгляд на остальных. — И вот скажите мне… ну нахрена гостю такая бумажка? И нахрена ему помогать людям? В комнате снова повисла тишина — тяжёлая, давящая, но с лёгкой примесью той самой неловкой комичности, когда все понимают: звучит безумно… а значит — идеально вписывается в их жизнь. Настя медленно выдохнула: — Так… подожди… Ты реально впустил его… из-за бумажки? Сергей нахмурился: — Не из-за бумажки. Он постучал себе по виску. — Интуиция, блять. Валентин вздохнул так, будто хотел сказать «интуиция у тебя работает через жопу», но сдержался. Дэниэль тихо хмыкнул: — Your intuition… almost killed us today. — Почти — не считается, — отрезал Сергей. — И вообще, если б я вас убить хотел, сделал бы это стильно и с музыкой. — Потрясающе, — сказала Татьяна, устало опустив голову. — Просто потрясающе. Сергей развёл руками: — Ну а что? Хотели историю — вот она. Романтической линии не ждите, я предупреждал. Настя резко прищурилась, наклонилась вперёд и выплюнула реплику, словно выстрелила из рогатки: — Не мало тебе романтических линий? Ты же с Алёной. Сергей застыл.Моргнул. Медленно повернул голову к Насте — так медленно, будто опасался, что если двинется быстрее, та шмальнёт в него чем-нибудь тяжёлым. — Чего, блять? — протянул он таким тоном, будто услышал величайшую хуйню за последние десять лет. Настя скрестила руки, подбородок задрала, но глаза у неё метались — видно было, что храбрость держится на чистом упрямстве. — Ну а что? — сказала она. Татьяна осторожно, уже заранее морщась, пробормотала: — Настя… может, не сейчас?.. Но пацанка была в ударе. — И вообще, — продолжила она с вызовом. — Ты теперь с этим Евгением тайны какие-то делишь, водишь его за ручку, защищаешь… Она выгнула бровь. — Любовный треугольник выходит. Сергей несколько секунд просто смотрел на неё — пустым, медленно темнеющим взглядом, словно его мозг пытался обработать услышанное, но где-то внутри заклинил процессор. Потом он поднял руку и медленно, с выражением глубочайшей усталости, протёр лицо. — Господи… — выдохнул он. — Дитя моё… Он посмотрел на Настю так, будто говорил с человеком, который перепутал реанимацию с цирком. — У меня, блять, в жизни одна трагедия любовная была — и она закончилась петлёй на шее моей жены! Так что нет, романтика — это последняя хуйня, которую я тут ищу! Настя прикусила губу, но не отступила: — Ага… но выглядело иначе. — Настя… — Сергей поднял палец. — Я тебя умоляю. Дэниэль вскинул голову, моргнул медленно и удивлённо: — She flirted with everyone. — Во! — подхватил Сергей. — Вот! Даже иностранец подтвердил! Она бы с деревом заигрывала, если б оно ей подмигнуло! Настя всё ещё держала оборону — но уже сдавала позиции. — Но ты сейчас… — ткнула она пальцем в Сергея, — защищаешь Евгения… как-то очень… ммм… горячо. Сергей распахнул руки: — Я, блять, защищаю того, кто мне жизнь спас! Вот и всё! Валентин поджал губы, но уголок их дрогнул — почти улыбка: — А звучало всё равно как романтическая линия. Сергей уставился на него, как на человека, который предложил ему пожениться с Евгением прямо сейчас. — Валера… — тихо сказал он, — не провоцируй меня. Я и так на грани. Настя хмыкнула: — Значит, не треугольник? — Нет! — взорвался Сергей. — Ни треугольник, ни квадрат, ни ебучий многоугольник! У меня нет ресурса на вашу романтическую геометрию! В комнате снова раздался смешок — нервный, но настоящий. И только Сергей сидел, уставившись в стену, думая: Вот ведь… с утками проще разговаривать было бы… — Кстати, шутка твоя про то, что твоя жена повесилась, забавная — ничего не сказать. — сказала Настя. Сергей как будто не сразу понял смысл сказанного. Он медленно повернул голову к ней. Не меняя позы. Не меняя выражения лица. Только глаза — начали стекленеть, темнеть, уходить в себя. — Чё? — тихо, глухо, будто из глубины колодца. Настя моргнула. Но не отступила. Она привыкла лупить по людям словами, как по щиту — громко, резко, пока кто-то не одёрнет. Но тут никто не успел. Татьяна — бледная, измотанная, с дрожащими пальцами — посмотрела на Сергея и почти шёпотом проговорила: — Не думаю… что это была шутка. Она не смотрела ни на Настю, ни на Валентина. Только на Сергея. В её голосе не было обвинения — только осторожное, болезненное понимание. И тогда — будто зажав тлеющий уголь ладонью — Сергей с усилием поднялся со стула. Свистнувшее дыхание, резкий звук отодвигаемой ножкой. Он откинул голову назад, пытаясь что-то проглотить — ярость, воспоминание, или, может быть, желание уйти. Лицо его дёрнулось — едва заметно, но так, что по коже прошёл холод. — А… — голос хрипнул. — А с хера ли ты решила, что я шучу такими вещами? Его взгляд стал опасно спокойным. Но глаза блестели — как у человека, который слишком давно не спал, слишком много держал внутри. Настя сглотнула, но продолжала играть в смелость: — Я… я думала ты… ну… ты же всегда шутишь. Про всё. Сергей прищурился — медленно, почти звериным движением. — Вот видишь, — он выдохнул, скривив губы в горькой усмешке. — Вот так и получается: пошутил пару раз — и всё. Люди думают, что ты ебаный клоун. Что ты только и можешь, что ржать над всем. Он провёл пальцами по виску, будто проверяя, не раскололась ли там черепная коробка от воспоминаний. — Она… — он замолчал, глядя куда-то в стол. — Она правда себя убила. Потому что я давил на неё. Это не метафора, блять. Не байка. Не юмор. Тишина упала тяжёлым грузом. Настя ссутулилась, будто в неё попал прямой удар. Татьяна опустила взгляд, будто Сереже стало холодно, и ей было за это стыдно. Валентин тихо выдохнул и отвернулся, давая Сергею хоть каплю пространства. А сам Сергей стоял, опершись ладонями о стол, чуть дрожа плечами — так, будто внутри него что-то стучало, ломалось, поднималось, чтобы снова утонуть. — Так что, Настя, — сказал он наконец, ровно, без злости, но с тем тяжёлым спокойствием, что бывает у тех, кто давно живёт на внутреннем пепелище. — Если хочешь шутить — шути. Но знаешь… иногда ты хуйню несёшь. Вот прям чистую. Настя не нашлась, что ответить. Её рот приоткрылся, но слова застряли, оставив только тёплый, сердитый, но искренний взгляд — такой, который выдают только тем, кого действительно уважают… но боятся ранить снова. Татьяна тихо, почти ласково, сказала: — Нам всем надо быть аккуратнее. Мы и так еле держимся. Сергей опустил глаза. Его ладони медленно стиснулись в кулаки. Комната снова наполнилась той вязкой, тревожной тишиной, которая бывает после непроизвольного удара по больному месту. Воздух стоял тяжёлый, как будто стены пропитались чужими исповедями. Татьяна потерла руки, будто пытаясь согреться, Настя нервно перетирала резинку на запястье, а Сергей всё ещё смотрел в стол, словно там было что-то важнее, чем люди вокруг. Валентин, уставший, седой, с глазами, которые за последние сутки явно состарились, выдохнул и сказал почти философски, но всё же хрипло, будто из глубины старых ран: — У каждого из нас своя трагедия. Он сказал это не назидательно. Не утешительно. Скорее — как человек, который понял: мир рухнул давно, а мы просто продолжаем ходить по обломкам. Дэниэль, лежащий на подушках, полузакутанный в одеяло, поднял руку, словно голосуя, и тихо произнёс с тем самым его фирменным акцентом: — I agree. Настя фыркнула — так, будто хотела сдержать смешок и не смогла. Сергей лишь приподнял бровь и протянул: — Ну заебись. Даже Дэнни подтвердил. Теперь точно официально: у нас тут клуб несчастных ублюдков. — Сергей… — укоризненно произнёс Валентин. — Чё "Сергей"? — он развёл руками. — Думаешь, я не вижу? Вот Танькин муж тронулся головой, стрелять во всех подряд и она его грохнула, Настю вообще хер знает как из ада выпустили, Дэнни лежит как вампир после донорской вечеринки… да у нас тут, блядь, психотерапевт бы повесился через пять минут. Дэниэль слабо поднял палец: — I not vampire… — Ты — хуй пойми кто, Дэнни, — отмахнулся Сергей. — Но ты милый, так что ладно. Настя фыркнула от абсурдных разговоров. — Ваша компания более ебанутая, чем моя семейка Дэниэль медленно кивнул — Yes… like not normal family. Сергей прыснул. — Если это семья, то я усыновление отменяю нахрен. Дверь дернулась, словно кто-то поддел её изнутри лезвием. На секунду всем показалось, что это просто порыв ветра, но нет — она медленно, скрипуче, как больной сустав, поползла в сторону. В тёмный дверной проём шагнул Евгений. Он выглядел ещё бледнее, чем обычно — будто его только что выжали, как тряпку. На лице — пустота, которой можно было провалиться, как в колодец. Все мгновенно затихли. Даже Дэниэль затаил дыхание. — Ну? — первой нарушила тишину Татьяна. Голос у неё дрогнул, но она всё равно пыталась держаться. — Как… Алёна? Евгений моргнул слишком медленно, словно в его голове кто-то лопатой выгребал правильные слова. — Её… — он отвёл взгляд, спрятав глаза за чёлкой. — Её не было в доме. Тишина стала вязкой, как кисель. Несколько секунд группа просто смотрела на него, пытаясь осознать. Первой взорвалась, разумеется, Настя. — Ага, конечно! — девочка фыркнула, скрестив руки на груди. — Небось сожрал её! — Настя! — одёрнула её Татьяна, но голос звучал уже скорее умоляюще, чем строго. — Прекрати! Но Настя только усмехнулась — не весело, а резко, нервно, как человек, который боится сильнее всех, но скрывает это под зубастой улыбкой. — Ну что? — сказала она, кивнув подбородком в сторону Евгения. — Вы без шуток верите ему? Он чудовище! Один из них! Один-в-один, блин, как все те, что по ночам под окнами улыбаются! Евгений нервно дёрнулся, будто от пощёчины, но ничего не сказал. Только сжал пальцы в кулаки — тихие, бескровные, дрожащие. И тут включился Сергей. — Так, хорош, блять, — рявкнул он так, что все даже вздрогнули. — Ты мне сейчас вот это прекрати. Он шагнул вперёд и ткнул пальцем куда-то в сторону Евгения — не в него, а подчеркнуто мимо, чтобы не выглядеть агрессивно… но всё равно выглядел. — На нём видите кровь? — спросил он, глядя на всех по очереди. — Вот и я не вижу! Он развёл руками. — Чист он, как задница младенца! Я ж специально смотрел! Настя закатила глаза. — Как будто ты эксперт по задницам младенцев… — Настя, ради всего святого… — простонал Валентин, потерев переносицу. — Давайте не будем. Но Сергей уже разошёлся. — Да если бы он кого-то прихлопнул, — продолжал он, — от него бы воняло кровью на километр! Евгений стоял молча, будто не знал, можно ли ему вообще вставлять слово, или лучше притвориться мебелью. Но когда все на секунду затихли, он наконец тихо сказал: — Я правда… её не нашёл. И голос у него был такой — как будто человек держит в руках чью-то тайну, тяжелее камня. Потому что никто, абсолютно никто, кроме него и Сергея… не знал, что Алёна уже никогда не вернётся. — Ну всё, — Сергей хлопнул ладонями, будто разогнал воображаемую пыль в воздухе, — надеюсь, претензий к нему больше нет. Он ткнул большим пальцем в сторону Евгения, который стоял у самого порога, словно боялся зайти дальше, чтобы не потревожить чужое пространство. — А Алёну поищем утром, — продолжил Сергей. — Она вполне могла спрятаться где-нибудь от них, — он мотнул головой в сторону окна, где на стекло ложился тусклый, скользящий свет ночи. — It is quite possible, — тихо добавил Дэниэль, уже чуть менее дрожащим голосом. Похоже, тот факт, что его снова не пытаются убить, действовал успокаивающе. Но Валентин всё ещё смотрел на Евгения с видом человека, который пытается понять: перед ним неладное чудо природы или просто странный молодой человек, который выглядит так, будто его жизнь — это непрерывная зима. — Я… — начал Евгений, затем замялся, сжал пальцы, будто решался на что-то неприятное. — Я ещё хотел сказать… что тело моего сородича осталось лежать на земле. Все разом выпрямились. — Если… если для вас важно, — продолжил он, — вы могли бы изучить. — Ага, щас! — Настя вскинула руки. — Таскать хоть и труп, но гостя — звучит как план для тех, кто любит приключения и не думает головой! Сергей хмыкнул. — Ну, она права. Мы его не за волосы волочить будем, надеюсь? — Нет, он прав, — неожиданно сказал Валентин, подняв руку, как учитель, который заявляет своё слово. — Может, это нам поможет. Все обернулись на него, будто он заявил, что собирается усыновить гиену. Валентин вздохнул, поправил халат с засохшим кровавым пятном на лацкане. — Мы почти ничего не знаем о них, — он кивнул на Евгения. — О гостях. О природе их тел. О том, почему они такие… — он поискал подходящее слово, — какие есть. Если представился шанс изучить останки, грех им не воспользоваться. Настя недоверчиво прищурилась: — Прям изучить, да? Ты что там собираешься делать? Лекции? Экскурсию? «А здесь у нас селезёнка гостя, обратите внимание на дружелюбный оскал»? — Настя… — тяжело выдохнул Валентин. Сергей фыркнул, но одобрительно хлопнул хирурга по плечу: — Валя дело говорит. Труп есть труп. Вдруг там окажется что-то… — он покрутил рукой в воздухе, — ну, полезное. Евгений тихо наклонил голову, почти извиняясь: — Он… достаточно свежий. — Oh, God, thank you за уточнение, — простонал Дэниэль, закрывая лицо руками. — Это именно that information, которую я хотел слышать tonight. Сергей расплылся в мрачной, но всё же улыбке: — Ладно, решено. Труп утром тоже посмотрим. В очередь, значит: Алёна, потом мёртвый гость. Великолепно. У нас прям культурная программа. Настя хмыкнула: — Туристическая. Евгений стоял неподвижно — точнее, слишком неподвижно, как стояла бы статуя, если бы у неё под кожей ходили микроскопические дрожи. Остальные сидели или полулежали, но напряжение держало их спины прямыми. Валентин прочистил горло — громко, как будто готовился объявить начало заседания. — И всё же… — начал он, задумчиво щурясь, — нескромный вопрос. Сергей уже перекатился глазами: мол, ага, понеслась. — Сейчас ты чувствуешь жажду убивать… — Валентин сделал жест рукой, будто хотел ткнуть пальцем в воздух, произнося имя, но вспомнил, что его не знает, и завис. Рука осталась нелепо торчать в воздухе. Пауза стала такой неловкой, что даже тиканье старых часиков на стене будто смутилось и сбилось. Евгений моргнул — медленно, как черепаха. — Евгений, — тихо подсказал он. — Да, да, — оживился Валентин, опуская руку. — Евгений. Вот это я и хотел сказать. — Он кивнул, будто сам себя одобрил. — Так вот… хотелось бы знать. Сергей хрюкнул от смеха: — Валя, ты вообще понимаешь, как это звучит? «Здравствуйте, молодой человек, вы сегодня кого-нибудь убить хотите? По шкале от одного до десяти?» Евгений, однако, отнёсся к вопросу серьёзно. Он наклонил голову, как птица, разглядывающая блестящий камешек, и задумчиво нахмурился: — Сейчас… нет. — Он прошептал это почти виновато. — Не так. Не совсем. Я… не чувствую голода. И… — он замялся, перебирая пальцами край куртки, — думаю, могу… не хотеть этого. — Прекрасно, — сухо сказала Настя. — Чувствует себя не голодным, значит, никого не съест. Блять, спокойствие наступило. — Настя, — укоризненно произнесла Татьяна. — Что Настя? — та развела руками. — Я просто уточняю степень безопасности, в которой мы все сейчас сидим! А то мало ли, он внезапно вспомнит, что забыл перекусить. Сергей хлопнул по колену, не скрывая ухмылки: — Ну, если будет голодать — пусть яичницу попросит, а не глотку кому-нибудь. Евгений опустил глаза, и тень от его ресниц легла на щеки, делая его выражение ещё более потерянным и… человеческим. — Я… правда стараюсь, — сказал он шёпотом. На мгновение даже Настя замолчала. Валентин глубоко вздохнул, уже мягко: — Вот это мне и было важно услышать, Евгений. Спасибо. — Ты прям доктор-психолог теперь, — буркнул Сергей. — Осталось только лечь на диванчик и поговорить о его маме. — Сергей, — Валентин повернулся к нему строго, — если хочешь, я могу начать с тебя. — Ой, всё, — Сергей поднял руки, — сдаюсь. — Быстро сдался, однако, — заметила Настя, скрестив руки. В её голосе было всё: и ехидство, и усталость, и лёгкая попытка снова почувствовать себя сильной. Сергей фыркнул, откинувшись назад: — Знаю я мозгоправов! — произнёс он таким тоном, будто говорил о банде грабителей. — Сначала в душу лезут, потом в жопу. Настя растянула губы в кривой ухмылке, почти злобной, но всё же с искрой живого смеха: — Это ты просто озабоченный. Татьяна тяжело выдохнула, прикрывая глаза ладонью. — Господи… — простонала она. — Вот почему у меня чувство, что я попала не в кошмар, а в дурдом. — В дурдом? — оживился Сергей. — Так это же лучше! Там хотя бы таблетки дают, а у нас только гости, ножи и вечная хрень за окном! — И ты, — добавила Настя. — Самая ужасная часть списка. Сергей указал на неё пальцем: — Вот! Вот почему я не люблю психологов. Люди тебя обидеть успевают быстрее, чем они. Валентин, до сих пор молча наблюдавший за всей этой перепалкой, наконец поднял глаза, прищурился и произнёс: — Сергей, если бы я был психологом… — он выдержал театральную паузу, — ты бы уже плакал. Сергей покосился на него с выражением «ещё раз скажешь — и я тоже начну тебя лечить». — Вот именно, — пробурчал он. — Поэтому и сдаюсь быстро. Евгений стоял чуть в стороне, тихий, растерянный, наблюдая за их перепалкой так, будто смотрел на незнакомый человеческий ритуал. И даже ему, существу из мира ночных чудищ, казалось… будто эта нелепая, нервная шутовская ругань — единственное, что в этом доме ещё похоже на жизнь. — Я так понимаю… вы шутите? — осторожно спросил Евгений, будто проверял новый, неизвестный язык. — Нужно… смеяться? Сергей прыснул, подняв на него глаза: — А ты умеешь, Женёк? — спросил он, наклоняясь вперёд так, будто собирался смотреть ему в самую душу. — Максимум, что я от тебя видел — это твоя улыбочка на полгубы. А ну-ка, можешь посмеяться? По-настоящему? Евгений слегка наклонил голову, как птица, раздумывающая, стоит ли доверять протянутой руке. — Я… не знаю, — честно ответил он. — Смех у людей выглядит… сложно. — Сложно? — Сергей расхохотался так громко, что Настя поморщилась. — Да проще только дышать! Ну вот, смотри… — он хлопнул в ладони, решительно. — Сейчас расскажу такой анекдот… что ты захочешь выколоть себе уши. — Я уже хочу, — пробормотала Настя. Сергей важно прочистил горло, выставив палец вверх. — Итак, внимание, анекдот от Серёги. Держитесь за стулья. Он выдержал драматическую паузу. Все уже готовились к худшему. — Идёт, значит, мужик по лесу… — начал он. — Oh no… — простонал Дэниэль. — …и видит гриб. Огромный такой! Красивый! И говорит: «Во, ща пожарю!» — Сергей развёл руками. — Поднимает, а там снизу табличка: «Занято». — Что?.. — спросила Татьяна, моргая. — Подожди, ща будет кульминация! — сказал Сергей. — Мужик такой: «Эээ… кем занято?» А из-под гриба голос: «Глистами, блин, кем ещё?!» Повисла тишина. Настолько глубокая, что слышно было, как в стене скребётся мышь. Евгений моргнул. Раз. Два. Лицо у него застыло между «это должно быть смешно» и «что это вообще было». — Эм… — произнёс он. — Это… считается юмором? — Считается, если ты — долбоёб, — сказала Настя и отвернулась. Сергей развёл руками: — Вот видишь, Женя, даже смех не обязателен. Главное — реакция! Всё, что ты сейчас почувствовал — это уже успех. Евгений задумался… и вдруг, очень тихо, очень неловко, выдавил из себя нечто вроде короткого смешка. Звук был странный, как будто скрипнула старая дверь, но… это был смех. Сергей подпрыгнул на месте: — О! Всё, видели?! Он смеётся! Живой же, ёпт! Евгений чуть отвёл взгляд, смущённо поправляя край шарфа: — Если… это вас успокаивает… я могу… попытаться ещё раз. Настя тяжело вздохнула: — Нет, пожалуйста… не надо. Один раз — более чем достаточно. Но в комнате, впервые за долгое время, стало чуть теплее. И даже за окном ночные твари будто бы стихли — возможно, пытаясь понять, кто в этом доме издаёт такие странные звуки. — Мне кажется, он… ну… для приличия посмеялся, — сказала она, глядя на Евгения с лёгкой жалостью, как на человека, которого заставили смотреть плохое кино под дулом пистолета. Евгений смущённо отвёл глаза, будто был пойман на подделке эмоций. Сергей же расцвёл, как грёбаный подсолнух: — Для приличия, значит? — Он хлопнул себя по груди. — Да у меня этих анекдотов — целый склад! Запас стратегический! — God, please, no… no… — простонал Дэниэль, прикрывая лицо руками так, будто видел радиацию. — Так, слушайте! — Сергей встал, будто выходил на сцену. — Сейчас разогреюсь! Щас будет классика. Настя тихо прошептала: — Валентин, скажи ему остановиться. Ты врач, ты знаешь, когда человека надо усыплять. Но было поздно. Сергей величественно поднял палец. — Значит, встречаются два червя, — начал он. — Один спрашивает другого: «Где был?» А тот отвечает: «Да так… яблоко ел». Он сделал паузу, ожидая реакции. Ничего. Даже мышь в стене, кажется, перестала существовать. Сергей щёлкнул пальцами. — Ладно! Идём дальше! В бар заходит мужик без головы, без рук, без ног… Дэниэль уже тихо молился. — …и бармен ему говорит: «Ты, брат, определись — пить пришёл или рассыпаться?!» Он снова победно огляделся. Валентин кашлянул и сказал дипломатично: — Э-э… интересный подход. — Я бы сказала «ужасающий», — пробормотала Настя. Евгений смотрел с тем же выражением, что и на мёртвого гостя в лесу: смесь любопытства, страха и вопроса «почему это происходит». — Так, а вот этот вы точно оцените, — Сергей поднял брови. — Идёт человек по пустыне, видит лампу. Трёт! Появляется джинн: «Исполню одно желание». Чувак такой: «Хочу, чтобы меня любили!» Сергей сделал театральную паузу. — Джинн хлоп — и превращает его в собаку! Он лично рассмеялся, довольный собой, но остальные... молчали. Настя прикрыла лицо ладонью: — Господи… это хуже, чем гости. Валентин тихо сказал: — Сергей… возможно… стоит сделать перерыв? — Да ладно вам! — возмутился Сергей. — Люди, вы хоть понимаете, какой у меня талант? Дэниэль выдавил, глядя на Евгения: — He is going to kill us. Not monsters — he. Евгений медленно поднял руку — впервые так резко: — Пожалуйста… хватит. Я чувствую… угрозу. — О! — Сергей ткнул в него. — Вот! Видите? Уже понимает шутки! — Это не шутка, — тихо ответил Евгений. — Я действительно чувствую угрозу. — Не удалось тебе рассмешить нашего гостя, Серёга, — сказала Настя. Сергей фыркнул, приободрился и, выдержав эффектную паузу, ткнул большим пальцем себе в грудь. — Да он точно просто стесняется! — заявил он подчеркнуто громко. — А так бы ржал как конь! Он чуть наклонился к Евгению, заговорчески моргнул ему, будто обещая сейчас показать нечто грандиозное, а затем сделал шаг назад, собираясь идти к двери — возможно, искать реквизит для следующей шутки… или бутылку. Но именно в этот момент его пятка находит предателя — тонкий белый бинт, сиротливо растянувшийся по полу, словно заранее поджидавший. — Ох ты ж… — только и успел выдохнуть Сергей, прежде чем ноги разъехались, руки взметнулись, и он с глухим шлёп упал на пол, распластавшись, как выброшенная на берег рыба. Тишина зависла на миг — как перед взрывом. И тут Евгений засмеялся. Не громко, не широко — но для него это был настоящий фейерверк. Смех вырвался неожиданно, высоким дрожащим звуком, почти как хрип, но в нём было что-то живое, какое-то странное тепло. Он прикрыл рот рукой, плечи дрогнули, и из его горла выскользнула ещё одна, чуть громче, смешинка: — Х-ха… ха… Он буквально пытался спрятать смех, но не мог — он вырывался, ломал его серьёзную маску, как солнечный луч пробивает старое стекло. Дэниэль вскинул брови так высоко, что те почти пропали под волосами. — Oh, my… — прошептал он потрясённо. — Он смеётся! Really смеётся! Валентин улыбнулся устало, но искренне, будто увидел долгожданный признак выздоровления у пациента. — Ну… если это не прогресс, то я уже не знаю, что им считается. Настя усмехнулась, без попыток сдержаться: — Серёга, ты герой. Их двоих свалил — и себя, и угрюмого нашего. А вот Сергей, лежавший на полу, поднял голову и попытался выглядеть обиженным — но уголки его губ дрогнули, выдавая собственное веселье. — Да вы что, издеваетесь… — пробормотал он, хлопая ладонью по полу. — Я вообще-то специально так упал! Чтоб произвести впечатление! Евгений снова тихо хихикнул, отводя взгляд, будто это признание в слабости. Но он уже не был прежним — в его лице появилась теплинка, живая, человеческая. А Сергей, наконец сев и потирая локоть, фыркнул: — Вот видите? Я же сказал — ржал бы как конь! Только… Он посмотрел на бинт и скорчил трагическую мину. — Коня, походу, тоже подрезали. Комната взорвалась смехом — разным, хриплым, булькающим, испуганным, нервным — но настоящим. И впервые за долгое время всем стало хоть немного легче. Сергей сидел на полу, слегка перекосив лицо, одной рукой упираясь в бедро, другой — осторожно ощупывая ушибленный бок. Он поморщился, вдохнул сквозь зубы и, наконец, выдал: — Но, бля… больновато я упал. Сказал он это так искренне, так пожалобно, будто падение было не просто случайностью, а актом предательства со стороны пола, который внезапно решил стать врагом. Дэниэль, всё ещё дрожа после приступа смеха, сразу же спросил: — Ты… ты окей? Это …очень funny. Сергей покосился на него, приподнял бровь: — Funny? Это у вас так, да? Люди падают — вы радуетесь? Он театрально ткнул пальцем в разбежавшийся по полу бинт. — Это, между прочим, ловушка была! На меня покушение совершили! Настя, сидевшая на стуле, подпрыгнула от смеха: — Ловушка? Ты что, думаешь, бинт сам по себе на тебя напал? — Конечно! — сердито заявил Сергей. — Я видел, как он шевельнулся! Прям змея, блин. Валентин подошёл ближе, присел на корточки, оценивая его состояние глазами человека, который всю жизнь лечил людей, но уже давно привык к абсурду ситуации: — Ушиб есть. Но ничего страшного. Плечи дрогнули — будто он едва удержался, чтобы не усмехнуться. — Рекомендация одна: в следующий раз не ходить по полу. Сергей вытаращил глаза: — А по чему тогда ходить, доктор? По стенам?! Татьяна, тихая до этого, внезапно выдала короткий смешок — будто испугалась собственного звука — и спрятала лицо в ладонях. — Извини… — прошептала она. — Просто… ты так сказал… Евгений всё это время молча наблюдал, всё ещё с тенью улыбки, которая никак не сходила с его губ. И когда Сергей заметил это, он оживился: — О! Гляньте! Он опять улыбается! Сергей ткнул в сторону юноши, потом приложил ладонь к сердцу. — Ну всё, ну всё. Ради этого можно и упасть… дважды. Евгений, едва слышно, но вполне различимо произнёс: — Я… просто… это выглядело… глупо. — Глупо?! — Сергей изобразил на лице ужас. — Молодой человек, это было искусство! Это был… Он пытался совершить величественный жест рукой, но резко поморщился. — Ай… мать твою… Дэниэль прыснул: — That's был спектакль "Как не нада ходит". — Ну да, конечно, ну да, — ворчал Сергей, поднимаясь при помощи Валентина. — Смейтесь, смейтесь, гады… А я между прочим пострадал ради искусства. Евгений тихонько фыркнул и отвёл взгляд, будто ему было неловко, что он всё ещё улыбается. Сергей выпрямился, отряхнулся, оглядел присутствующих и, тяжко вздохнув, добавил уже менее возмущённо, но по-прежнему жалобно: — Но, бля… всё же больновато я упал. Комната снова наполнилась осторожным, сдержанным — но неизбежным — смехом. Даже стены, казалось, вздохнули чуть теплее. Остался только лёгкий шорох — Дэниэль снова поправлял повязку на боку, морщась от неприятного тянущего ощущения. Валентин, заметив это, поднял руку, словно дирижёр, призывающий оркестр к тишине: — Ну всё, посмеялись, хватит. Голос у него был усталый, но твёрдый. — Оставим Дэниэля отдыхать, или вы хотите, чтобы на боку снова шов открылся? Он покосился на всех по очереди, подчеркнув взглядом особенно Сергея. — Да и меня в сон клонит. Устал я сегодня. Дэниэль вздохнул с облегчением, будто ему наконец позволили перестать держать спину ровно: — If он откроется again … i will cry, I promise you… Настя хмыкнула, но на удивление ничего не сказала — то ли устала, то ли думала о чём-то своём. Сергей, облокачиваясь на стол, чтобы не давить на ушибленный бок, неожиданно спросил: — А тут есть место где спать? Все посмотрели на него так, словно он спросил, есть ли в море вода. Валентин закатил глаза так профессионально, как будто делал это каждый день в течение пятидесяти лет врачебной практики: — Сергей, ты видимо сильно упал. Это же клиника. Конечно есть. Он указал в сторону коридора. — Палаты пустые. Ложитесь куда хотите. Хоть на каталку. Хоть под катушку с бинтами. — Ну, я на всякий случай спросил, — пробормотал Сергей, отмахиваясь. — Мало ли. Вдруг вы тут все спите стоя, как лошади. Валентин фыркнул. Сергей уже собирался направиться куда-то вглубь коридора, но вдруг остановился и ткнул пальцем в Евгения: — Кстати, Женёк спать не будет. Он сказал это так уверенно, будто только что выдал медицинский закон. — Он же гость. Они днём спят. Евгений слегка дёрнулся, будто его неожиданно ткнули острым предметом. Он поднял глаза и тихо сказал: — Ну… вообще… да. Он скрестил руки, словно защищаясь от света лампы. Дэниэль потрясённо выдохнул: — You mean… you are like… ночной комар? — Комар?! — возмутился Сергей. — Ты чё, Дэня, совсем? Посмотри! Если комар — то чертовски мутировавший! — Эта… была метафора… — устало промямлил Дэниэль. Настя фыркнула: — А может он и правда такой… ночной комар. Только кусает пожёстче. — Настя! — одёрнула её Татьяна. — А что? — Настя развела руками. — Это не оскорбление. Это… классификация. Евгений опустил взгляд, уставившись в пол, но уголки его губ чуть дрогнули — то ли от смущения, то ли от того, что вся эта словесная суета была неожиданно… тёплой. Валентин хлопнул в ладони, разрывая нарастающее веселье пополам: — Так! Всё! Разошлись. Спать. Он зевнул так широко, будто пытался проглотить весь свой авторитет врача. — Если я сейчас не лягу, то начну разговаривать сам с собой. — Это нормально, доктор, — сказал Сергей. — Я вот тоже иногда разговариваю… — Это называется пить, Сергей, — отрезала Настя. — Да пошла ты, — буркнул он, но без злости. Постепенно все начали расходиться: Дэниэль осторожно лёг на кушетку, тяжело выдыхая. Татьяна осталась рядом, поправляя ему одеяло. Настя ушла первой, шаркая ногами. Валентин — следом, полузадремав уже на ходу. Евгений остался стоять у стены, словно часть клиники — неподвижный, тихий, бледноватый. Сергей, проходя мимо, бросил ему вполголоса: — Если что… разбуди. Ну… если станет страшно. Евгений удивлённо моргнул: — Это… мне? — Кому ж ещё, комар ты ночной, — ухмыльнулся Сергей и, прихрамывая, скрылся в тёмном коридоре. *** Сергей ворочался так, будто пытался найти не позу для сна, а код от сейфа: подушку перевернул три раза, одеяло куда-то сползло, койка скрипела, как обиженная бабка на лавочке, а бок — ныл, будто внутри кто-то стучал молотком по внутренней стороне ребра. — Ну твою ж мать… — прошипел он сквозь зубы, переворачиваясь ещё раз. — Кто эти проклятые кровати делал? Пытки, блять, пытки… Наконец, не выдержав, он сел, поджал губы, словно решаясь на преступление, и прошептал: — Пошло оно. Прогуляюсь. Клиника была тёмной, а лампы в коридорах мигали в таком ритме, будто им тоже хотелось спать. Сергей шёл медленно, почти волоча ноги, прислушиваясь к каждому собственному шороху — и одновременно пытаясь выглядеть спокойно, на случай если вдруг встретит кого-нибудь. Ну мало ли — вдруг ему захочется выглядеть мужественным. Хотя перед кем?.. И тут, выходя на поворот, он увидел фигуру. Тонкую. Неподвижную. Слишком знакомую. Евгений стоял у окна, словно статуя, выточенная из лунного света: бледный, холодный, неподвижный. Только глаза шевелились, когда он повернул голову к Сергею. — Почему не спишь? — спросил он тихо, почти шёпотом. Голос прозвучал так, будто воздух сам вёл диалог. Сергей фыркнул и почесал бок: — Потому что эта кровать — это полная херня. На камне было бы мягче спать. Евгений моргнул — медленно, как кот, который пытается понять человеческие шутки. — Это… плохо? — Да, Женёк, — Сергей усмехнулся. — Это плохо. Бок ноет.… короче, всё болит, как будто я с грузовиком подрался. Евгений опустил глаза: — Мне… жаль, что ты упал из-за меня. — Да ладно тебе, — отмахнулся Сергей. — Подумаешь, упал. Ну ржал ты. Ну и чё? Зато первый раз услышал, как ты смеёшься. Ради этого можно хоть с лестницы навернуться. Евгений чуть заметно вздрогнул, будто эти слова ударили его сильнее ожидаемого. — Мне… было… приятно. Он замялся, словно выбирал слова среди пустых полок. — Что… ты был рядом. И… смешной. — Смешной? — Сергей поднял бровь. — Это ты сейчас, получается, меня комплиментами закидываешь, а? На лице Евгения проскользнула тень смущения. Настоящего. Хрупкого. — Я… не знаю. Это считается? — Ну, если ты не пытался меня съесть — уже приятно, — хмыкнул Сергей и сделал шаг ближе. — Ты-то почему не спишь? Не пытался спать ночью никогда? Бери, кайфуй. Евгений посмотрел в окно: — Не хочу закрывать глаза. — Почему? Пауза растянулась, как резинка от трусов, которую старик растягивает, прежде чем выбросить. Наконец Евгений тихо сказал: — Когда закрываю… слышу… своё… Он запнулся. — Прошлое. Сергей нахмурился, но взгляд у него стал мягче: — Мда… Понимаю, наверное. Мне стоит только глазки закрыть, и сразу такая тоска по башке ударит, что я сам себе ночной гость. Ты не один такой. Евгений повернулся к нему — медленно, будто боялся увидеть на лице Сергея что-то ужасное. Но там была только кривоватая, но тёплая улыбка. — Ты… тоже не спишь из-за прошлого? Сергей пожал плечами: — И из-за койки. И из-за того, что кто-то тут стоит, как призрак из триллера, и смотрит в пустоту. — Призрак? — Евгений наклонил голову. — Это… тоже шутка? — Да, — Сергей тихо рассмеялся. — И знаешь что? Ты — не такой уж и страшный. По крайней мере, когда не пытаешься выглядеть как тень у окна. Хватит пугать стены. Пошли со мной. — Куда? — Просто… пройтись. Вместе. Пока все сопят своими носами. Евгений задумался. Потом едва заметно кивнул — как человек, впервые соглашающийся на что-то тёплое. — Хорошо, Сергей. Сергей ухмыльнулся: — Во, другое дело. А то стоишь тут, будто ждёшь, пока я тебя на танец приглашу. Евгений, неожиданно честно: — А если бы пригласил? Сергей замер. Моргнул. Чуть подавился воздухом. — Я… эм… да это… шутка была… Но лицо Евгения оставалось таким серьёзным, что у Сергея что-то тепло кольнуло под рёбрами — совсем не там, где синяк. И он тихо, почти неслышно, сказал: — Может… потом. Евгений опустил взгляд, но уголки его губ дрогнули крошечной улыбкой — той самой, из-за которой Сергей вечно чувствовал, что у него внутри расплавляется что-то важное. Они пошли вдоль коридора — один чуть согбенный, с ноющим боком, другой — тень, тихая и холодная. Тёмные коридоры клиники выглядели так, будто их рисовали дрожащей рукой — углы кривые, лампы мерцают, будто моргают от усталости, тени шевелятся от каждого их шага. Сергей уже почти забыл, что у него болит бок: когда рядом идёт Евгений, такой тихий и странно внимательный, атмосфера меняется — становится какой-то… живой? Или просто он опять умом едет. Они заглядывали в каждую палату, в каждый кабинет, словно два подростка на экскурсии по заброшенной школе. В одном из помещений — старом комнате отдыха медперсонала — посреди стола пылился предмет, выглядевший как инопланетный артефакт. Полароид. Сергей аж присвистнул. — Нихрена себе… ахуенная штука! — он подхватил аппарат, сдул пыль ладонью, как будто то был древний идол. — Настоящий, мать его, полароид! Евгений наклонился ближе, будто к ядовитому цветку, которого лучше не трогать. — А что… она делает? — спросил он с осторожностью, словно это мог быть боевой артефакт, стреляющий серебряными пулями. Сергей посмотрел на него так, будто тот спросил: «А вода мокрая?» — Ща, покажу. Он поставил аппарат на место, прищурился, вдруг оживившись. — Встань вон туда! Евгений послушно отошёл к стене, слегка вытянувшись — неестественно прямой, будто его кто-то выровнял по линейке. Пальцы сжаты перед собой, подбородок чуть опущен. Выглядел он не как человек, готовый к фото, а как человек, готовый к казни. Сергей фыркнул. — Да расслабься ты, а то на фото будешь как “до” в рекламе пластики. Он поднял камеру, щёлкнул каким-то тумблером, который чудом не сломался. Евгений попытался… улыбнуться? Или, возможно, просто перестать выглядеть самым несчастным существом на планете. Получилось что-то среднее — будто он вспомнил, что такое «улыбка», но не был уверен, в какой момент её включать. — Я правильно стою? — спросил он серьёзно. — Вообще идеально, — уверенно сказал Сергей, хотя внутри хохотал. — Ты как будто рекламируешь стиральный порошок для… ну… мёртвых. — Я не… мёртвый. — тихо заметил Евгений. — Ну и отлично, значит будешь более живым на фото. Готов? — Я не знаю. — Правильный ответ — “да”. Держись, сейчас вспышка херакнет. И он нажал кнопку. Щёлк! Вспышка вспыхнула так ярко, будто кто-то запустил мини-солнце в шкафу. Евгений дёрнулся, будто его ударили током. — Что это было?! — спросил он, прикрывая глаза ладонью. — Это, Женёк, искусство! Сейчас фотка вылезет… И действительно — из щели начала медленно выползать белая карточка. — Вот оно чудо техники! Сергей потряс снимком, хотя все знают, что трясти вообще не надо — но вид у него был победный, как у первооткрывателя. Евгений наблюдал за процессом с видом человека, впервые увидевшего курицу, несущую золотые яйца. Постепенно контуры начали проявляться. — Оооо, ёпт… смотри-ка. — Сергей перевернул карточку к себе и усмехнулся. — Ну ты, братан, конечно… фотогеничный, как туман над болотом. — Это… плохо? — Да нет, наоборот! — Сергей снова засмеялся. — Очень… по-твоему. Стильненько. Мистически. Как будто ты сейчас скажешь: “Твоё время пришло”. Евгений наклонился, чтобы увидеть фото ближе. На снимке он стоял у стены, бледный, глаза тёмные, волосы чуть растрёпаны… выглядел он нестрашно — а трогательно потерянным. И как раз в этот момент уголок его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. Чуть больше, чем раньше. — Мне… нравится. — признался он тихо. Сергей неожиданно смутился, хотя старался это скрыть пошленькой улыбкой. — Ну если нравится… можем и ещё пару кадров наделать, — буркнул он, стараясь говорить непринуждённо. — Хотя, глядишь, и модель из тебя выйдет. Евгений посмотрел на него долгим из тех взглядов, от которых у Сергея будто что-то под кожей сжалось. — Если ты сделаешь. У Сергея в голове на секунду зависло всё — и боль в боку, и полароид, и клиника. Только лёгкое тепло где-то внутри разлилось. — Да сделаю я… куда ж я денусь. Он поднял камеру снова. — Ну что, фотомодель, готов? На этот раз — улыбайся. Хоть чуть-чуть. И впервые — пусть неловко, пусть криво, пусть совсем тихо — Евгений действительно улыбнулся. Настоящее. Живое. Робкое. Сергей чуть не уронил камеру от того, как у него внутри вспыхнуло что-то тёплое, почти болезненное. — …Блядь, Женёк. Не делай так резко, я ж не готов. Полароид тихонько урчал, выплёвывая очередной снимок, пока Сергей — уже вошедший во вкус — то отходил, то приближался, то вертел камеру, будто он не бывший алкаш из неизвестно какого города, а фотограф модного глянца. Евгений стоял терпеливо, иногда меняя позу так осторожно, будто любое движение могло разрушить саму реальность. Иногда неловко поправлял воротник своей куртки. Иногда даже пытался снова улыбнуться — коротко, едва заметно, будто вспышка вырывала из него что-то живое. Сергей щёлкал снова и снова, будто это стало каким-то странным ритуалом. А потом — наступила пауза. Тихая. С той самой электрической тенью между ними, которую оба будто бы старались не замечать. Евгений посмотрел на стол, где лежали уже пять фотографий. Потянулся — неуверенно, так, будто просит у кого-то разрешения дотронуться до чужих вещей. — Можно одну? — спросил он тихим голосом. — На память. Сергей моргнул, как будто эта просьба выбила его из колеи. Оглядел снимки, потом Евгения, потом снова снимки. — Чё, — сказал он, — так понравилось? Евгений замер. Щёки у него, конечно, не розовеют — кожа слишком бледная — но взгляд стал каким-то мягким, почти смущённым. — Не знаю… — признался он честно. — Мне просто хочется. Чтобы… осталось. Сергей фыркнул: — Ну, если ты ради меня тут позировал… Он поднял один из снимков, тот, где Евгений смотрел чуть в сторону, с аккуратной, почти невидимой улыбкой. — Беру назад все свои слова про “мистический туман”. Ты тут… «Красивый» — хотел сказать он. Губы чуть тронулись, но он вовремя прикусил язык. — …нормально вышел, — выдал он вместо этого. Евгений осторожно взял фото двумя пальцами, как драгоценность. И впервые его взгляд стал по-человечески тёплым. Не просто вежливым. А — благодарным. — Спасибо, Сергей. И прозвучало это так тихо, так лично, что Сергею даже стало жарко под воротником. Захотелось отвернуться, спрятать реакцию, сказать что-нибудь идиотское. И он, конечно, сказал: — Да на здоровье. Только не облизывай его там ночью, чтоб зарядку получить. Евгений медленно моргнул. — Я не собирался облизывать. — Да шучу я, господи, — Сергей махнул рукой. Ты давай не воспринимай мои слова буквально. А то мы реально сейчас будем учить гостя флирту. Евгений смотрел на него — долго, слишком внимательно. И будто что-то понял. — Я стараюсь учиться. И улыбнулся. Тихо, словно это — маленький подарок, который он вынес из всего этого хаоса. Сергей сглотнул. — Ну… ты, главное, не учись слишком быстро. А то я не успею охуеть. Евгений опустил глаза к фотографии, бережно прижимая её к куртке — прям у сердца. И шепнул едва слышно: — Я не хочу забыть. Они стояли в пустом кабинете, среди жуткой ночной тишины, но в этот момент всё казалось странно тёплым. И Сергей впервые подумал: А может, фото — это не единственное, что Евгений хочет оставить при себе. Сергей, чуть приободрённый фотосессией, махнул рукой куда-то вперёд, как будто открывал парад в собственную честь. — Ладно, пойдём дальше гулять по клинике, ёпт, — сказал он, приподнимая уголок рта в фирменной ухмылке, мягкой, но с долей хулиганства. Евгений шагнул рядом — тихо, почти неслышно, будто боялся оставить след. На лице его всё ещё была слабая тень улыбки, стеснительная, но упорно не исчезающая. В руках он бережно держал фотографию, как хрупкую вещь, которая могла рассыпаться от слишком громкого движения. — Ты всегда так говоришь «ёпт»? — спросил он, чуть наклонив голову. Его чёрные, как ночная дыра, глаза сверкнули от любопытства. — Ага. Красиво же звучит. Универсальное, как швейцарский нож. И эмоции выразит, и предложение украсит, и если что — от конфуза спасёт, — Сергей пожал плечами, притворно важно подбоченившись. — Звучит весело, — сказал Евгений, будто примеряя слово на вкус. — И немного глупо. — Так это ж две мои сильные стороны: весёлый и глупый. В смысле — харизматично глупый. Большая разница, — Сергей ткнул пальцем в воздух, как профессор, объясняющий законы харизмы студенту. Евгений тихо хмыкнул — настолько тихо, что любой другой решил бы, что послышалось. Но Сергей услышал. И сразу приободрился, будто получил награду за тяжёлый труд по добыче улыбок. Они шли дальше, обмениваясь взглядами: Сергей — открытым и тёплым, Евгений — настороженным, но уже не отстранённым. Пол под ногами поскрипывал, двери в пустые палаты стояли приоткрытыми, будто подслушивали. — Знаешь, — сказал вдруг Сергей, цокнув языком, — с тобой гулять приятнее, чем одному. И не потому что я боюсь темноты… хотя ладно, может, чуть-чуть. — А я думал, ты ничего не боишься, — тихо ответил Евгений. — Вот видишь, — Сергей улыбнулся, — какой я тебе образ загадочного мужика создавал! Но ладно, ради честности — темнота, пауки, и… Он задумался. — И вот эти ваши ночные коллеги, что зубы щёлкают. Их тоже не люблю. Евгений взглянул на него быстрее, чем обычно: коротко, но внимательно. — Я не такой, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Знаю, — спокойно ответил Сергей. Евгений чуть отвёл взгляд, будто слова задели его чем-то тёплым и непривычным. Фотография в его пальцах снова хрустнула, когда он машинально сжал её. — Идём, Женёк, — мягко подтолкнул Сергей локтем, почти невесомо, но с намёком на дружескую, почти интимную бесцеремонность. — У нас ещё куча комнат, где можно найти что-нибудь прикольное. Может, ещё какой фотоаппарат или… я не знаю… аптечный вибромассажёр из советских времён. — Что такое вибромассажёр? — спросил Евгений искренне. Сергей неприлично широко улыбнулся: — О-о-о, дружище… это отдельная лекция. Но, думаю, тебе понравится. Образовательная. Евгений фыркнул — так тихо, что воздух едва дрогнул. Но это точно был смех. А Сергей, шагнув вперёд, подумал, что вот так — бок о бок в пустой клинике, среди скрипа дверей и шёпота кошмаров — ему давно не было так… хорошо. Евгений тихо улыбнулся, снова взглянув на фотографию — и последовал за ним. Сергей, высокий, тёплый, чуть мятая, грязная рубашка, всё ещё держащий в руках полароид, остановился на полпути, когда Евгений вдруг замедлил шаг. Тот выглядел так, будто внутри него назревал вопрос, который он боялся произнести вслух. Его чёрные, полупрозрачные глаза дрогнули, и он выдохнул: — Слушай, Сергей… — Голос хриплый, мягкий, как будто он одновременно и боится, и решается. — А то, что… Алёна меня поцеловала… Это был признак ну… симпатии? Сергей моргнул. Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что он чуть не уронил полароид. Он смял губы, почесал затылок, потом плечо — жесты человека, который откровенно не знает, куда деть руки, мысли и себя самого. — Ну… можно и так сказать… — протянул он, стараясь говорить спокойно. — Хоть она и любвиобильная, это да… Но вообще, поцелуй — это признак лю— Он не успел договорить. Евгений резко, прерывисто вдохнул — словно решился прыгнуть с обрыва — и, став на цыпочки, потянулся к нему. Его холодные пальцы едва коснулись Сергеевых рёбер под рубашкой, а затем его губы… мягко, но настойчиво коснулись губ Сергея. Сергей замер. Мир будто хлопнул тишиной ему по ушам. Даже нахмурился: не от злости — от шока. Он, Сергей, мужик, который был уверен в себе, в своих вкусах, в своём... ориентире, в своей жизни вообще — стоял и не понимал, что к чёрту происходит. Он должен был оттолкнуть. Он знал, что должен. Тело дернулось — но не вперёд, а… назад? Нет. Он стоял. Он просто не мог заставить себя разорвать этот контакт. Словно в дыхании Евгения было что-то слишком человеческое, слишком уязвимое… а в поцелуе — что-то такое, что выбивало у Сергея из-под ног привычный грунт. Губы Евгения дрожали, будто он едва сдерживался от чего-то. А потом… Боль полоснула внезапно. Евгений резко вцепился в нижнюю губу Сергея зубами — сильно, остро, срывая кожу. Металлический вкус крови мгновенно наполнил воздух, смешавшись с приглушённой теплотой дыханий. Сергей дёрнулся, выдохнув сквозь сжатые зубы: — Твою ж мать…! Но Евгений не отпрянул. Наоборот. Как только металлический запах наполнил пространство между ними, его глаза — эти чёрные, бездонные, будто нарисованные чернилами — дрогнули, расплылись от странного, тихого удовольствия. Он будто вдохнул глубже, почти незаметно, как будто вкус Сергеевой крови был для него чем-то… более значимым, чем просто кровь. Лёгкая дрожь пробежала по его плечам, тонким, хрупким. Сергей, всё ещё нахмуренный, с пульсирующей болью в губе, смотрел на него сверху вниз — и не мог понять: то ли ему страшно, то ли… слишком тепло в груди, чтобы это можно было списать на шок. Его руки, вместо того чтобы оттолкнуть Евгения, сами собой легли тому на плечи — осторожно, словно он боялся что-то сломать. В коридоре стало так тихо, словно стены сами слушали, затаив дыхание. Только их смешанные дыхания — тёплое и холодное — касались воздуха между ними. Сергей тихо выдохнул: — Женёк… ты… это… — глаза бегают, голос дрожит от того, чего он не понимает, — …предупреждать надо. Но руки не убрал. Почему-то. Коридор стоял неподвижно, будто воздух сам схлопнулся в тонкую струну тишины между ними. Лампы над головой потрескивали, выдавая себя мелкими вспышками, а запах старой клиники смешивался с металлической ноткой крови на губе Сергея. Евгений всё ещё стоял близко — слишком близко, почти касаясь грудью Сергеевой рубашки. Его чёрные глаза поднялись вверх, чтобы встретиться с глазами мужчины, и в них впервые за долгое время было не только беспокойство, но и что-то вроде боязливой надежды. Он чуть сглотнул, лизнув своими холодными губами остатки крови на своих. — Я… сделал что-то плохое? — спросил Евгений почти шёпотом, будто боялся, что слово, сказанное громче, разрушит весь мир. Сергей моргнул. Ему хотелось ответить резко. Хотелось привычно среагировать: отшутиться, рыкнуть, оттолкнуть, сказать «ты чё творишь вообще, парень?» Но язык почему-то подвис в горле, словно зацепился за то самое место, где колотилось сердце. Он поднял руку к губе, вытер кровь большим пальцем, дернул уголком рта и хрипло выдохнул: — Ну… смотря с какой стороны смотреть. Евгений напрягся, плечи чуть приподнялись, словно он ждал удара или крика. Сергей, заметив это, фыркнул и попытался вернуть себе привычную браваду. Получилось криво, но вышло. — Если технически, то да, — он ткнул пальцем в свою нижнюю губу. — Ты меня укусил. Прям по-настоящему. Как голодная хомячиха. Евгений моргнул. — Я не хотел… я… — его глаза затуманились, голос сорвался, — не знаю, что на меня нашло… — Да ладно, — Сергей махнул рукой. — Ты же гость. Вам сложно… ну… себя тормозить. Особенно когда перед вами стоит такой мужик, как я. — Он расправил плечи, демонстративно. — Один сплошной деликатес. Евгений покраснел. Точнее… это было похоже на то, как краснеют существа, у которых кровь явно не человеческая: щёки стали чуть темнее, будто на них лёг тень, и губы едва дрогнули. — Ты не деликатес… — Конечно не деликатес, — перебил Сергей, ухмыляясь. — Просто я, бывает, вызываю желание меня укусить. Женщины говорили. Зачастую — фигурально, конечно. Он наклонился чуть ближе, чем требовалось. — Ты, выходит, первый, кто воспринял это буквально. Евгений поднял глаза. Они блестели — от тревоги, от смущения… и чего-то ещё, чего Сергей предпочёл сейчас не анализировать, иначе бы у него мозг повело. — Так… — Евгений тихо вдохнул. — Это значит, что я не сделал ничего слишком плохого? Сергей посмотрел на него долго. Потом шумно выдохнул, растрепал Евгению волосы широкой ладонью так, будто тот был не смертельно опасным существом, а стесняющимся подростком. — Нет, Женёк. Не сделал. Он мягко, почти незаметно улыбнулся. — Если бы сделал, я бы уже орал. Или бегал. Или умер. В любом порядке. Евгений чуть приподнял голову, словно хотел уточнить: — А что ты чувствуешь? Сергей усмехнулся: — Чувствую, что у меня губа ноет. И что ты меня застал врасплох. Он наклонился ближе, чтобы их лбы почти соприкоснулись. — И ещё чувствую, что ты стоишь слишком близко, чтобы мне сохранять суровый вид. Отойди, а? Евгений не отошёл. Наоборот — едва заметно шагнул ближе. Совсем чуть-чуть. Миллиметр. Но Сергей это почувствовал всем своим телом. И в ответ он только выдохнул со смешком: — Ладно. Оставайся. Но если ещё раз укусишь — я тебе сдачи дам. Лёгкую. Символическую. Но дам. Евгений кивнул, и уголки его губ впервые дрогнули почти смущённой, кривоватой, но настоящей улыбкой. — Хорошо, Сергей. Я постараюсь. Сергей криво улыбнулся и, складывая руки на груди, хмыкнул: — Ну-ну, постарайся. Евгений моргнул — медленно, как будто не понял, это угроза, насмешка или поощрение. Потом наклонил голову чуть набок. Совсем по-кошачьи. — Я серьёзно, — тихо сказал он. — Мне важно, чтобы ты не боялся меня. Сергей фыркнул. — Боялся? Тебя? Он развёл руками. — Да ладно, Женёк. Если я до сих пор не свалил в обморок от того, что какой-то бледный красавчик меня поцеловал и заодно перекусил губу — считай, что меня уже ничем не испугаешь. Евгений чуть приподнял брови. — Красавчик? — Ой, бля, — Сергей поморщился. — Не начинай. Я на эмоциях ляпнул. Ночь, боль, стресс, полароид в руке… Всё, знаешь, вместе даёт странный коктейль. — Ты… действительно так думаешь? Евгений говорил подозрительно тихо. Сергей поднял ладонь, будто пытаясь остановить дальнейший допрос. — Не заставляй меня повторять, — пробурчал он. — А то решишь, что я к тебе клеюсь. — А ты клеишься? — спросил Евгений, совершенно искренне, без тени провокации. У Сергея дёрнулся глаз. — Да блядь… — он потер переносицу. — Женя. Это называется шутка. Люди так… общаются. Евгений кивнул, будто фиксируя новое правило вселенной. — Шутка. Понял. Пауза. — Но если бы ты клеился, это было бы неприятно? Сергей обмяк спиной на стену и прокатил по воздуху рукой: — Да откуда ж мне знать? Меня, между прочим, никогда в жизни мужики не целовали. Тем более такие… экзотические. Евгений чуть склонил голову: — Экзотические? — В хорошем смысле. Он махнул рукой, будто отбросил лишние слова. — Когда ты не кусаешься — ты ничего так. Милый даже. Евгений замер. — Тогда я… буду стараться ещё сильнее, — сказал он. Сергей прищурился. — Над чем? Не кусать? — Над тем, чтобы быть… милым. Сергей сплюнул смешок. — Ох, ебать. Вот этого я и боялся. Сейчас начнёшь стараться, и мне уже потом не отвертеться. Евгений сделал маленький, тонкий вдох и очень тихо спросил: — А ты хотел бы отвертеться? Сергей посмотрел на него долго. А потом хмыкнул: — Понятия не имею, Женёк. Но, знаешь… пока что — нет. Евгений опустил взгляд, будто скрывая что-то слишком яркое. — Тогда я постараюсь. Сергей ткнул его пальцем в плечо: — Постарайся. И добавил шёпотом: — Только без зубов, ладно? Евгений едва заметно кивнул, а уголок его губ снова дрогнул в той осторожной, робкой улыбке, которую Сергей почему-то хотел увидеть ещё раз. Он провёл пальцами по своей нижней губе и скривился так, будто попробовал на вкус собственную дурную идею. — Чёрт… нежило ноет однако, — пробормотал он, качнув головой. — Ладно, крокодил, пошли дальше. Я всё ещё уверен, что мы тут что-нибудь полезное найдём. Евгений последовал за ним почти неслышно — мягко, как тень. И так же мягко, но неожиданно прямо, спросил: — Сергей, я как раз хотел спросить… как ты заразился теми червями, которые были под твоей кожей? Сергей тут же остановился, разворачиваясь так резко, что у него хрустнуло плечо. — За это тебе надо сказать спасибо! — заявил он, ткнув пальцем в пространство между ними. — Это ты меня толкнул в то ёбаное дерево! А я — бац! — оказался хрен знает где. То ли в колодце, то ли в жопе. И там так воняло сыростью, что я уже почти видел свет в конце тоннеля… Евгений моргнул. — Я виноват? — Ну а кто ж ещё? — Сергей фыркнул, но без злости. — Так бы и сдох там, если бы мне верёвку не кинули. Евгений слегка подался вперёд: — Кто это был? — Старик, — ответил Сергей, вспомнив тот миг и поморщившись. — Как я поднялся, увидел, что он прикован цепями к стене. Евгений приподнял бровь — едва заметно, но для его лица это выглядело как целая вспышка эмоции. — Но… как он мог бросить тебе верёвку, если был прикован? Сергей открыл рот, закрыл, снова открыл. Даже звук лампы над ними на секунду стих, будто мир дал ему время додуматься. Он выругался. — Твою мать… — он провёл рукой по лицу. — Действительно. Я об этом не подумал. Евгений сделал шаг ближе — плавно, но словно от этого воздух стал тяжелее. — Получается… там был кто-то ещё? Сергей почесал затылок — жест, которым обычно пытался разгрести в голове неразбериху. — Выходит так. Они оба замолчали. Коридор словно вытянулся ещё больше, шорохи стали громче, а где-то в глубине клиники будто скрипнула дверь сама по себе. Евгений медленно поднял взгляд на Сергея. — Тогда… нам нужно быть осторожнее. Сергей фыркнул, но улыбнулся краем рта: — С тобой, Женёк, осторожность — это минимум в комплекте. Но, блять… признаться, сейчас уже страшнее стало. Евгений тихо, почти шёпотом: — Я рядом. Сергей хмыкнул, будто пытаясь скрыть, что эти слова ему понравились. — Ну хоть кто-то, — проворчал он, хлопнув Евгения по плечу. — Пошли, крокодил. Вдруг этот «кто-то» всё ещё здесь… а мне хочется узнать, почему я вообще живой. Или должен сказать — кому я обязан жопой? Евгений слегка улыбнулся — той своей странной, осторожной, почти человеческой улыбкой: — Я надеюсь не мне? — Не сегодня, Женёк. Не сегодня, — буркнул Сергей. — Но ты не расслабляйся. И они пошли дальше, шаг за шагом, потому что неожиданно оказалось: самые большие тайны этой ночи ещё даже не начинались.