«Нечего слушать, но слышно всё»

Лампы над головами мерцали ровно — слишком ровно, будто кто-то невидимый следил за их шагами и включал свет по мере продвижения. Тишина клиники была плотной, как вата, и каждый их шаг будто утопал в ней, становясь только отчётливее — и подозрительнее. Сергей шёл впереди, привычно хмуря лоб. Но на этот раз его выражение было другим: не раздражение, не усталость… а именно что подозрение, перемешанное с лёгким испугом. Он остановился у очередного коридора, где лампа над дверью мигнула — будто подмигнула. Он поднял голову. — Слушай, Жень… Евгений подошёл ближе почти бесшумно, как всегда, но на этот раз Сергей от его внезапной близости чуть дёрнулся. Ему этот типичный «призрачный» эффект Евгения был интересен, но одновременно пробирал до мурашек. — М? — мягко откликнулся гость. Сергей почесал затылок, оглядывая потолок, стены, лампы, всё сразу. — Ничего… странного не замечал? Евгений моргнул. — О чём ты? — Ну вот скажи мне, крокодил, — Сергей постучал пальцем по чёрному пластиковому корпусу светильника, — откуда тут свет? Электричество! Где счётчики? Где провода? Где хоть что-то разумное, мать его? Он огляделся, как будто в стене должен был внезапно проявиться энергетический щиток с красной стрелкой «вот отсюда, Сергей». Евгений, как обычно, был бессторонне честен: — Об этом… не думал никогда. Сергей фыркнул, нависнув на него, почти ткнув пальцем в грудь: — А вот я подумал! И, между прочим, охуел! Евгений чуть наклонил голову — тот самый жест, от которого он выглядел одновременно потерянным и очаровательным, будто котёнок, который не понимает, почему у него забрали игрушку. — Это… важно? — тихо спросил он. Сергей развёл руками: — Да, блин, важно! Ты понимаешь, что эта клиника светится как новогодняя ёлка, хотя в этом городке даже угольной шахты нет негде?! Это что, часть вашей мистики? Или кто-то крутит педали под полом? Евгений задумался настолько искренне, что даже нахмурился — редкость. Он посмотрел на лампу, потом на Сергея, потом снова на лампу. — Наверно… это тоже часть города. — Вот это меня и бесит! — вспыхнул Сергей. — Тут всё «часть города». Гости, монстры, символы и теперь ещё электричество из ниоткуда! Что дальше? Самовоспроизводящиеся унитазы? Евгений чуть улыбнулся — едва заметно, но по-настоящему. — Если будут… можешь сфотографировать. Сергей остановился. Моргнул. — Что? — спросил он, не веря в услышанное. — Ты же… фотографировал всё подряд, — напомнил Евгений. — Я подумал, вдруг… тебе понравится. Сергей усмехнулся, потряс головой и ткнул Евгения в плечо: — Во даёшь. Учишься у меня, да? — Возможно, — тихо сказал Евгений, и в его голосе было что-то тёплое. — Ты… смешной. — Это я знаю, — Сергей фыркнул, но как-то мягче. — Но, блин, ты мне вот что скажи… — он наклонился так, что их лица разделяло всего несколько сантиметров. — Если тут свет сам собой работает… то что ещё в этой клинике само работает? Евгений посмотрел на него так внимательно, что у Сергея внутри что-то приятно дёрнулось. — Я могу проверить, — сказал он. — Но… если что-то опасное — сначала встану перед тобой. Сергей на секунду потерял дыхание. А потом, чтобы скрыть это, пробормотал: — Ну всё, началось… Рыцарь-невидимка, бля. Евгений тихо улыбнулся, тепло, чуть смущённо — и это выглядело чертовски красиво. — Мне нравится быть рядом, — сказал он почти неслышно. Сергей сглотнул, отвёл взгляд и буркнул: — Пойдём уже… пока этот город не решил включить ещё и музыку жуткую. Но когда они пошли дальше, между ними повисла не только напряжённость — но и что-то гораздо мягче. Что-то, что дрожало в воздухе так же, как мерцающий свет над ними. Сергей шагал по коридору клиники, приподнимая крышечки от металлических баночек, заглядывая под столы и в верхние шкафчики, словно искал там тайный портал, который вот-вот должен выползти наружу и признаться, что всё время прятался. Евгений следовал рядом — не столько помогая, сколько наблюдая, как человек, который уже перестал удивляться странностям Сергея, но всё ещё испытывает тихую симпатию к его настойчивости. Полки пустые, инструменты ржавые, стены — такие же унылые, как и всегда. Единственное живое, что они нашли, — это паук размером с ноготь. Сергей даже хотел окрестить его «Иваном», но Евгений заявил, что это уже «слишком». И вот, когда казалось, что ничего интересного не попадётся, Сергей вдруг замер, прищурившись. — Ага… — протянул он со значением. — Что? — Евгений наклонился ближе, чуть втянув голову в ворот куртки, будто опасаясь, что Сергей нашёл что-то, что может прыгнуть. — Смотри… — Сергей ткнул пальцем вниз. — Провод. Толстенький, наглый, идёт прямо в пол. Евгений опустился рядом, склонившись очень близко — настолько, что Сергей почувствовал тёплое дыхание возле своей щеки. Это заставило его улыбнуться чуть шире, чем требовалось. — Ага… — повторил Евгений, изучая провод. — Может, не трогать? — Может, это и есть источник света! — возбуждённо сказал Сергей. — Тайный генератор! Или подземный гном с лампочкой! Евгений медленно повернул голову к нему, подняв одну бровь. — Ты же… не будешь ломать пол, да? — спросил он тоном человека, который очень надеется на отрицательный ответ, но уже морально готовится к взрыву. Сергей пожал плечами, будто речь шла не о разрушении пола, а о том, чтоб потрогать что-то мягкое. — Ну а чё? — протянул он. — Может, там ответы! — Или пауки размером с тебя, — тихо заметил Евгений. — Пауки — ладно, — отмахнулся Сергей. — А вот ответы — ценные. Евгений наклонился ещё ближе, заглядывая ему в глаза. — Сергей… — он говорил мягко, почти шёпотом. — Пожалуйста… не ломай пол. Сергей замер. Близость, тон, взгляд чёрных кошачьих глаз — всё это пробрало его куда глубже, чем любое электричество. — Ну-ну, — сказал он, хитро улыбнувшись. — Постарайся так же убедить меня в следующий раз, когда я захочу сделать что-нибудь глупое. Евгений тихо фыркнул, спрятал лицо в шарф. — Я не для этого… — пробормотал он, краснея так, что даже морозная кожа приобрела едва заметный сиреневый оттенок. Сергей наклонился ближе, почти касаясь его плечом. — А я для этого, — шепнул он. Евгений резко выпрямился, делая вид, что ничего не понял и всё ещё озабочен проводом. — Ладно… — вздохнул он. — Но если под полом кто-то живёт, мы туда не полезем. Сергей хмыкнул: — Как скажешь, напарник. Сергей сел на перевёрнутое ведро у стены, покачиваясь вперёд-назад, будто пытался раскачать собственные мысли. Евгений стоял у противоположной стены, обнимая себя за плечи, тихо кутаясь в свою куртку, хотя внутри не было холодно. Но его взгляд был где-то далеко — настолько, что Сергей перестал вертеться и прищурил глаза. — О чём задумался, Женёк? — спросил он тоном, который был наполовину заботой, наполовину хитрой попыткой выудить признание. Евгений вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. — Теперь из головы не выходит тот провод, что ты нашёл, — ответил он, медленно переведя взгляд на Сергея. Его чёрные глаза блестели так, будто в них отражалось больше, чем просто свет лампы. Сергей самодовольно улыбнулся и ткнул пальцем в воздух, будто подтверждал чей-то долг. — Ага! Значит понимаешь, что не зря я начал зацикливаться на этом? Евгений чуть нахмурился — не сердито, скорее устало. — Возможно, — признал он. — Но сомневаюсь, что этому есть толковое объяснение. Здесь вообще редко что-то объяснимо. Сергей встал, щёлкнул пальцами и начал ходить по комнате, размахивая руками, как будто читал лекцию по альтернативной физике. — А я думаю — есть, — веско заявил он. — Потому утром попрошу Валентина, чтобы начать копать под этим местом. Евгений смотрел на него, как на человека, который внезапно предложил подружиться с медведем. — Сомневаюсь, что он согласится, — тихо сказал он, чуть поджимая губы. — Да я знаю, что Валентин — Валентин, — фыркнул Сергей. — Но я тоже Сергей. И если я решил, что там что-то есть, значит… — Значит, придётся спасать Валентина от Сергея, — вставил Евгений. Сергей обернулся, приподняв бровь. — Ты что, переживаешь? За меня? Или за пол? Евгений резко отвернулся, но сдался: уголок его губ дрогнул. — За Валентина, — буркнул он. — Он старый. Ты — нет. Пол — тем более нет. Сергей подошёл ближе, остановился почти вплотную. Наклонился, пытаясь поймать взгляд. — Ага, значит за меня ты совсем не волнуешься, да? Евгений повёл плечом, будто хотел стряхнуть тепло, которое подступило слишком быстро. — Если ты умрёшь, я замёрзну, — пробормотал он. — Это всё. Улыбка Сергея чуть смягчилась. — Вот и забота, — сказал он. — Ладно, утро покажет. Уговорю Валентина. И достанем этот провод, и всё станет ясно. Евгений вздохнул, медленно, обречённо. — Если город вас раньше не съест, — тихо добавил он. Сергей похлопал его по плечу, лёгким жестом, как будто хотел сказать: «Съест — так вместе». — Спать, Женёк. Завтра копаем. Евгений закатил глаза: — Завтра… пытаемся не умереть. Но когда Сергей проходил мимо, он всё же едва заметно улыбнулся. *** Утро в клинике наступало так, будто кто-то включил серый фильтр на весь мир: свет проникал в окна тускло, блекло, безрадостно. Но Сергей выглядел бодрым — слишком бодрым для человека, который половину ночи колесил по коридорам и строил теории масштаба городской конспирологии. Евгений стоял рядом, кутаясь в свою куртку и выглядя так, будто физически сожалел о том, что вообще умеет вставать по утрам, хотя должен спать. Валентин же, со своей седой головой и глубоко усталыми глазами, стоял посреди холла клиники, скрестив руки на груди. Он слушал Сергея с выражением человека, которого оскорбили лично, и сразу всем текстом. — Что значит «нет»? — Сергей даже шагнул вперёд, будто пытаясь физически подвинуть отказ. Валентин поднял брови так, что они почти спрятались под линией волос. — В своём уме, Сергей? — медленно произнёс он, отчётливо, с нажимом на каждое слово. — Ты думал, я позволю копать в моей клинике? — Тебя не колышет, почему тут свет есть?! — возмутился Сергей, разводя руками, как пророк, увидевший знамение. Валентин недовольно дёрнул жилетом. — Нет. — Сказано было коротко, жёстко, как диагноз. — Для такого места — это норма. Сергей даже приоткрыл рот. Кажется, ему стало физически плохо от такой логики. Рядом тихо, но очень вовремя подал голос Евгений: — А я ведь говорил… — негромко напомнил он, старательно избегая взглядов обоих, будто уже чувствовал, что сейчас попадёт под раздачу. Сергей повернулся к нему так резко, что у Евгения чуть плечи не взлетели к ушам. — Да ты! — ткнул он пальцем в грудь Евгению. — Предатель! Евгений моргнул, обиженно нахмурился и чуть подался назад. — Он просто здравомыслящий, — спокойно заметил Валентин, указывая на Евгения кончиком пальца. — Что, между прочим, редкость среди нас. Сергей медленно обернулся к нему. — Это сейчас было ко мне обращено? — Ничуть, — соврал Валентин. Евгений тихо, едва слышно хмыкнул, пряча улыбку за воротником куртки. Сергей поставил руки на пояс, хлопнул языком и раздражённо буркнул: — Ну и ладно! Значит, копать не даёшь… но я всё равно найду, откуда идёт этот чертов свет. Валентин устало потер переносицу: — Хоть раз… просто раз… можно без выходок? Сергей посмотрел на него с выражением: «Ты плохо меня знаешь, старик». Евгений закатил глаза, но мягко, почти… с нежностью. — Я предупреждал, — пробормотал он. — Предатель, — повторил Сергей, но на этот раз уже почти с улыбкой. Сергей и Евгений стояли достаточно близко друг к другу, чтобы Настя, появившаяся как всегда внезапно, моментально решила, что ситуация достойна её вмешательства. Она подняла бровь, вперив взгляд в обоих, и сказала самым ехидно-раздражённым тоном, какой могла выдать её четырнадцатилетняя психика: — Надеюсь, не мешаю вашим сладким разговорчикам, ненормальные? Евгений тут же выпрямился, будто пытался доказать, что он абсолютно нормален, просто кожа синеватая и глаза чёрные, да и его нечеловеческое проихождение — это мелочь. Сергей сделал вид, что не понял намёка, и только скрестил руки на груди, как будто всеми силами пытался выглядеть суровым мужиком, а не тем, кто вчера по ночам разгуливал с гостем и шептался в темноте. Настя закатила глаза: — Но нам вообще-то надо искать Алёну! К её словам тихо, но настойчиво добавилась Татьяна, которая выглядела так, будто не спала вовсе: — Ларису тоже. — Ну вот вы и ищите, — легко сказал Сергей, подняв ладони. — А я пошёл копать. Валентин повернулся к нему резко, как будто кому-то срочно требовалась медицинская помощь, но помощь заключалась в том, чтобы настучать по голове. — Я же сказал! — вспыхнул он. — Валя, я тихо, — уверенно заявил Сергей, прижав руку к сердцу, будто клялся на Конституции. — Тихо, как мышь. Никто и не заметит. — Я замечу! — ответил Валентин, и у него на носу нервно дёрнулась жила. Рядом, облокотившись на подушку и выглядя так, будто боится шов на боку больше, чем всего происходящего, лежал Дэниэль. Он моргнул несколько раз, пытаясь понять, кто на кого злится, и почему Сергей собирается копать в помещении. — Is there anything я могу do to помощь? — спросил он с мягким, жалобным акцентом. Валентин моментально смягчился и поднял руки, словно защищая Дэниэля от всех безумств этого утра. — Нет, Дэниэль, тебе нужен отдых, — твёрдо сказал он. — Малейшая нагрузка — и шов снова откроется. Ты сегодня отдыхаешь, понятно? — Okay… — печально протянул тот, опустив плечи, словно его лишили участия в приключении, которое, как он подозревал, должно было закончиться чем-то очень плохим, но всё равно хотелось быть рядом. В этот момент Сергей уже медленно отходил в сторону дверей, крадучись как человек, который точно не собирается нарушать ни одно правило. Евгений смотрел на него так, будто мысленно решал: остановить его или притвориться, что он его не знает. — Я слышу тебя, Сергей! — крикнул Валентин вслед. — Это скрип половиц! — тут же донёсся ответ. Настя фыркнула. — Ненормальные, — повторила она и почесала нос. — Но полезные. Иногда. Коридор на секунду заполнился тишиной, в которой явственно звучало одно: утро обещало быть долгим. Сергей стоял на коленях посреди палаты, сжимая в ладонях лопату, будто это было продолжение его руки. Перед ним — тот самый провод, тонкий, чёрный, будто специально спрятанный. Идущий прямо в пол. Евгений стоял чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, как человек, который очень хотел высказать сомнение, но понимал, что оно ничего не изменит. — Может всё же подумаешь? — осторожно произнёс Евгений. Сергей бросил на него взгляд, в котором перемешались азарт, упрямство и чистое, первобытное любопытство. — Нахуй! — сказал он с воодушевлением человека, который принял решение, и теперь его ничто не остановит. И, не дав Евгению возможности возразить, он со всей силы врезал лопатой по половицам. Доски треснули с громким, оглушительным «КРАК!». Щепки взлетели в воздух, как испуганные птицы. Сергей, не обращая внимания на хлестнувшие по коже осколки древесины, ударил снова — ещё и ещё, как будто доказывал миру что-то принципиально. Евгений отступил чуть назад — на всякий случай. — Осторожнее… — произнёс он, но голос его прозвучал так тихо, словно он сам себе не верил. Сергей же одним последним ударом проломил доску целиком. Под ней показалась плотная, тяжёлая тёмная земля — настолько спрессованная, что даже в темноте казалась каменной. — Ага! — торжествующе сказал он. — Добрался, сука! Он загнал лопату в почву. Она вошла на сантиметр. Дальше — будто упёрлась в бетон. Сергей насупился. — Чёрт… — пробормотал он. Уперся покрепче. Надавил. Лопата тронулась. Земля поддалась, но так медленно, будто сопротивлялась всем своим подземным достоинством. Каждый взмах отзывался тихими стонами досок вокруг и глухими толчками в рукояти лопаты. На лбу Сергея выступил пот, а ругательства стали размеренными, почти ритуальными. — Да я сама осторожность, Женька… — пробормотал он, вытирая лоб рукавом. — Хрен меня остановишь. Евгений, наклонившись, внимательно следил за действиями Сергея. На лице гостя мелькали сразу тревога, любопытство и лёгкое недоумение. — Вижу… — тихо сказал он. — Очень… осторожный. Сергей вскинул голову, ухмыльнулся: — Ага. Будет что Валентину рассказать. Он обрадуется. И снова вонзил лопату в плотную, словно неживую землю, которая упорно отказывалась раскрывать тайны под собой. А в воздухе уже начинало пахнуть сыростью, опасностью и тем давящим ощущением, что под полом клиники скрывается что-то, что лучше было бы не трогать. Сергей, вгрызаясь лопатой в плотную землю под проломленным полом, выглядел так, будто пытается раскопать клад времён динозавров. Евгений стоял рядом, слегка наклонив голову, смотря на него так, как смотрят на человека, который перестарался с энтузиазмом: с тревогой, уважением… и вопросом «что ты творишь, чёрт возьми?». Сергей, тяжело дыша, сделал ещё один рывок. Земля поддалась сантиметра на два. Евгений осторожно спросил: — Просто… из любопытства, — он сделал паузу, будто выбирал слова, «чтобы не обидеть копателя», — что ты всё же рассчитываешь там найти? Мы говори об этом ночью, но я сейчас предельно серьёзен. Сергей остановился. Прислонился к лопате, будто к трости. Медленно повернул голову к Евгению. На лице — смесь усталости, вдохновения и священного безумия. — Что рассчитываю найти? — повторил он, чуть прищурившись. — Ну… — он поднял палец вверх, будто собирался объявить научную теорию, — во-первых, источник света, который, как ты понимаешь, тут взялся непонятно откуда. Евгений кивнул: логично. — Во-вторых, — продолжил Сергей, — возможно, какую-то хреновину, которая всем этим управляет. Типа… ну… — он замялся. — Щитка, генератора, портала в жопу мира — да хрен его знает! Евгений моргнул. — Портала… куда? — В жопу, — подтвердил Сергей. — Ты же видел тут хреновины пострашнее, так? Евгений аккуратно кивнул. — Продолжай. Сергей вдохновился: — А в-третьих… — он наклонился ближе, словно делился тайной, — может, тут, под клиникой, кто-то спрятал… ну… — Что? — спросил Евгений. — Ответы, Женька! — торжественно произнёс Сергей. — Этих ответов мы, блин, ищем! А тут — провод в пол. Ну как это, сука, игнорировать? Евгений медленно обвёл взглядом проломленную доску, крошки земли, дыру, и Сергея — мокрого от пота, упрямого, вдохновлённого. — Ты же понимаешь, что если там что-то плохое, оно само выберется, — осторожно заметил он. Сергей приподнял бровь: — Вот поэтому я и копаю первым. Если что — у меня лопата. Я вооружён, опасен и… — он ткнул лопатой в воздух, — …мотивация есть! Евгений тихо выдохнул, опустил глаза. — Ты… удивительный человек, Сергей. — Да ладно, — фыркнул тот. — Я просто долбо… — он осёкся, — …искатель истины! И снова врезал лопатой в землю так, будто там реально ждал портал, генератор или, на худой конец, скрытый от мира здравый смысл. Евгений косился на дыру в полу так, как человек косится на пасть неизвестного зверя — ожидая, что в любой момент оттуда что-то высунется. Он тихо сказал: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… Голос прозвучал мягко, но напряжённо — будто он сам не уверен, надеется или уговаривает. Сергей засопел, не поворачивая головы: — Конечно знаю. Пауза. Он перевёл дух, облокотился на лопату. — Ну… процентов на двадцать. Евгений нахмурился: — Это… мало. — Не, ну я округлил, — поправился Сергей. — Двадцать пять. Евгений хотел что-то возразить, но в этот момент земля под лопатой хрустнула особенно громко, будто что-то там треснуло — не корень, а что-то более жёсткое. Евгений инстинктивно шагнул ближе, будто чтобы схватить Сергея за воротник, если тот вдруг провалится в бездну. Сергей обернулся и ухмыльнулся широким, нагловато-самодовольным выражением человека, который точно не уверен в безопасности, но признавать это не собирается. — В крайнем случае спасёшь, да? Евгений моргнул. Его лицо дернулось, будто его спрашивали, не хочет ли он добровольно удержать падающий шкаф. — Я…? — произнёс он осторожно. — Чем? Сергей развёл руками: — Да хоть руками! Ты ж сильный, зубастый… ну, относительно… гибкий, короче! Подскочишь, схватишь — и вытащишь меня из этой жопы. Евгений задумался — слишком долго. — Я… постараюсь, — сказал он наконец. И это было честно, пугающе честно. Сергей фыркнул: — Вот и отлично! Значит, я копаю, а ты — мой страховочный трос. Если что, хватай! Только не за волосы — больно, я тебе говорил? — Ты не говорил. Да и... не то чтобы у тебя есть за что схватиться. — Ну теперь знаешь. Евгений тихо, почти незаметно вздохнул. — Сергей… Мне кажется, что мы оба — безумцы. — Почему это оба? — Сергей снова врезал лопатой. — Я — точно. Ты — пока под вопросом. Евгений покачал головой, но угол его рта — едва-едва — дрогнул. И в этом напряжённом, странном, опасном утре была секунда, когда тревога отступила — уступив место абсурдной, но тёплой искре между ними. Сергей уже по локоть был в холодной, плотной земле — мокрый суглинок тянулся за пальцами, будто пытался удержать его здесь, в этом странном городке, как всех остальных. Евгений сидел рядом на корточках, обхватив руками худые колени. Он выглядел так, будто вот-вот растворится в утреннем холоде: пальцы дрожали, на шее клубился белёсый пар. Сергей ещё раз загреб землю, выкинул её в сторону, недовольно фыркнул, но всё-таки повернулся к Евгению: — Слушай, Женя… — голос у него получился слегка натужный, будто он не вопрос задавал, а ещё одну лопату земли вытаскивал. — Да? — Евгений поднял на него взгляд. В этом коротком звуке было и настороженное внимание, и вечная его дрожь, и... что-то ещё, смутное, хрупкое. Сергей замялся. Это было странно: в городе, где по ночам на окна улыбаются монстры, не задавать вопросы — глупость. Но некоторые вопросы всё равно давались тяжело. — Чисто теоретически, — пожал плечом Сергей, делая вид, что просто болтает, хотя в голосе дрогнула серьёзность, — если… ну… ты тоже сможешь покинуть этот город? Даже несмотря на то, что ты гость? Евгений моргнул. Медленно, как будто это движение требовало усилия. Потом наклонил голову — чуть-чуть, едва заметно, словно прислушиваясь к самому себе. — Чисто теоретически, — повторил он, почти шёпотом, — это означало бы, что я… — он запнулся, невольно сжал пальцы сильнее, — что я смогу существовать там, где… где нет этого места. Сергей фыркнул, пытаясь разрядить накатившую тяжесть: — Ну да. Будешь жить где-нибудь под Питером. Ходить в магазин ночью. Представляешь? Никаких вас, улыбчивых. Евгений обиженно приподнял плечи: — Я вообще-то не улыбаюсь, — пробормотал он, будто оправдываясь. — Вот! — Сергей показал на него грязным пальцем. — Поэтому ты и самый нормальный из них. Евгений хмыкнул — тихо-тихо, но это вполне можно было принять за попытку улыбнуться, хоть губы так и не дрогнули. Он взглянул вниз, на землю, на яму, на Сергея: — Если… если я смогу уйти отсюда, — тихо сказал он, и от лёгкой дрожи в его голосе воздух вокруг будто стал холоднее, — то это будет… страшно. Больше, чем здесь. Потому что я не знаю, что там со мной будет. Или кто я там буду. Сергей перевёл дух. Земля под ногами похрустывала как-то слишком громко. — Женя, — сказал он мягко, — да никто не знает, кем будет там. Даже человек. Евгений поднял глаза. Взгляд его был такой прямой, такой тёмный, что в груди у Сергея что-то странно дрогнуло. — Но ты бы… хотел? — спросил он вдруг. — Чтобы я… ушёл? Отсюда? Сергей замер. Он хотел сказать что-нибудь смешное, что-нибудь, чтобы отбросить напряжение. Что-нибудь вроде: «Да я бы тебя в рюкзак засунул и вынес». Но слова почему-то застряли. Он откашлялся. — Теоретически, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — если я уйду… я бы хотел, чтобы ты был там тоже. Чтобы ты выбрался. Чтобы… — он поморщился, словно от слишком честой фразы, — чтобы ты был рядом. Евгений снова моргнул. Но теперь — быстро, часто. Как будто от неожиданно яркого света. — Это… — он чуть повернул голову, — это очень… смело. Ты знаешь, что я могу быть… опасным. Сергей цыкнул. — Женя, ну вот кто, скажи мне, в этом городе не опасный? Настя со своим характером? Или Лариса со своими бедами в голове? Евгений тихо хмыкнул, и на мгновение в воздухе стало теплее. — Что ж… — начал он, — если я смогу уйти… я бы… — он сделал паузу, — не хотел бы делать это один. Сергей почувствовал, как по спине пробежал странный, тёплый холодок. Он сглотнул. — Ну… — буркнул он, возвращаясь к яме, будто он не чего-то важного сказал, а обсуждал погоду. — Тогда будем надеяться, что теория окажется рабочей. И продолжил копать — слишком быстро, слишком старательно, чтобы Евгений не заметил, как у него дрожат пальцы. — К слову… — сказал он тихо, немного хрипло, — я говорил с Ларисой ночью. Когда… якобы пошёл проверять у тебя ли дома Алёна. Сергей остановился. Полностью. Даже не моргнул в первые секунды, просто остался застыл над ямой, с комком сырой земли в ладони. Потом резко вскинул голову: — Да? И чё? Евгений отвёл взгляд, пальцы сжались. — Она… хотела пойти к гостям. Чтобы они её убили. Сергей даже не сразу понял услышанное. Земля медленно соскользнула с его ладони, распавшись на влажные куски. — Чего?.. — протянул он, нахмурившись. — С чего такие… порывы? — Она чувствовала вину, — тихо сказал Евгений. — За то, что напала на Дэниэля и Настю. Считала, что должна… искупить. Сергей поморщился, вздохнул, вытер лоб грязным предплечьем: — Хм. В этом «хм» было и удивление, и раздражение, и то самое «ну вот зачем люди такое делают». Евгений продолжил, нервно потирая пальцы: — Я убедил её вернуться в дом. И… я не считаю её плохим человеком. Сергей фыркнул так, будто кто-то предложил ему пить компот с хреном. — Не знаю, — протянул он, — на дух не перевариваю всяких этих экстрасенсов. Наплодилось их в наши девяностые, как тараканов. По каждому каналу одна шизофрения. Евгений чуть сжал губы, но не стал улыбаться — только взгляд чуть теплее стал. — Но она создала талисманы, — заметил он спокойно. Сергей остановился ровно на секунду, будто в мозгах его сработал замок, а потом щёлкнуло понимание. — Бля… — протянул он, с совершенно искренним уважением, — и то верно. Он посмотрел на Евгения так, будто впервые за утро увидел что-то действительно обнадёживающее. Глубоко вздохнул, опустился снова к земле и начал копать дальше — энергичнее, чем прежде. Земля под Сергеем была тяжёлая, как свинец, и он копал так яростно, что казалось — если бы мог, выворотил бы весь мир из-под себя. И вдруг — снова голос Евгения. Негромкий, осторожный, будто он заранее понимал, что попадает в опасную зону. — Но… только не злись, — начал он, слегка сглатывая. — Я рассказал насчёт Алёны. Лопата замерла в воздухе. Медленно, очень медленно опустилась, упёрлась лезвием в мокрую землю. Сергей развернулся так резко, что хрустнула доска под ногой. — Ты ебалнулся? — выплюнул он, будто это слово само вырвалось, как пар из раскалённой трубы. Евгений чуть отшатнулся — не из страха, нет. Скорее от того, что ожидал этого, но надеялся, что всё-таки пронесёт. — Сергей… — попытался он, мягко, умоляюще. Но Сергей уже кипел. Кровь под кожей вспыхнула неровным жаром. — Ты понимаешь, что потом все узнают правду? — голос был низким, давящим, будто рык. — Я должен был её успокоить, — тихо ответил Евгений. — Сказать, что все совершают ошибки. Что она не одинока. — Да нас подвесят за это! — прошипел Сергей, мотнув рукой так резко, что кусок земли отлетел в сторону. — Подвесят, блядь, за яйца, вот так! — он показал двумя пальцами что-то вроде крючка. — А к тебе уже и так доверие на соплях держится! Евгений опустил взгляд, но не отступил. Он выглядел так, будто слова Сергея проходят сквозь него, но не меняют внутреннего решения. Сергей сделал шаг ближе, голос стал тише — но от этого только опаснее. — И так смотрят косо. Потому что ты, нихуя себе… — он поднял брови и ткнул пальцем в его грудь, — гость! Слово прозвучало так, будто он бросил камень. Евгений дрогнул, но не от злости — от того, что это слово всё равно больно билo, как бы он ни привык к нему. Он поднял взгляд медленно, почти не мигая. — Я знаю, — сказал он тихо. — Но… я не мог оставить её в таком состоянии. Она бы ночью вышла на улицу. И умерла. Сергей выдохнул — так тяжело, будто из лёгких вырвали весь воздух. Он отвёл лицо, провёл рукой по волосам, потом по затылку, снова вернулся к Евгению взглядом. Глаза были сердитые. Но в глубине проблескивало что-то ещё — тревога? Страх за него? Или отчаянное нежелание снова терять людей рядом? Он сплюнул в сторону и проворчал: — Бля… ты реально однажды сведёшь меня в могилу. Но в голосе уже не было той прежней ярости. Только злой, хриплый костёр, который гаснет медленно, но всё-таки гаснет. Сергей снова взялся за лопату, но копать уже не мог — руки дрожали не то от злости, не то от усталости, не то от того странного, совершенно идиотского чувства, которое всегда появлялось рядом с этим черноглазым, бледным типом. Земля под его ногами была твёрдой, как бетон, а воздух — густой и тяжёлый, словно сгущённый туман давил на плечи. Евгений стоял рядом, чуть съёжившись, будто не знал, куда деть руки, будто они вдруг стали слишком длинными для его тела. Он смотрел на Сергея снизу вверх — настороженно, но... как-то слишком внимательно. Слишком мягко. Сергей, хмурясь, отмахнулся от комка земли, прилипшего к ладони, но почувствовал на себе этот взгляд. — Ну что ты так на меня смотришь? — буркнул он, встряхивая лопатой, будто виня её во всех проблемах этого грёбаного городка. Евгений шагнул чуть ближе. Лёгкая, почти неощутимая тень его тела легла на плечо Сергея. — Я... просто думаю, — тихо сказал он. — Как я могу тебя успокоить? Сергей застыл. Лопата повисла в воздухе, будто упала в невидимую паузу. Он медленно повернул голову. — В смысле — успокоить? — голос стал подозрительно опасным. Евгений смял кончик пальца ребром ладони, будто не знал, куда его деть. — Ну… — он понизил голос, — если хочешь… могу опять поцеловать? Мир застыл. Сергей моргнул один раз. Второй. В третий — уже с выражением «да что вообще происходит». Потом хрипло хмыкнул, прикрыв лицо ладонью. — Нет. — Он сказал это так твёрдо, будто зарубил топором. — Нет! Ты чё, меня добить хочешь? Я и так чуть не кончился в прошлый раз. Евгений чуть наклонил голову — так, словно пытался разобрать оттенок смысла. — В каком смысле “кончился”? — невинно уточнил он. Сергей поперхнулся воздухом. — В смысле... — он замахал руками, отчаянно пытаясь подобрать выражение, — в моральном! В эмоциональном! В… в любом блядском смысле, понял?! На секунду повисла тишина. И туман будто стал мягче. Евгений очень медленно, почти неуверенно, но всё же — улыбнулся краешком губ. — Значит… не надо? Сергей шумно выдохнул, упёрся лопатой в землю, как в костыль, и проворчал: — Не надо… — он покосился на Евгения, — …пока что. Евгений моргнул, как будто услышал в этой фразе что-то совершенно другое, чем Сергей пытался сказать. Сергей тут же это заметил. — Не смей! — рявкнул он. — Ничего там нет! Я просто… сказал, чтобы ты отстал. — Конечно, — мягко ответил Евгений, глядя так, будто видел больше, чем слышал. — Я понял. Сергей фыркнул, поднял лопату… и почему-то — почему-то — заметил, что сердце у него стучит чаще, чем должно. И не от копания. Он помотал головой, как будто стряхивал бред. — Чёрт… — пробормотал он себе под нос. — С ума меня сведёшь, зараза. Сергей фыркнул, провёл большим пальцем по нижней губе… и резко поморщился. — Ох ты ж твою мать… — Он коснулся пальцами того места, где вчерашний укус всё ещё отдавался болезненной пульсацией. — К тому же у меня дома до сих пор нижняя губа ноет после твоего укуса. Хватит с меня поцелуйчиков! Он сказал это нарочито грубо, хрипло, как будто специально пытаясь отбить у Евгения любое желание приближаться. Но голос всё равно прозвучал слишком… живо. Слишком личным. Евгений чуть выпрямился, будто его слегка задели слова. Хотя глаза… глаза почему-то блеснули — опасно или виновато, Сергею сложно было понять. — Прости, — тихо произнёс он, опуская взгляд. — Я не контролировал себя. И мне понравилось… то есть вкус... то есть… — он запутался в словах, смял пальцы в кулак и смолк. Сергей заморгал, ошарашенный. — Погоди. Понравилось? — переспросил он с выражением лица «ещё слово, и я сам сойду в яму, которую копаю». Евгений молча кивнул. Сергей выдохнул, откинул голову назад и закрыл глаза, будто молился всем доступным богам, чтобы его наконец прибило доской по затылку и избавило от этих мучений. — Великолепно, — проворчал он. — Мне выпал гость-вампир с фетишем на мои губы. Чудненько. Просто офигенно. Евгений поднял глаза — осторожно, как животное, которое боится, что сейчас его отругают. — Я больше не буду, — сказал он едва слышно. — Если тебе неприятно. Сергей глянул на него — и внутри у него похолодело, но отнюдь не от страха. Он увидел в этом бледном, странном создании настоящую искренность. Почти детскую. И от этого его охватила необъяснимая мягкость, от которой он сам себя ненавидел. — Да дело не в том, неприятно или приятно, — Сергей почесал затылок, отворачиваясь. — Дело в том… что… ну… — он замялся, — у тебя зубы острые, ё-моё. Евгений моргнул. — Я старался аккуратно, — сказал он так серьёзно, что Сергей чуть не рассмеялся. — Аккуратно?! — Сергей ткнул пальцем в свою губу. — Да ты меня так укусил, что я думал, она отвалится и сама побежит к тебе обратно! Евгений едва заметно улыбнулся. Легонько. Неуверенно. Но с той самой мягкой искрой, которая делала его взгляд почти человеческим. Сергей сбился. — Не улыбайся так, зараза ты бледная… — пробормотал он и отвернулся, будто боялся, что если посмотрит дольше, скажет какую-нибудь ещё большую глупость. — Лопату держи. Мне надо руки занять, а то чёрт знает, куда меня потянет. Евгений послушно взял лопату, стоя слишком близко… но Сергей, заметив это, почему-то не отодвинулся. И губа у него всё ещё ныла — и от укуса, и от чего-то другого, куда более опасного. *** Настя шла по узкой улочке, ведущей к дому Сергея, пинала каждый камень, попадавшийся под ноги, и выглядела так, будто готова вцепиться зубами в ближайшую сосну. Её раздражение буквально искрилось в воздухе, как статическое электричество перед грозой. — Блин, поверить не могу, что Тянюха решила пойти и убедиться, что Лариса в порядке. В порядке! — буркнула она, размахивая руками. — И это после того, как эта ведьма чуть не прибила меня с Дэниэлем! Да я… я ей, блин…! Она невольно ускорила шаг, словно пытаясь обогнать собственные мысли. Рыжие волосы отскакивали в такт движениям, и каждый шаг отдавался раздражением. — Как будто мне одной на Алёну не плевать, ей-богу! — выбросила она в холодный воздух, чувствуя, как злость смешивается с тревогой. — Ага, конечно, давайте вот так расходимся по лесам, бродим как дебилы, а потом удивляемся, почему утром минус один человек… Она хотела продолжать гневный монолог, но вдруг… Голос. Мягкий. Протяжный. Приглушённый деревьями, будто тянулся через десятки метров, но при этом звучал прямо у уха. — Настю-юш-кааа… Настя вздрогнула всем телом. Сердце ударило, как молот. Этот голос… она знала его до мурашек. До самой глубокой, мерзкой, противной клетки страха. Так её называла только Алёна. И всегда — с хищной, почти игривой окраской. — Чего?.. — едва выдохнула она. — Алён? Это ты?.. Она повернулась к лесу — туда, где ветви висели в тумане, словно кривые пальцы, а воздух становился плотнее, темнее, напряжённее. Где тишина давила так, будто там стоит нечто… внимательное. Ответа не последовало. Ни шороха, ни хруста ветки, ни вздоха. Только лес. И странное ощущение, будто кто-то смотрит. Настя сглотнула, сжала пальцы в кулак, пытаясь вытрясти из себя панику. Сердце стучало — быстро, как у загнанного зверя, но взгляд её стал упрямым, злым. — Да ну нафиг… — прошептала она. — Если это ты, Алёна… Если это реально ты… Она сделала шаг. Лес будто впитал звук её ботинка. Потом ещё шаг. — …То я найду тебя, слышишь? — сказала она уже громче, заставляя голос не дрожать. — Ты у меня попляшешь за такие шуточки! И с этими словами она вошла в лесную тень, даже не подозревая, что ступает туда, где ни один нормальный человек больше не сделал бы и полшага. Туман за её спиной захлопнулся почти бесшумно, как рот, жадно проглатывающий слова. Настя шагала по лесу так, будто каждый сантиметр корней под ногами оскорблял её лично. Лицо её было перекошено смесью злости, тревоги и раздражения — той самой, что появляется, когда тебя втягивают в дурацкую игру, на которую ты никогда не соглашалась. — Алёна, не смешно! — выкрикнула она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя пальцы уже дрожали от холода и нервов. — Я переживаю вообще-то! Лес ответил тишиной. Туман сползал по ветвям, как холодная мокрая паутина. Запах сырости щекотал нос, и каждый шорох казался шагом кого-то, кто идёт следом. Настя фыркнула и пошла вперёд, раздвигая руками кусты. — Алёна! — громче, отчаяннее, с ноткой нарастающей злости. И тут… между туманными стволами, где-то в пятидесяти метрах, вырисовался знакомый силуэт. Женская фигура. Рыжеватые волосы блеснули в просвете между веток — до боли знакомым оттенком. Настю словно током прошибло. — Ну наконец-то, дура ты! — выдохнула она, почти облегчённо. Она сделала шаг — но силуэт, едва различимый, вдруг плавно, уверенно, словно скользя над землёй, ушёл глубже в лес. Настя застыла. — Эй?.. — её голос сорвался. — Эй! Что за тупые шутки?! Силуэт исчезал между деревьями — будто его тянуло какой-то воронкой. Будто сама тьма втягивала. Настя рванула вперёд. — Стой! — выкрикнула она, ломая ветки. — СТОЙ, СКАЗАЛА! Но чем быстрее она бежала, тем быстрее силуэт таял. И вот — он исчез совсем. Как будто проглотился туманом. Как будто там не было никого. Никогда. Настя остановилась, тяжело дыша, волосы прилипли к лицу. Она круто развернулась, окидывая взглядом пространство. Пусто. Слишком пусто. — Да что… — прошептала она, и в голосе прозвучал настоящий страх. — …что происходит?! Её собственный крик эхом разлетелся между деревьев — но отозвался не так, как должен был. Будто кто-то повторил его, искажённо, глубже. «Настюшааа…» Голос скользнул по лесу, как холодный ветер, будто кто-то прошептал прямо у неё под ухом. Настя вздрогнула и резко повернулась вправо. Сердце ударило в грудь болезненно, как кулак. — Алёна? — выкрикнула она, уже не уверенная, что хочет услышать ответ. Но ответ был всё тем же — тишина, вязкая, мёртвая, как болото. Настя сорвалась на бег. Ветки хлестали её по щекам, земля под ногами шаталась, но она неслась вперёд, цепляясь за единственную мысль: если это правда Алёна — она должна её найти. Если это не Алёна… тем хуже. Она выдохнула резко, наступив на что-то твёрдое. Нога соскользнула. В следующее мгновение Настя полетела вперёд, ударилась коленями о землю и съехала по мокрой листве. — Вот дерьмо! — сквозь зубы прошипела она, отряхивая ладони. На пальцах осталась грязь, тёплая и липкая, будто живая. Перед ней возвышалась странная насыпь. Небольшая, грубая, словно кто-то в спешке орудовал лопатой, а потом так же в спешке засыпал всё обратно. Земля была неоднородная — свежие тёмные комки лежали поверх старого, спрессованного слоя. Местами торчали оборванные корешки, срезанные, как ножом. Настя сглотнула. — Это… что?.. — она не договорила, потому что в груди вдруг родилась тяжёлая тяжесть, будто кто-то положил на сердце камень. Её рука сама протянулась к насыпи. Что-то в ней… знало. Словно тело, а не разум, понимало, что под этой рыхлой землёй скрывается ответ. Что-то важное. Что-то ужасное. Она подползла ближе, почти вставая на четвереньки. В нос ударил запах сырой почвы, глины… и чего-то ещё. Тонкого. Почти металлического. И прежде чем она успела остановить себя, её пальцы начали разгребать землю — быстрыми, отчаянными, дрожащими движениями. Ногти впивались в землю, забивая под себя сырую грязь. Земля осыпалась, царапала руки, забивалась под кожу. — Давай… давай же… — бормотала она, почти не понимая, что говорит. Чем глубже она копала, тем ярче становилось странное ощущение в груди — как будто невидимая нить тянула её вниз. К тому, что скрыто. Ветер прошелестел над головой. И снова — тихий, еле уловимый, протяжный шёпот: «…Нааастюшааа…» Но теперь он звучал так, словно доносился прямо из земли под её руками. Тут пальцы Насти задели что-то не похожее на землю — плотное, гладкое, холодное. Она остановилась на вдохе, будто нырнула под воду и не решалась подняться. Грязь осыпалась с её ладоней, обнажая тёмную, маслянисто-чёрную поверхность. — Что… это?.. — шёпотом выдохнула она, хотя рядом никого не было. Или… не должно было быть. Она осторожно сгребла ещё немного земли. Перед её глазами постепенно проступил край чёрного мешка. Тяжёлый, плотный, с туго завязанным верхом. Материал был влажный и липкий, будто кто-то оставил его под дождём. Или… внутри было что-то, от чего он давно промок. Настя резко отдёрнула руку. Грудь сжалась так, будто сердце попыталось спрятаться внутрь. — Нет, нет… только не это… — её голос дрогнул, и она сама не поняла, к кому обращается. К лесу? К себе? К тому, что лежало под землёй? Ветра почти не было, но кроны деревьев вдруг тихо зашелестели, как будто кто-то прошёл между ними. «…Настюшааа…» Шёпот скользнул в виски, тихий, будто доносился из мешка. Настя замерла, не дыша. Горло пересохло. Она чувствовала, как по позвоночнику прошёл холод, как будто невидимый палец провёл от шеи до поясницы. — Это не ты… — сказала она, пытаясь найти в себе твёрдость, но голос сорвался. — Алёна… если это шутка… она… она дурацкая. Ни ответа. Только пульсация в ушах — собственный бешеный стук сердца. Она протянула руку и тронула мешок кончиками пальцев. Он был твёрдый… и будто бы тёплый. Как живая плоть, укутанная тканью. Настя резко отдёрнула руку, задыхаясь. — Господи… — выдохнула она. — Что здесь происходит?.. Но спустя три секунды она снова протянула руку — медленно, будто загипнотизированная. Любое здравое чувство кричало: беги. Но что-то сильнее — страх? любопытство? чувство вины, что она послушала голос Алёны? — тянуло её ближе. Она ухватилась за край мешка и попыталась потянуть его наружу. Земля нехотя поддалась, осыпаясь вниз по бокам. Мешок вышел чуть больше, будто огромный кокон, слишком тяжёлый, чтобы быть пустым. И вдруг — под её пальцами что-то едва заметно шевельнулось. Настя вскрикнула и отскочила назад, упав на пятую точку. — Нет… нет, нет… — она поползла назад, глаза расширились, дыхание сбилось. Мешок лежал неподвижно. Точно так же, как и секунду назад. Или… это ей показалось? В ушах снова, тягуче, будто сквозь землю и кости: «…Настюууууша…» Голос был ближе. Гораздо ближе. Настя закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. В глазах дрожали слёзы, в груди колотился первобытный ужас. Она отшатнулась от мешка так резко, будто он мог укусить. Земля под ногами была сырой, липкой, отдавалась холодом в ладони. Грудь сдавило так, что она едва могла вдохнуть. — Этого быть не может! — выкрикнула она, и голос сорвался, стал хриплым. — Нет, мать вашу!.. Нет! Слова вылетали сами, как будто она пыталась выругаться громче, чем собственный страх. — Сучка… — прошипела она сквозь зубы, и в голосе было больше отчаяния, чем злости. В голове промелькнуло имя. Лариса. Вспышка той истерики, когда та бросилась на них с Дэниэлем. Теперь пазл будто сложился, но куски были неровные, как лезвия стекла. — Это… это Лариса сделала, да? — прошептала она, не узнавая собственный голос. — Сначала чуть не убила Дэна… и меня… и потом… переключилась на Алёну? Сказав это, Настя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Как будто сама себя пыталась убедить — и не могла. Ноздри дрогнули, дыхание сбилось. — А вдруг не она?.. — она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Почему я вообще пытаюсь её оправдывать? Почему?! Слова стали шёпотом, злым, дрожащим, обращённым не к лесу — к самой себе. Она снова посмотрела на мешок. Тот лежал тихо, как будто неторопливо ждал, что она сделает дальше. Он был большой — да. Но странно мягкий в середине… словно… там лежало не целое тело. Не живой человек. А остатки. Настю передёрнуло. — Фу… боже мой… — она закрыла рот ладонью, едва не вырвало. Глаза заслезились. Но взгляд снова и снова возвращался к мешку. К этой неправильно вздутой форме. К тем пятнам, что проступали сквозь ткань — будто что-то внутри давно сдалось смерти. Руки дрожали, но она полезла в карман. Вытащила маленький ножик — старый, складной, затупленный. Она носила его ещё дома, в своей жизни "до". Тогда нож был всего лишь игрушкой, символом независимости. Теперь — единственным, что давало ей ощущение контроля. — Ладно… — хрипло выдохнула она. — Я… я должна знать. Она подошла ближе — почти в упор. Колени подгибались. Горло сжало так, что даже вздох стал болезненным. Нож с трудом вошёл. Плотный, мокрый, пахнущий чем-то сладко-гнилостным. Настя едва не выронила нож, когда в нос ударил запах. — Господи… — прошептала она едва слышно. — Что же… что же ты там, Алёна… Она продолжила резать. Ткань поддавалась медленно, как будто сопротивлялась. И наконец — раскрылась. Настя разинула рот, но крик не вышел. Тело… не тело… остатки. Словно что-то огромное, чужое, нечеловеческое взяло Алёну — и разорвало, как куклу из тряпок. Не на аккуратные части, а на рваные клочья плоти. Каждая жила, каждый обрывок ткани казались растянутыми с огромной силой. Внутренности были смещены, словно кто-то перебирал их руками, изучая строение человека. Разложение уже шло — быстро, слишком быстро для одного дня. Кожа расползалась, чернела, пузырилась. Запах был едким, липким, липнущим к горлу и ноздрям. Настя согнулась, пытаясь не вырвать, но её рвало воздухом. — Нет… нет… — голос ломался, как стекло. — Это… это не Лариса. Она… она не могла… Так не мог сделать человек. Не мог. Лес вокруг словно стал плотнее, ближе. Тишина была слишком громкой. А из глубины деревьев — будто совсем рядом, почти у уха — донёсся шёпот. Тот самый. Тянущийся, чужой. И совсем не Алёниным голосом: «…Нас-тю-ю-ша…» И лес, казалось, улыбался. Настя стояла над мешком, дышала тяжело, рвано, как человек, выбравшийся из-под льда. Глаза слезились, в животе тошнота поднималась новой волной, будто внутри всё пыталось вырваться наружу, чтобы перестать видеть. Она прижала руку к груди, пальцы дрожали так сильно, что казалось — вот-вот сломаются. — Нужно… — она сглотнула, но горло было сухим, как песок. — Нужно сказать об этом… Валентину… Имя она выдавила шёпотом, будто проклятие. Будто оно само могло вызвать кого-то из мрака леса. Она поднялась резко, почти споткнувшись, и отступила от мешка — не сводя глаз, словно боялась, что тот шевельнётся. Тени вокруг, густые, неподвижные, казались наблюдающими. «Настюшааа…» Шёпот снова проскользнул между деревьями, но теперь он звучал ниже… чужим. Как будто лес подражал голосу Алёны, не понимая человеческую интонацию. Настя закрыла уши ладонями, зажмурилась. — Заткнись… заткнись… пожалуйста… — прошептала, и по щеке скатилась одна тонкая слезинка. Но лес смеялся — беззвучно, липко, вибрацией под кожей. Настя сорвалась с места. Побежала. Не оглядываясь. Не думая. Не чувствуя под ногами земли — только холодный удар воздуха в лицо, хлёсткие ветки, царапающие руки, и бешеный ритм сердца, стучащий где-то в висках: Бежать. Теперь — только бежать. Она знала, куда. Знала, кому. — Валентин… — выдохнула она, перескакивая через корни. — Валентин должен… должен это увидеть… сейчас! Её дыхание рвалось наружу, как у зверя, загнанного в тупик. Лес позади становился всё темнее, будто ночь, вопреки логике, поспешила догнать её. Она бежала к клинике. К последнему островку безопасности, который ещё оставался в этом проклятом месте. И бежала всё быстрее. Но тень позади не отставала. *** Татьяна стояла у двери дома Дэниэля, сжав руки в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Холодный ветер тянул за край её свитера, будто пытался остановить, но она всё равно толкнула дверь — медленно, с осторожностью, как будто за ней могла оказаться ещё одна трагедия. Дверь жалобно скрипнула. — …Лариса? — позвала она негромко. Тишина. Дом дышал тусклым, серым светом утреннего дня, пропитанным тревогой. Где-то глубже, со стороны гостиной, послышался слабый шорох — будто кто-то шевельнул подол платья или провёл рукой по полу. Татьяна втянула воздух, шагнула вперёд. Каждое движение давалось тяжело. Она уже столько раз за последние дни приближалась к границам терпения, границам страха, границам своей собственной боли… что ещё одно столкновение могло добить. — Я поговорить пришла… — произнесла она тише, чем собиралась. Голос предательски дрогнул. Гостиная встретила полутёмным воздухом, запахом пыли и чего-то едва уловимого… тревожного. На полу лежала опрокинутая кружка, а на столе — свеча, погасшая сама собой. И там, у стены, скорчившись, сидела Лариса. Она будто стала меньше ростом: спина согнулась, плечи подобраны, руки прижаты к груди. Как будто она боялась даже своего собственного дыхания. Серебристые волосы беспорядочно спадали на лицо, заслоняя глаза — но даже сквозь пряди было видно: она плакала. Долго. До тех пор, пока слёзы не перестали выходить. Татьяна остановилась. Сердце болезненно сжалось. В Ларисе не было ни тени той эксцентричной уверенной женщины, что любила говорить о символах судьбы. Сейчас она выглядела… сломанной. — Как ты?.. — осторожно спросила Татьяна, подступая ближе, но всё ещё боясь сделать шаг слишком резким. Лариса подняла голову медленно, будто сквозь вязкое сопротивление. Её глаза — уставшие, красные, пустые — дрожали. Она попыталась улыбнуться, но вышло только болезненно вывернутое движение уголков губ. — Я… не знаю, — прошептала она почти беззвучно. Голос охрип, будто внутри неё уже очень давно кто-то кричал. — Кажется… кажется, что всё, чего я касаюсь… ломается. Эти слова ударили Татьяну в грудь — неожиданно, глубоко. Она сглотнула. Села рядом, оставив между ними небольшое пространство, чтобы не пугать. — Лариса… — тихо начала она. — Я не пришла ругать тебя. Не пришла обвинять. Я пришла потому, что… мне тоже страшно. Татьяна сложила руки на коленях — чтобы они не дрожали так заметно. — Мы… все, по-своему, ломаемся, — прошептала она. — Но это… не значит, что ты плохой человек. Или что ты хотела… Лариса резко вдохнула, будто воздух обжёг. — Я не хотела… — прорывающийся сквозь слёзы голос стал рваным, беспомощным. — Я… я не хотела никому навредить… я думала… что помогу… а вышло… Она закрыла лицо руками. — Что из меня за провидица… если я даже себя не вижу? — прошептала она сквозь пальцы. — Я боюсь… что если поднимусь… снова что-то натворю… Татьяна почувствовала, как в груди щёлкнуло что-то тонкое, болезненное — то ли жалость, то ли собственная вина, то ли желание обнять, которое она подавила. Она осторожно положила руку на пол — ближе к Ларисе. — Ты не одна, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мы сейчас… все не одни. И если уж кому-то и позволено бояться — то тебе в том числе. Лариса медленно убрала руки от лица. Смотрела на Татьяну долго, будто пытаясь понять: это правда? Или просто слова. — Почему ты добра ко мне? — спросила она едва слышно, почти ребёнком. — После… всего? Татьяна опустила взгляд. — Потому что я знаю, каково это — смотреть на свои ошибки и не узнавать своё отражение, — сказала она. — И знать, что отступать некуда. В комнате снова стало тихо. Только дыхание двух женщин и слабый ветер за окном. Татьяна долго смотрела на Ларису — на её согбённые плечи, на дрожащие пальцы, на глаза, в которых отражались страх, стыд и какое-то глубинное одиночество, такое, что его невозможно выдержать одной. Внутри Татьяны всё шевельнулось — тёплая, тягучая боль, знакомая до слишком болезнительных подробностей. Она медленно вдохнула, собрала силы, которые, казалось, покидали её с каждым словом, и мягко, но уверенно произнесла: — Когда я… убила своего мужа… — голос дрогнул, словно раненная струна, но она не остановилась, — и когда мне стало так плохо, что я думала… что я сама не переживу этого ты была рядом. Всегда. Лариса подняла на неё взгляд — ошарашенный, растерянный, будто не верила, что кто-то может вспомнить о ней что-то хорошее. Татьяна продолжила, чуть подалась вперёд, опираясь ладонью о край стола, чтобы не дрогнули колени: — Ты поддерживала меня, когда я себя ненавидела. Когда не могла дышать от вины. Когда казалось, что ничего хорошего больше не осталось. Ты держала меня в тот момент, когда я могла сломаться окончательно. Лариса сжала пальцы в слабый, судорожный кулак, но молчала. — И знаешь что? — Татьяна выдохнула, не отрывая взгляда. — Благодаря тебе у нас есть талисманы. Из-за тебя гости не заходят в дома. Ты понимаешь это? Ты защитила нас. Всех нас. Даже тех, кто ведёт себя… не лучшим образом. Губы Ларисы дрогнули. Она не плакала — слёз уже просто не осталось. Но её лицо будто медленно трескалось, как стекло, под тяжестью собственных эмоций. — Ты важный человек среди нас, — сказала Татьяна тихо, но так твёрдо, что даже воздух сгустился. — Настолько важный, что без тебя мы бы уже… кто знает, что было бы. Лариса закрыла глаза — как будто эти слова были слишком тяжёлыми, чтобы выдержать их прямо в лицо. По её щеке прошла слабая дрожь, словно она впервые за ночь позволила себе хотя бы чуточку не винить себя до конца. — Я… — она сглотнула. Голос едва пробился наружу. — Я не заслуживаю таких слов… — Заслуживаешь, — перебила Татьяна мягко. — Более, чем думаешь. Между ними повисла тишина — густая, медленная, наполненная несказанными извинениями, страхами и тихой надеждой, что хоть что-то в этом городе ещё может быть настоящим. — Я так боялась, Тань… — прошептала Лариса. — Что всё, что от меня исходит — это только беды — Нет, — Татьяна покачала головой и с трудом улыбнулась. — Иногда ты… свет. Немного странный, немного пугающий, но всё же свет. Лариса впервые за всё время слабо, хрупко улыбнулась. Улыбка была такой неуверенной, что могла исчезнуть от любого резкого движения. Но она была. И это уже значило слишком много. — Спасибо… — выдохнула она. Татьяна протянула руку — медленно, осторожно, словно давая возможность отступить, если станет слишком тяжело. Лариса после короткой паузы чуть-чуть придвинулась ближе. Даже этот маленький жест звучал как признание: она готова ещё раз попробовать доверять. — К слову… твоя помощь нам понадобится. Татьяна говорила спокойно, но голос её был напряжён, будто каждая фраза давалась с усилием. В комнате повисла тишина. Только старые деревянные стены тихонько потрескивали, будто также слушали. — В чём? — спросила Лариса осторожно. Голос её был хриплым, как будто она давно не разговаривала. В нём звучал страх: страх услышать то, к чему она не готова. Татьяна глубоко вдохнула. — История… долгая. — Она отвела взгляд буквально на секунду, словно подбирая слова, чтобы не напугать ещё больше. — Я тебе объясню по дороге. Но скажу сразу одно… Она повернулась к Ларисе обратно — лицо жёсткое, серьёзное, с той суровой печалью, что появляется у человека, который видел слишком много за последние сутки. — Сергею удалось убить гостя. Лариса словно обмёрзла изнутри. Она широко раскрыла глаза — настолько, что белки стали яркими, как у испуганного зверя. — Убить?! — выдохнула она, чуть подавшись вперёд. Голос сорвался, скатился в высокий, почти истерический. Татьяна кивнула медленно. — Да. Настоящего гостя. Валентин сейчас будет вскрывать тело. Лариса отстранилась назад, как будто эти слова толкнули её. Она сглотнула, кожа на лице стала ещё бледнее, чем обычно. Она едва слышно прошептала: — Это… Это невозможно… — Возможно, — мрачно ответила Татьяна. — Я сама видела труп. Что бы это ни было — это новый уровень кошмара. И мы должны понять, как это произошло. Что это значит. И… нет ли у этого последствий. Она говорила тихо, но глаза её были напряжены, как струна: — И вот тут… ты можешь нам помочь. Лариса вжала пальцы в ткань своей юбки. Секунда, другая — она медленно подняла взгляд. — Чем я смогу помочь? — спросила она осторожно, почти шёпотом. В её голосе звучали одновременно сомнение и робкая готовность — словно она боялась снова причинить вред, но ещё сильнее боялась остаться бесполезной. Татьяна выдохнула через нос, шагнула ближе и сказала: — Может почувствуешь что-нибудь. Как гадалка. Слово «гадалка» повисло в воздухе тяжёлым грузом. Лариса сжалась — словно им напомнили о её самом проклятом даре. О том, что она всю жизнь считала неблагословением, а попыткой найти хоть какую-то логику в хаосе. Лариса наконец глубоко вздохнула. И тихо, с едва заметной хрипотцой сказала: — Я попробую. В её голосе слышалось: страх, сомнение, и капля той силы, о которой она сама давно забыла. Татьяна впервые за всё это время едва заметно улыбнулась — тяжело, печально, но искренне. — Тогда пойдём. Нам всем сейчас нужно… всё, что у нас есть. Даже если это только твои чувства. Она протянула руку — осторожно, как к человеку, который легко может снова развалиться. Лариса нерешительно, но твёрдо встала, и обе они вышли в коридор — навстречу новой, пугающей и неизвестной правде, что пряталась за дверью клиники. *** Сергей, отдуваясь и смахивая со лба пыль, снова поднял лопату. Земля уже смердела сыростью, нервы были на пределе, но он упрямо продолжал копать — будто если бросит, то что-то жуткое подползёт из-под корней и ухватит за ногу. Именно в этот момент за его спиной раздалось негромкое, но раздражённое: — Прекратите вы ерундой заниматься и помогите лучше занести тело гостя… — Валентин стоял, тяжело дыша, придерживая дверной косяк. — На койку положите. Сергей обернулся, нахмурился, приподнял лопату, будто хотел ей отмахнуться от плохих новостей: — Надеюсь… мы его резать не будем, Валентин? — Помощь мне понадобится, — сухо ответил старик, будто объявлял погоду на завтра. Сергей закатил глаза так, словно собирался наблюдать собственный мозг. — Ой, бля… Евгений поднял голову, будто его окликнули громом среди ясного неба. — Я же говорил… — пробормотал он тихо, но никто не стал уточнять, что именно он говорил. Троица двинулась к выходу. Дверь клиники с неприятным скрипом распахнулась, выпуская их в холодный воздух. Земля под ногами была неровной, будто сама природа пыталась спрятать то, что лежало неподалёку. И вот они увидели его — труп гостя. Тот лежал на спине, выгнувшись так, будто в последний момент пытался откусить воздух. Лицо застыло в той самой жуткой гримасе, которую Сергей видел, когда приложил свою ладонь к его шее: губы растянуты, обнажая острые, как иглы, зубы; маленькие глазки стекленели, словно две пуговицы от старой детской куклы, которую кто-то бросил в болотную жижу. Сергей присвистнул. — Ну и уёбище… — Сергей… — укоризненно протянул Евгений, едва слышно, опуская взгляд, будто ему стало стыдно за чужие слова. Сергей обернулся, прищурился: — Ну чё, Женя? Он же не писанный красавец! Чего ты? Евгений медленно вдохнул. На секунду его плечи дрогнули, будто он собирался закрыть лицо руками. Голос у него соскользнул, стал почти шёпотом: — Мой «реальный облик» такой же. Сергей замолчал. На пару секунд — редчайший случай — он даже выглядел виноватым. Валентин же закатил глаза так профессионально, что было ясно: он делает это на регулярной основе. — Ну… — Сергей почесал затылок, глядя на гостя, затем на Евгения, — слушай, Жень, ну ты хотя бы… симпатичнее формой. Или характером. Или чем-то. Короче, не обижайся. Евгений только опустил взгляд ещё ниже, будто собирался провалиться в землю. — Отлично, — проворчал Валентин, — давайте. Берём его за руки и за ноги. И, пожалуйста, без сравнений, ладно? Сергей криво ухмыльнулся: — Ага. Понял. Больше ни слова про уёбищ… — Сергей! — одновременно воскликнули оба. Он развёл руками: — Всё-всё, молчу. Берём монстра и понесли. Пока он снова не ожил и не укусил кого-нибудь из нас за задницу. Евгений вздрогнул. Валентин тяжело вдохнул. Работа обещала быть долгой. И жуткой. А с Сергеем ещё и нервной. Теперь на койке лежал труп гостя. Койка скрипела под его весом, словно тоже не хотела иметь с ним дела. Тусклая лампа над столом мигала, бросая неровные пятна света на серую кожу мертвеца. Воздух пах металлом, пылью и чем-то ещё… таким, от чего желудок у любого человека инстинктивно сжимался. Валентин принёс инструменты — аккуратные, холодно блестящие, будто им предстояла не работа, а пытка. Старик поставил лоток на стол и выдохнул, как будто готовился зайти в ледяную воду. Сергей медленно наклонился над трупом и двумя пальцами начал расстёгивать пуговицы на тёмной, странно плотной рубашке гостя. На каждом «щёлк» пуговицы Валентин чуть сильнее нахмуривал лоб. — Какой же пиздец… — протянул Сергей с горькой обречённостью, глядя на серую грудную клетку, которая выглядела так, будто вот-вот начнёт шевелиться. Валентин замер, словно вцепился взглядом в грудь гостя. Моргнул. Не моргнув — тоже страшно. Моргнув — ещё страшнее. Он аккуратно, двумя пальцами, начал поднимать один из своих инструментов… и тут раздалось: — СТОЙ!!! Валентин дёрнулся настолько резко, что чуть не уронил скальпель. Сердце у него, кажется, пропустило пару ударов. — Что?! — он обернулся к Сергею таким взглядом, будто тот собирался сообщить о пожаре, землетрясении или появлении ещё одного гостя. Сергей поднял руку, как милиционер на дороге: — А вдруг в нём ещё остались те черви, которых я ему передал? — он сказал это так серьёзно, будто объявлял чрезвычайное положение. — На меня перекинутся! Или вообще на Женька! И он помрёт! Гость-то сдох, а мы-то живые! Евгений, сидевший в углу на стуле и кутавшийся в свою куртку, судорожно втянул голову в воротник — словно те самые воображаемые черви уже начали ползти по его шее. Глаза у него расширились до размеров пуговиц. — Че-е-ерви… — тихо эхом выдохнул он, потрогав ворот куртки, будто проверял, нет ли там шевеления. Валентин прикрыл глаза ладонью, будто молился о терпении. — Сергей… — сказал он усталым, почти отеческим голосом. — Никаких червей в нём нет. Сергей глянул на труп, потом снова на Валентина. — Ну мало ли! Он дохлый! А черви, если они гостевые, могут быть… знаешь… как блохи на бродячей собаке! Живучие! Евгений снова сжался. — Сергеей… — сказал он дрожащим тихим голосом, — пожалуйста, не... не надо про блох. Я хуже чувствую… — Вот видишь! — Сергей ткнул пальцем в Евгения, — бедняге плохо! А ты, Валя, со скальпелем туда лезешь как в карман! Валентин снова моргнул, вдохнул глубоко, резко: — Всё. Тихо. Молчать. Никто ни на кого не перекинется. Никакие черви не живут после гибели своего носителя. А теперь, если вы закончили драматизировать… Он вновь поднял скальпель, но рука у него всё же слегка дрогнула. Сергей отодвинулся на шаг — «на всякий пожарный». Евгений поднял ноги на край стула, будто так червям будет труднее до него добраться. И атмосфера комнаты стала ещё более напряжённой — смешивая страх, чертовщину и нелепость в один дурной коктейль. Валентин наклонился над телом с той осторожной решимостью, которая бывает у хирургов, готовящихся резать что-то, что по всем правилам природы резать не стоило бы. Его рука, хоть и дрожала едва заметно, двигалась с профессиональной точностью. Скальпель коснулся серой, почти резиновой кожи гостя. Шорох металла, разрезающего плоть, раздался неприятно влажно — будто кто-то раскрывал старую, сыростью пропитанную книгу. Разрез шёл от груди до самого низа живота, ровный, аккуратный, как будто Валентин вскрывал труп на экзамене, где репутация важнее здравого смысла. И тут же изнутри вырвался тяжёлый, мерзко сладковатый запах разложения. Слишком быстрое разложение — почти ненормальное. Сергей тут же зажал нос тыльной стороной ладони. — Ну и запах! — выдохнул он, будто его ударили под дых. — А что ты хотел? — сухо бросил Валентин. — Чтобы труп пах цветами? — Надеялся, что гости хотя бы поприятнее будут пахнуть… — пробурчал Сергей, морщась так, будто ему в рот сунули тряпку, пропитанную бензином. Евгений в углу только сильнее вжался в куртку, как будто запах мог проникнуть через ткань. Он тихо икнул, невольно, и сразу сжал рот рукой. Валентин тем временем осторожно раздвинул края разреза, и тусклая лампа пробежалась по тому, что скрывалось внутри тела. Органы. Но… странные. Они были будто высушены. Не обезвожены, а именно высушены — как фрукты, забытые на солнце. Уплощённые, сморщенные, тёмные, как будто время внутри гостя шло в десять раз быстрее. Никакой крови — лишь липкая, мутная жидкость на дне брюшной полости, похожая на старое машинное масло. Сергей даже не сразу понял, на что смотрит. — Это… у него чё, всё внутри как… как… — он поискал подходящее слово. — Как у мумии? Твою ж мать… Валентин наклонился ближе, щуря глаза. — Интересно… — произнёс он тихо, почти задумчиво, будто открывал новую медицинскую тайну, а не копался в потрохах существа, которое прошлой ночью пыталось кого-то убить. — Интересно? — Сергей поднял брови. — Интересно — это когда ты находишь миллион рублей под сидушкой старой машины! А это — это пиздец! — Сергей, пожалуйста, не отвлекай. — Валентин деликатно подцепил омертвевшую ткань пинцетом, рассматривая её словно драгоценный камень. — Такое… я даже не знаю, с чем сравнить. Человеческий организм так не разрушается. Даже после недели. — А этот сутки полежать не успел! — сказал Сергей. — Ты мне вот скажи… это нормально вообще? Или нам новый вид чумы ждать? Евгений тихо пробормотал, почти в сторону: — Может, у гостей… другая физиология. Сергей глянул на него. — Да уж, Жень, поздравляю. У твоих родственничков внутри сушилка для белья вместо печени. Евгений побледнел ещё сильнее — казалось, что он скоро растворится в воздухе. Валентин углубился в исследование, будто забыл обо всём вокруг. — Странно… — пробормотал он. — Ткани — словно выжаты, словно из них высосали всё жизненное. И не только кровь, но и жидкость, и структуру…будто кто-то забрал изнутри то, что делало его живым. Он поднял взгляд на Сергея. — Это очень необычно. Сергей ткнул пальцем в труп: — Необычно — это когда у курицы два желтка. А это, Валя, начальный набор для кошмаров. И прозвучало это так искренне, что Евгений тихо выдохнул в ладони, словно молился, чтобы вскрытие закончилось быстрее. Дверь распахнулась не громко — но так резко, что старые петли жалобно взвизгнули, будто клиника сама попыталась предупредить: ещё один неожиданный гость — и она развалится. В помещение вошли Татьяна и Лариса. Холодный, бледный свет ламп прорезал полумрак и лег прямо на их лица. На секунду казалось, что свет дрогнул — то ли от напряжения в воздухе, то ли просто старые провода скулили от перегрузки. Лариса стояла чуть позади Татьяны — сжав плечи, как будто боялась, что кто-то сорвёт с неё кожу одним взглядом. Под глазами — фиолетовые тени, глубже, чем обычно, лицо мёртвенно белое. Синяя лента в её волосах висела криво, будто она торопливо поправляла её перед выходом. Её взгляд упал на Евгения — и задержался на одну секунду дольше, чем следовало. В эту секунду в глазах мелькнуло что-то острое, тревожное, будто она увидела в нём не человека, а знакомый, болезненный призрак. Но почти сразу же она отвернулась — взгляд прыгнул к Валентину, который стоял над трупом с инструментами, как генерал над картой боя. А Валентин неподвижно замер, держа пинцет в руке. Щёлкнула капля жидкости, сорвавшись с инструмента, разбилась о металлический стол — и этот звук в тяжёлой тишине был громче, чем шаги вошедших. Он смотрел на Ларису не так, как врач — а как человек, который ещё не решил, стоит ли подпускать другого человека ближе, чем на длину скальпеля. Подозрение в его глазах было густым и заметным, как тень от лампы, упавшая на пол. — Надеюсь, ты пришла в себя, — произнёс Валентин. Тон ровный. Но напряжённый, натянутый как струна. Словно говорящий не просто спрашивал, а предупреждал: я вижу тебя насквозь, и мне не нравится то, что я вижу. Татьяна осторожно посмотрела на него, будто пытаясь заранее смягчить будущий удар. Лариса же стояла с видом человека, который ещё не понял — его сейчас будут обнимать или ему дадут пощёчину. — Я… — начала она тихо, но голос предательски дрогнул. В клинике запах разложения, едва уловимый запах спирта, металла и старой древесины смешался с чем-то ещё — с новой, тонкой ноткой тревоги, которую принесла с собой Лариса. Евгений сделал неслышный шаг назад, будто Лариса представляла для него такую же опасность, как и вскрытое тело на столе. А Сергей, вытерев руки о штаны, только хмыкнул, взглянув то на труп, то на неё: — Ну, начинается цирк второй серии… Но в воздухе не было ни смеха, ни облегчения. Только напряжение, будто кто-то невидимый запер двери покрепче. Валентин ещё не успел полностью отступить от вскрытого тела, как Татьяна, сжав руки, обратилась к Ларисе: — Может ты… чувствуешь что-то от тела? — голос её дрогнул так осторожно, будто она боялась разбудить то, что лежало на столе. Лариса сделала несколько медленных шагов вперёд. Её движение было похожим на то, как человек идёт по тонкому льду: аккуратно, затаив дыхание. Она встала возле стола, протянула руки над трупом — и замерла. Её лицо исказилось, брови сошлись к переносице, словно от боли, словно какой-то невидимый холод прошёлся по её ладоням прямо к позвоночнику. — Голоса… — прошептала она, едва слышно. — Что? Какие голоса? — Татьяна стала бледнее. — Я слышу их, — Лариса чуть наклонила голову, будто прислушивалась к чему-то далёкому. — Они смеются. По спине пробежал холодный, рваный дрожащий удар, будто клинику прошёл ледяной ветер — хотя двери и окна были закрыты. — И… что они говорят? — с усилием выдавила Татьяна. Лариса моргнула. Её взгляд стал диким, округлённым. — Они говорят, что это только начало… начала их веселья. Тишина рухнула на комнату, густая, вязкая. И прорезал её голос Сергея: — Ну просто ахуеть, — проворчал он настолько громко, что все вздрогнули. — Однажды, клянусь, я поднимусь к люстре и повисну над всем крещёным миром. — Это… нехорошо, — тихо сказал Евгений, внятно проглатывая каждое слово. Сергей вскинул на него взгляд. — Понимаешь, о чём они? — Если честно… нет, — Евгений чуть отвернулся, будто боялся додумать фразу. — Но могу предположить. Будет… плохо. — О чём ты, Же— Сергей не договорил. Его фраза оборвалась резко, будто кто-то сорвал её с воздуха ножом. Он замер, взгляд уткнулся куда-то за спину Валентина — туда, на стол. Глаза расширились. — Ты чего? — спросил Валентин, развернувшись. Но Сергей его не слышал. Он уже подходил ближе, медленно, как сомнамбула. На столе стояла музыкальная шкатулка. Та самая. С той выцветшей балериной и мелодией, которая теперь заиграла сама собой — тонко, тихо, чуждо… так, будто мелодия играла внутри черепа. — Какого хрена? — прошептал он. — Сергей? — Валентин шагнул ближе. — Что ты видишь? — Вы не слышите? — Сергей повернул голову, но глаза его оставались прикованными к шкатулке. — Не слышим что?! — Валентин схватил его за плечо. — В чём дело? Но в этот миг дверь позади Сергея начала открываться. Нет — не просто открываться. Она отворилась медленно, с растягивающимся, тошнотворным скрипом, будто кто-то тянул её пальцами, длинными и тонкими. И в дверном проёме — появилась она. Балерина. Но не игрушечная. Не миниатюрная. Полноразмерная. И ужасно реальная. Она была слишком высокой — на голову выше Сергея. Фигура — хрупкая, тощая до болезненности, кожа — зеленоватая, словно пропитанная болотной плесенью. Сгорбленная осанка казалась неестественной — будто её позвоночник выгнули насильно. Лицо — растянутое, гротескное: глаза выпучены, безвекрые, блестящие, как у больной куклы; рот растянут до ушей в хищной улыбке, наполненной белыми крошечными зубами. Она танцевала. Но её движения были резкими, хрустящими, словно каждая кость в её теле ломалась при каждом шаге. — Сергей… — раздался далекий, едва слышный голос Евгения. Но Сергей уже не слышал никого. Балерина приблизилась к нему, наклонила голову — ухмылка стала шире, щёки порвались трещинами. И тут же — лицо исказилось, как у гостей. Кожа сдвинулась, глаза расширились ненормально, улыбка превратилась в пасть. Она издала звук. Не крик. Не рычание. Что-то между шёпотом и скрежетом железа по костям. Сергей отшатнулся — но пол внезапно исчез под его ногами. Треск. Хлопок. Темнота. — СЕРГЕЙ! ПРИДИ В СЕБЯ! — голос прорезал пустоту как удар. Он очнулся на полу, задыхаясь, будто вынырнул из ледяной воды. Всё тело — липкое от пота. Свет в клинике неожиданно стал ярче и болезненнее. Над ним склонились лица — встревоженные, испуганные, растерянные. Татьяна. Лариса. Валентин. И Евгений — ближе всех, почти на коленях возле Сергея. — Сергей, ты слышишь нас? — спросил Валентин. Грудь Сергея ходила тяжело. Он попытался что-то сказать — но воздух перехватило. Балерина исчезла. Шкатулки не было. Только звук стучащего сердца оглушал его изнутри. И никто, абсолютно никто вокруг — не слышал мелодии. Не слышал шагов. Не видел танца. Но Сергей видел. И понял, что что-то в этом городе… проснулось. — Сергей, объясни, что произошло! — голос Валентина сорвался на резкий шёпот, будто он боялся спугнуть что-то невидимое, всё ещё висящее в воздухе. — Ты стоял, а потом у тебя… будто эпилепсия началась! Ты упал на пол, начал трястись! Сергей лежал, опираясь на локти, тяжело дыша, будто его только что вытащили из ледяной воды. Горло саднило, во рту был привкус металла, а глаза… глаза всё ещё пытались сфокусироваться, то и дело скользя по углам комнаты, словно там, в тени, что-то мелькало. — Я… — он закашлялся, голос сорвался. — Я видел её. Евгений присел на корточки рядом, дрожащими пальцами поправил ему ворот рубашки. Его чёрные глаза смотрели настороженно, но участливо — и от этого внутри Сергея почему-то стало ещё холоднее. — Кого «её»? — тихо спросил Евгений, словно спрашивать громко было опасно. — Тебе что-то пригрезилось? — Я не знаю, грезилось ли, — Сергей провёл ладонью по лицу, оставляя на коже блестящий след пота. — Музыкальная шкатулка. Та самая. Я услышал её. Я клянусь, она была здесь. Потом дверь открылась и… Он резко вздрогнул — воспоминание ударило в голову, как лампочка, вспыхнувшая в пустоте черепа. — Она вошла. Балерина! Та… длинная… перекошенная! Она шла прямо на меня смотрела, улыбалась. Господи… — он закрыл глаза ладонями, вдавливая пальцы так, будто хотел раздавить саму картинку. Татьяна обхватила себя руками за плечи, шагнула назад, так будто невольно представляла, что та же тварь может появиться у неё за спиной. — Сергей, — голос Ларисы стал почти воздушным, но мрачным, как отдалённое эхо. — Ты видел то, что приходит не в плоть, а в разум. Их голоса, их образы… Они могут проникать глубже, чем мы думали. — Очень помогает, Лариса, — пробормотал Валентин с горькой иронией, но голос его дрогнул. Он сам пару секунд назад положил руку Сергею на плечо — и она ощутимо дрожала. — Ты хочешь сказать, что гости теперь умеют это? — Я хочу сказать, — Лариса наклонилась, глядя в Сергею в глаза так пристально, что тот едва выдержал взгляд, — что границы тоньше, чем мы думаем. И, возможно… — она повернула голову, словно прислушиваясь к чему-то глубоко под полом, — возможно, они уже не стоят снаружи. Тишина в комнате сгустилась, как сырая ткань, которой накрыли всех сразу. Сергей сглотнул. Он чувствовал, что его сердце всё ещё колотится слишком быстро. Всё внутри будто протестовало против того, чтобы рассказанное звучало реальностью — но оно звучало. Слишком реально. — Но это была галлюцинация, да? — спросил он почти жалобно, словно надеялся, что кто-то из них авторитетно скажет «да, просто стресс». — Я не уверен, — честно сказал Валентин. — Я видел людей с припадками, с паническими атаками… но то, что было у тебя… — он качнул головой. — Похоже, ты боролся не только с собственным телом. — Просто отлично, блядь, — прошептал Сергей. — Значит, теперь у нас гости и в голове. — Это хуже, чем просто гости, — мягко сказал Евгений. — Если они или что-то… могут использовать твои воспоминания, или страхи, они найдут путь. Они всегда находят. Комната будто сузилась. Где-то в углу тихо щёлкнула доска пола — и все одновременно обернулись. Никого. Но напряжение уплотнилось. Сергей, едва отдышавшись, резко поднялся на ноги. Колени у него дрожали, но ярость, вспыхнувшая в груди, перекрывала слабость. Он провёл ладонью по мокрому лицу, но это не помогло — в висках всё ещё звенел безмолвный смех балерины. — Ебучие твари! — выдохнул он, словно выплюнул яд. — Вы теперь и через галлюцинации нас терроризировать будете?! Твари! Голос его сорвался, ударил в стены, отразился от тусклого потолка, дрогнул в нехорошей вибрации. Валентин едва успел поднять руку, чтобы остановить его, но Сергей уже шагнул вперёд. Одним стремительным движением — почти инстинктивным — он выхватил скальпель из руки хирурга. Лезвие блеснуло, тонкое, хищное, как холодный зрачок. — Сергей, не надо! — вскрикнул Валентин, но было поздно. Сергей согнулся над трупом гостя и с дикой, бессмысленной яростью начал втыкать скальпель в мёртвую сероватую кожу. С каждым ударом его плечи вздрагивали, дыхание становилось всё более рваным, будто он пытался вырезать из себя сам страх, саму галлюцинацию, сам её смех. — Сергей, успокойся! Сергей! — крик Татьяны сорвался на визг. Но он не слышал. Или не хотел слышать. Скальпель с шорохом входил в плоть, будто та была сделана не из мяса, а из плотной старой глины. И вдруг — при особо резком движении — что-то хлюпнуло. Из рассечённого органа начала вытекать странная жидкость — густая, тягучая, переливающаяся под тусклой лампой золотистым блеском. Словно кто-то спрятал в госте расплавленный металл. Сергей застыл. Лезвие зависло в воздухе. — Что за чёрт?.. — прошептал он. Ни один из присутствующих не шелохнулся. Даже Евгений, обычно стоящий чуть в тени, будто забыл дышать. — Откуда это вытекает? — голос Татьяны был тихим, но дрожал, словно в нём сидела ржавая пружина страха. Валентин медленно наклонился, прищурился, изучая повреждение профессиональным взглядом. Его руки были напряжены, но голос оставался сухим, врачебным — хотя и в нём проскальзывала нота неприятия. — Это желчный пузырь. Он не должен, — он поморщился, — не должен так выглядеть. — Но выглядит, — хрипло сказал Сергей, отступая на шаг, словно боялся, что жидкость потечёт к его ботинкам и обожжёт пол. Воздух наполнился странным запахом. Не гнилью. Не химией. Чем-то терпко-металлическим, напоминающим сразу и мед, и кровь, и что-то инородное, до дрожи неправильное. Татьяна прикусила губу, глядя на золотистую вязь, стекающую с мёртвой ткани. — А что если… — она замялась. — Если это может нам как-то помочь? Валентин оторвал взгляд от тела и нахмурился. — Чем именно? — Ну, — Татьяна сглотнула, подбирая слова так, будто каждая фраза могла стать роковой. — Например… убивать гостей? Сергей почувствовал, как мысли внутри черепа сжимаются, пульсируют. Идея была безумной. Но мир, в котором они оказались, уже давно вышел за пределы здравого смысла. Валентин медленно выпрямился, глядя на блестящую жижу. — Я… — он провёл пальцами по переносице. — Я не могу сказать точно. Это может быть просто аномальное изменение внутренней среды гостя. Может быть реакция на повреждение. Или так подействовали на него черви. Может быть что угодно. Он замолчал. Затем, неохотно, почти шёпотом добавил: — Но исключать возможность взаимодействия я бы не стал. У Сергея по спине пробежал холод. Золотая жидкость продолжала тихо капать на стол, и каждый её звук — мягкое, почти музыкальное кап… кап… кап — казался предвестием чего-то гораздо большего. Валентин несколько секунд стоял молча, глядя на золотистую вязкую каплю, которая медленно сползала по стенке рассечённого органа, будто не желая отрываться от своего жуткого источника. Затем хирург глубоко вдохнул и выдохнул, словно решался на прыжок в прорубь. — В таком случае… — он поправил очки, хотя они и так сидели идеально. — Я соберу жидкость. Сергей поднял брови. — Чего, прям вот так? Голыми руками? Ну давай, Валентин, удиви мир. — Сергей… — устало протянул хирург. — Не драматизируй. У нас всё равно нет выбора. Он потянулся к металлическому поддону на столе, но рука у него едва заметно дрогнула. Не от страха — от осознания абсурдности происходящего. Он был хирургом: привык работать с тканями, кровью, костями, но не с золотистой инопланетной жижей из желчного пузыря монстра. — Терять нам нечего, — продолжил он, пододвигая поддон поближе. — Попробуем… на практике. Сергей фыркнул, отступая назад, чтобы не мешать. — Ну да, а что? Живём один раз. Если не сдохнем от гостей, то умрём от экспериментов Валентина. Замечательно, просто охуенный план. Евгений тихо кашлянул в кулак, но больше от смущения, чем чтобы что-то сказать. Татьяна тоже наблюдала, затаив дыхание — словно ждала, что жидкость внезапно оживёт. Хирург поднёс склянку к телу, и золотая капля наконец сорвалась, упав внутрь с тихим, почти музыкальным звуком. Цзвинг. Как будто кто-то бросил монетку. — Красиво, — пробормотал Сергей. — Если это нас убьёт, надеюсь, хотя бы красиво. — Сергей, пожалуйста, помолчи, — тихо сказал Валентин, переливая ещё часть жидкости. — Мне нужно сосредоточиться. — Да пожалуйста. Но всё равно скажу: как мы это использовать-то будем? Пули этим смажем? — Сергей покрутил пальцами, будто смазал виртуальный патрон. — "Сделай сам: магия на дому". Валентин задумчиво глянул на него поверх склянки. — Я что-нибудь придумаю, — ответил он с ноткой профессиональной упрямости. — Поверь, это единственное, что у меня сейчас получается делать уверенно. Сергей хмыкнул: — Ага. Уверенно лезть внутрь трупа монстра и уверенно собирать непонятную хрень в банку. Лучший хирург года, без вопросов. На этот раз даже Евгений слабо улыбнулся — коротко, едва заметно, но всё же. Но напряжение в комнате не спадало. Золотая жидкость тихо поблёскивала в склянке, словно живое, словно наблюдало за ними. Валентин аккуратно закрутил крышку. — Всё. Теперь… посмотрим, что это нам даст. — Или что это у нас отнимет, — пробормотал Сергей. Тихая дрожь прошла по комнате — будто стены тоже слушали, что они собираются делать дальше. Золотая жидкость стояла в банке, мирно поблёскивая, в то время как сам гость, разрезанный, обездвиженный, лежал на койке, будто насмешка над всеми их попытками хоть что-то в этом аду контролировать. Сергей почесал затылок, нервно пофыркивая, будто пытался отогнать от себя мысль, которая слишком уж громко назревала. — Ладно, немаловажный вопрос, — он оглядел всех, вытянув губы в линию. — Чё с трупом делать будем? Валентин чуть не выронил банку — он явно был ещё погружён в размышления об эксперименте. — В смысле — что? — растерялся хирург. — Анализы, ещё образцы… — Ещё образцы? — Сергей округлил глаза. — Да у него уже половина органов сухая, как у вяленой воблы! Что ты там ещё вытащишь? Память предков? Евгений тихо прикрыл рот ладонью, будто не знал, смеяться ему или испугаться. Татьяна глубоко вдохнула. — Можем сжечь, — тихо предложила она. — Так безопаснее будет. Вроде бы. Сергей вскинул брови. — Сжечь? Да не вопрос, конечно. Щас костёр у дома разведём, как на майские праздники, только вместо шашлыка — вот это вот чудо природы. — Сергей! — Валентин почти взвизгнул. — Мы не можем просто так взять и сжечь единственный труп гостя, который нам попался! — А чё? — Сергей пожал плечами. — Он тебе для коллекции нужен? — Да нет же! — хирург всплеснул руками так, что его белый халат распахнулся, словно крылья раздражённого журавля. — Научная ценность! Исследования! Нам это может спасти жизнь! — А может и прибить, — вставила Лариса, хмуря взгляд. — Если эта тварь ещё чем-то заражена. Лучше огонь. Огонь чистит. Сергей ткнул в неё пальцем. — Вот! Говорит человек, который в магии разбирается. Ну почти. Лариса фыркнула, но спорить не стала. Евгений осторожно шагнул ближе к койке, опуская взгляд на вскрытое тело, и тихо произнёс: — Сергей, если мы его оставим, вдруг ещё что-то… вырастет? Сергей скривился. — Ну спасибо, Жень. Приятное, главное, ты говоришь. Теперь я спать месяц не буду. Он снова посмотрел на труп — тот лежал в позе, которая уж слишком напоминала хищника, затаившегося в момент смерти. Даже мёртвым казался готовым дёрнуться. Тишина вернулась, нависла. Сергей громко выдохнул: — Ладно, давайте так. Валентин — если ты скажешь, что он нам нужен, мы оставим. Но если он вдруг зашевелится — я его сам лично из окна выкину. И подожгу. И сверху солью посыплю. И пусть меня потом никто не останавливает. Татьяна пробормотала: — Серёж, зачем соль? — Для красоты! Валентин устало прикрыл глаза. — Давайте решим сообща. И быстро. Я не хочу, чтобы он лежал здесь дольше, чем нужно. И все снова посмотрели на труп. Словно ждали, что он сам подскажет, что с ним делать. Но он молчал. И почему-то от этого становилось только хуже. Дверь клиники распахнулась так резко, что Валентин едва не опрокинул лоток с инструментами. Настя влетела внутрь, будто к ней прицепили двигатель от самолёта. Грудь её ходила ходуном, волосы прилипли ко лбу, а глаза были расширены до болезненной, тревожной белизны. — Алёна… я нашла её! Слова ударили по комнате сильнее, чем любой выстрел. Даже вскрытый труп гостя на койке перестал казаться главным ужасом дня. Все застыли — будто кто-то одним движением выключил звук и движение в их телах. Татьяна первой пришла в себя. Голос сорвался, стал хриплым: — Что? О чём ты, Настя? Девочка судорожно вдохнула, словно собиралась нырнуть под воду. — Точнее то, что от неё осталось. Она сглотнула, и голос сорвался на крик. — Она была в мешке! Закопана в лесу! Сергей будто провалился внутрь себя. Он медленно выпрямился, пальцы на рукояти скальпеля побелели от напряжения. — Ты уверена? Настя резко подалась к нему, глаза вспыхнули. — Я не перепутала! Это был мешок. И внутри были её части! Ты слышишь? Части! Татьяна побледнела так, будто за минуту потеряла половину крови. Лариса сделала шаг назад, зажала рот рукой и закрыла глаза, пытаясь удержать себя от истерики. Валентин выдохнул так тяжело, что звук был похож на стон: — Где именно ты нашла её? — Там, где тропинка уходит к старым соснам, — сказала Настя, и её голос внезапно стал тихим, будто она сама испугалась собственного воспоминания. — Она… слушайте, это было не просто убийство. Там будто что-то рвало её зубами. Или клешнями. Или я не знаю чем. Сергей ударил кулаком по металлическому столу так, что инструменты подпрыгнули и звякнули. — Чёрт! Только этого не хватало! Он резко повернулся к Валентину. — Надо идти туда. Сейчас же. — Идти? — Валентин попытался вернуть голосу твёрдость, но она едва держалась. — А если там ещё кто-то или что-то? — Значит, мы должны знать, — сказал Сергей, уже направляясь к выходу. — Если мы не разберёмся, кто её убил, мы все тут покойниками станем. Евгений посмотрел на Настю. Его спокойный обычно взгляд дрожал. — Ты сама добралась обратно? Ты не ранена? — Я… я просто бежала, — выдавила она. — До сих пор не знаю, как не сошла с ума. Сергей обернулся на секунду, его голос стал неожиданно мягким: — Держись. Ты молодец, что вообще смогла оттуда уйти. Она всхлипнула, но кивнула. И в этот момент напряжение в комнате стало почти осязаемым — как будто воздух перевели на электричество. Все понимали: то, что они услышали, меняло всё. И никакая золотистая жидкость, никакой вскрытый гость и разговоры о талисманах уже не могли защитить их от новой, куда более страшной реальности. Настя стояла, дрожа и тяжело дыша. А остальные начали понимать, что в лесу появился кто-то или что-то ещё. И оно уже начало свою охоту. Евгений стоял чуть позади всех, будто надеясь раствориться в стене, стать тенью, которая не бросает взгляда и не отбрасывает вины. Но вина была в каждом его вдохе. Она давила на грудь, будто холодный камень, впивалась под кожу, прожигала изнутри. Он прекрасно понимал: Алёна умерла из-за него. Его губы, его зубы, его природа — та самая, от которой он всю жизнь пытался бежать. Он не мог признаться. Не имел права. Не потому что боялся за себя — он давно смирился с мыслью о смерти. Даже мечтал о ней, хоть и не признался в этом никому. Но потому что боялся, что тогда убьют Сергея. Или выгонят. Или оба они окажутся привязанными к дереву в качестве жертвенного мяса. Тогда уж его разорвут гости. Поэтому Евгений стоял молча, замирая всякий раз, когда в комнате звучало имя Алёны. Держа лицо бесстрастным. Держа себя в руках. До боли. Сергей, наоборот, играл роль удивительно уверенно. Грубил, хмурился, сжимал кулаки так, будто готов был пойти разрывать лес голыми руками. И это выглядело… чёртовски убедительно. Иногда даже Евгений почти верил, что они ни при чём. Почти. — Чёрт, — тихо выдохнул Сергей, проходя мимо, — найдём того, кто это сделал. Обещаю. Его слова предназначались Насте. Но в груди Евгения они отозвались тяжёлым, болезненным эхом. Ты же знаешь, кто это сделал, — прошептала внутренняя тьма. Он опустил взгляд, пытаясь спрятать дрожь в руках. Лариса в этот момент стояла чуть в стороне. Плечи её были напряжены, как у человека, которому льют на голову ледяную воду. Она избегала прямых взглядов, но всё же иногда бросала быстрый, острый, почти пронзающий взор на Евгения. И каждый раз у него по спине пробегал холодок. Она знала. Чёрт, она знала. Он сам рассказал ей ночью, в отчаянной попытке остановить её от безумного шага к гостям. Рассказал правду, выложил ей свою вину, как рану — открытую, кровоточащую. И теперь он не знал: выдаст ли она? Он украдкой поднял глаза. И встретился с её взглядом. Лариса смотрела на него так, будто слышала его мысли. В её глазах — ни злости, ни осуждения. Только усталость. И странная, тяжёлая жалость. Она слегка качнула головой. Чуть-чуть, почти незаметно. Словно говорила: Нет. Пока не скажу. Но это «пока» было как яма под ногами — тёмная, глубокая и пугающе непредсказуемая. Евгений отвернулся. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Он чувствовал, как внутри скапливается ком боли, вины и страха. И всё это смешивается, превращаясь в липкую, тянущуюся тьму. Он виноват. Он знает. Она знает. Сергей делает вид, что не знает — и делает это блестяще, почти с пугающей уверенностью. И все остальные ходят по краю пропасти, не понимая, что настоящая опасность стоит рядом с ними. Молчит. И молится, чтобы ещё один человек не погиб из-за него. Евгений сжал край куртки, пытаясь удержать себя от дрожи. И вдруг подумал: Если Лариса всё же выдаст меня… Что сделает Сергей? Сергей стоял немного в стороне, словно бы отделённый от остальных тонкой стеклянной стеной. Его лицо не выражало ничего конкретного: ни растерянности, ни боли, ни ужаса. Лишь усталость. Глухая, вязкая, такая, что будто впитывалась в кожу. Евгений смотрел на него и понимал. Сергей собирался притвориться, будто ничего не знал. Притвориться, будто эта смерть — новость для него, такая же неожиданная и жестокая, как для всех остальных. — Сергей... — тихо начала Татьяна, всматриваясь в него так внимательно, будто пыталась прочитать скрытые слова в его глазах. — Ты знал? Или... ты тоже в шоке? Сергей поднял на неё взгляд. На мгновение в глазах мелькнуло что-то вроде паники, как у зверя, который внезапно понял, что его загнали в угол. Но он сразу же спрятал это под привычной маской грубоватого спокойствия. — С чего бы мне знать? — спросил он ровным, почти холодным тоном. — Вы же видели, я был здесь всё это время. Евгений почувствовал, как что-то болезненно сжалось в груди. Это было поразительно — наблюдать, как хорошо у него получается. С какой лёгкостью Сергей прикидывается человеком, которого просто захватили врасплох обстоятельства. Он казался даже слишком убедительным. Чуть нахмуренные брови, едва заметное раздражение в голосе, будто вопрос о его осведомлённости сам по себе абсурден. А ведь он знал. Он видел. Помогал. Прикрывал его — гостя, убийцу поневоле. Евгений скользнул взглядом в сторону Ларисы. Она стояла неподвижно, как будто вся сцена происходила по ту сторону стекла и касалась её лишь косвенно. Но глаза… глаза у неё были настороженные, задумчивые, будто она слышала сразу два разговора: тот, что звучал вслух, и тот, что прятался между строк. Евгений не мог оторвать от неё взгляд, выискивая в её лице хоть намёк на предательство. Лариса вздохнула и отвела глаза первой. Его сердце болезненно дёрнулось. Потому что всё это — враньё, игра, маска — было частью его собственной вины. И чем дольше он молчал, тем тяжелее становилось. В комнате стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь редкими, прерывистыми вдохами Насти, которая всё ещё пыталась прийти в себя после находки. Воздух казался плотным, чуть пыльным, как перед грозой. Каждый из присутствующих чувствовал, что в этой тишине есть что-то неестественное — что-то, что давит на виски и тянет сердце вниз. Валентин провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него собственные мысли, и тихо сказал: — Быть может гости теперь решили прятать трупы в мешки? Его голос прозвучал устало, почти виновато, словно он сам не верил своим словам, но вынужден был их произнести, чтобы хоть чем-то заполнить зияющую паузу. Татьяна резко повернулась к нему. На её лице был ужас, смешанный с растерянностью. Она будто цеплялась за логику, как за спасительный круг, но логика отказывалась работать в мире, где мёртвые улыбаются в окна по ночам. — А зачем им это? — спросила она, голос сорвался на хрип. — Они всегда были только рады похвастаться. Слово «похвастаться» вышло у неё едва слышным, словно она боялась, что если скажет громче, то увидит перед собой лица тех, кто «хвастается» человеческой плотью. Она невольно обхватила себя руками, будто стала вдруг слишком маленькой, слишком беспомощной. Валентин поднял глаза. В них была печаль, глубокая, почти старая, как тёмные кольца под его веками. — Быть может хотят нас запутать, — тихо ответил он. Но в этой фразе звучало не предположение, а страх. Настоящий, зрелый страх человека, который всю жизнь стремился понимать устройства мира — и вдруг столкнулся с чем-то, что принципиально отказывается поддаваться пониманию. — Запутать, — повторила Татьяна, будто пробуя слово на вкус, и оно казалось ей горьким. — Но зачем? Зачем им играть с нами, если они и так могут убить? — Для того, чтобы мы начали подозревать друг друга, — сказал Валентин. Его голос прозвучал так, будто он говорил через толщу воды — глухо, осторожно, почти сдавленно. Казалось, слово «мы» давалось ему тяжелее всего. Сергей нахмурился, но промолчал. На мгновение взгляды его и Евгения пересеклись — коротко, остро — и последний отвёл глаза первым, будто боясь быть прочитанным. Татьяна медленно села на край стола, будто силы внезапно покинули её. Она покачала головой, не веря, не желая верить. — Ты думаешь они хотят, чтобы мы… — её голос потускнел. — Чтобы мы смотрели на друг друга, как на тех, кто мог это сделать? — Они любят ломать людей, — тихо сказала Лариса, и её голос дрожал едва заметно. — Любят смотреть, как страх грызёт нас изнутри. Если мы начнём сомневаться друг в друге, они победили, ещё не появившись у порога. Настя всхлипнула. Её руки подрагивали, а глаза метались между взрослыми, как будто она искала хоть кому-то довериться, но понимала — сейчас они сами себе не доверяют. — Но это же, — подросток шмыгнула носом — …это же просто ужасно. — Это их стиль, — мрачно ответил Валентин. Он шагнул ближе, но в его плечах была напряжённость человека, который тоже что-то скрывает. — Они всегда играют грязно. Они хотят посеять сомнения, — сказал он чуть громче, но голос всё равно дрогнул. — Чтобы мы начали спрашивать: А кто был последним, кто видел её живой? Кто мог это сделать? Кто ушёл один? Кто солгал? Чтобы мы сами стали теми, кого они убивают без участия рук. Татьяна закрыла лицо ладонями, её плечи едва заметно дрогнули. Она потеряла мужа. Теперь — подругу. И мысль, что кто-то рядом может быть причиной… разрушала её. Сергей посмотрел на всех по очереди, затем глубоко вдохнул. — Нам сейчас нельзя, — он запнулся, подбирая слова, — позволить им нас сломать. Хотя сам выглядел так, будто едва удерживает себя от того, чтобы не сорваться. Его руки дрожали. — Надо хоть похоронить её по-человечески, — произнесла Татьяна тихо, но в её тоне было что-то твёрдое, обречённое. Эти слова легли на всех тяжёлым грузом. А Евгений почувствовал, будто на горло опустили ледяную ладонь. «Похоронить» — это значит признать. Окончательно. И то, что он сделал, станет навсегда. Сергей кашлянул, отводя взгляд от всех, словно пытаясь вернуть себе привычную суровость. — А у вас есть что-то вроде кладбища? — спросил он. Голос звучал глухо, как будто он сам удивлялся, что задаёт такой бытовой вопрос в такой момент. Татьяна кивнула. — Да. Есть. Она глотнула, взгляд её ушёл куда-то вниз, словно к тем теням, что клубились под столом. Сергей приподнял брови. — Немаленькое, да? Валентин медленно провёл рукой по лицу — устало, мучительно — как человек, который слишком хорошо понял подтекст вопроса. — Немаленькое, — повторила Татьяна с тяжёлой грустью. — Этот город унёс много жизней. Даже слишком много. Лариса опустилась на стул, словно ноги перестали её держать. Она слышала истории старых жителей (от того же Валентина, что дольше всех находится тут), слышала голоса по ночам. Она знала, насколько много. Кладбище росло. Иногда — каждую неделю. А иногда — каждую ночь. Сергей нахмурился, но в его лице промелькнула тень сострадания, редкая, почти неловкая. — Понятно… — тихо сказал он, но фраза прозвучала так, будто он понял гораздо больше, чем хотел. Евгений стоял неподвижно, будто окаменел. Ещё одна могила из-за меня. Ещё одна яма, которую они выроют, и не скажут, кто виноват. А я буду стоять рядом… и делать вид. Лариса снова взглянула на него. Горечи в её глазах было больше, чем осуждения. Но Евгению от этого становилось только хуже. — Мы… — начала Татьяна, заставляя себя говорить, — Мы похороним её завтра до заката. А сегодня нужно подготовить место. Она сжала кулаки, чтобы руки не дрожали. — Она не заслужила того, что с ней сделали. Сергей тяжело вздохнул. — Никто не заслуживает. И каждый вдруг остро понял: кладбище — это не просто участок земли за городом. Это память о каждом провале. Каждой потере. Каждой ночи, где кто-то не успел закрыть дверь, не успел спрятаться, не успел добежать. И скоро там появится ещё одна могила. Алёны. И никто, кроме трех людей в этой комнате, не знает настоящей правды. Сергей шумно выдохнул, пытаясь вернуть разговор на хоть какую-то земную, практичную тему. Он провёл ладонью по лицу, на секунду задержав пальцы на закрытых глазах. Потом выпрямился и посмотрел на всех — взгляд твёрдый, хмурый, но под ним чувствовалась усталость, словно он тащит на плечах не мешки, а целый город. — Так вот, — начал он, глухо, будто ему самому не хотелось произносить эти слова. — Будем сжигать тело этого гостя или нет? Он махнул рукой в сторону комнаты, где лежал мёртвый гость, будто тот был обычной обузой. Но голос его слегка дрогнул — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Евгений это заметил. — Дел предостаточно, — Сергей продолжил. — Ещё яму для будущей могилы копать надо. При слове «могила» Настю будто ударило током. Она резко отвернулась и зажала рот ладонью, чтобы не сорвался всхлип. У неё в глазах стоял мешок. Земля. Куски. И запах. Татьяна сжала плечи, словно её накрыла волна боли. Она медленно покачала головой, словно боялась, что любое резкое движение разобьёт её на куски. — Похоже, выбора нет, — тихо сказала она. — Если оставим тело… оно начнёт разлагаться. И неизвестно, как это повлияет на нас. На них. На город. Сжечь будет безопаснее. Настя резко повернулась к Сергею. — Я помогу копать, — сказала она, чуть сиплым голосом. — Я сама… Я должна… Её нижняя губа дрожала, но она пыталась держаться, как могла. Сергей взглянул на неё внимательно и мягче, чем обычно, понизил голос: — Настюх, ты уже и так слишком много повидала за этот день. Отдохни. Дай взрослым… — Я не ребёнок! — девочка вспыхнула, не давая договорить. — И это была моя подруга. Я не буду сидеть. Я буду копать. Сергей чуть приоткрыл рот, но передумал спорить. Она была ребёнком — но ребёнком этого города. Здесь взрослели быстро. Татьяна медленно выдохнула. — Тогда, — она подняла глаза на всех. — Решено. Сжигаем гостя. А утром Алёну похороним. Никто не нашёл слов, чтобы ответить. И никакой огонь не способен будет сжечь то, что останется в их сердцах. Был полдень, но солнце казалось блеклым, будто боялось смотреть на то, что творится внизу. Воздух стоял густой, неподвижный, пропитанный запахом сырой земли и тяжёлой, выматывающей тишиной. Сергей и Настя копали яму. Один — длинный, взрослый, измученный событиями последних дней. Вторая — худощавая, рыжая, с лицом, которое давно не должно принадлежать четырнадцатилетнему ребёнку. Лопаты вонзались в землю с глухими ударами, будто били не по почве, а по чему-то живому. Сергей кряхтел, выдыхая резко, с силой. Настя — напротив — работала рвано, дергано, от злости, от боли, от ужаса, который ещё не полностью осознала. — Осторожнее, — пробормотал Сергей, глядя, как она забрасывает лопату чуть ли не на себя. — Нормально, — ответила она, вытирая грязь со лба. Голос у неё сел, будто она всю ночь кричала. — Я могу. Хуже уже не будет. Сергей хотел возразить, но промолчал. В городе вроде их всегда могло быть хуже — и оба это знали. Он бросил землю из ямы и тихо добавил: — Просто не рви себя. Ты и так… — он хотел сказать «перепугана», «подавлена», но выбрал нейтральное: — устала. Настя стиснула зубы. — Я не устала. Я злая. Она воткнула лопату так, будто хотела пробить ею саму землю. — Если бы я бы не пошла тогда искать Алёну, может… Сергей нахмурился. — Эй. Стоп. Не начинай. Виновата здесь точно не ты. — Да? — она резко глянула на него. — А кто? Сергей замолчал. Он слишком сильно почувствовал, как спина Евгения будто давит на него даже издалека. Но он лишь снова опустил лопату в землю и сказал: — Гости. Всегда они. Настя отвела взгляд. В её губах появилась дрожь, но она заставила себя копать дальше. В это время Евгений и Валентин несли мешок с телом — точнее, тем, что от него осталось — к столу в клинике. Мешок был тяжёлым не физической тяжестью, а моральной. Евгений держал его, будто не мешок, а собственную вину. Он старался не смотреть вниз — но запах всё равно бил в нос, густой, сладко-гниющий. Когда они дотащили его до комнаты, Валентин выдохнул: — Положи здесь. Осторожно. Мешок опустился на стол, издав мягкий, мерзкий звук. Евгений вздрогнул. Валентин стянул перчатки, провёл ладонью по лбу, собираясь с духом. — Ты точно хочешь смотреть? — спросил он, чуть повернув голову к Евгению. Тот медленно кивнул, взгляд вниз, плечи подняты — как у человека, который вот-вот провалится. — Я должен, — пауза, голос сорвался, он быстро сглотнул. — Я хочу знать, что случилось. Хирург тяжело вздохнул и аккуратно начал развязывать узлы на мешке. Ткань скрипела, как старый саван. Евгениевы пальцы дрогнули. Наконец, Валентин открыл мешок. И комната наполнилась ещё более удушающим запахом смерти. Чёрные, зелёные, рваные куски — остатки тела, которое когда-то улыбалось, флиртовало, ходило в этих же комнатах. Валентин тихо произнёс: — Господи… Это сильнее, чем я думал. Евгений не дышал. Просто стоял и смотрел, как будто его глаза приковали к этому ужасу железными крючьями. — Такое ощущение… — продолжил Валентин, осторожно двигая один из кусков анатомическим инструментом, — что кто-то или что-то просто оторвал её части, а потом ещё и повредил изнутри. — Гости? — выдавил Евгений. Валентин пожал плечами. — Похоже. Хотя... — он нахмурился, — следы странные. Они обычно рвут иначе. Точнее хаотичнее. Евгений побледнел, если это вообще было возможно. — Означает ли это, — его голос стал тише, чем шёпот, — что её мучили? Хирург сжал губы тонкой линией. — Не знаю. Евгений закрыл глаза. Сердце внутри него сжалось, как кулак. Он упёрся пальцами в край стола, чтобы не выронить себя на пол. Валентин бросил на него взгляд. — Если хочешь — выйди. Евгений едва слышно сказал: — Нет. Я останусь. Он стоял прямо, но дрожал так, будто через него проходило электричество. — Ладно, — тихо пробормотал Валентин, возвращаясь к осмотру. — Посмотрим, что тут ещё. Он стал осторожно, почти благоговейно раздвигать фрагменты ткани — как будто проверял, действительно ли то, что осталось, принадлежало человеку. И именно в этот момент Евгений подумал: Если Лариса расскажет… Если кто-то догадается… Если Сергей вдруг перестанет его прикрывать… Он смотрел на разорванное тело — на своё преступление, спрятанное в гниющей плоти — и внутри у него всё падало в бездну. — Прости, Алёна, — прошептал он так тихо, что это услышали только стены. Валентин не повернулся. Он просто продолжал работать. А день — хотя был в разгаре — казался бесконечным. И слишком ярким для всех, кто в нём стоял. Слишком ярким для такой смерти. Валентин склонился над кусками тела источающие тяжёлый, вязкий запах гниения, который будто лип к горлу. Тусклый дневной свет из узкого окна ложился на его лицо, подчёркивая усталые морщины и застывшее напряжение в глазах. Евгений стоял чуть поодаль, прижимая локти к телу, будто пытаясь сделать себя меньше, незаметнее. Мешок, разрезанный ножом Валентина, был похож на чёрную пасть, из которой смотрело что-то страшное, мерзко знакомое. Несколько минут тянулись в полной тишине — только негромкое дыхание врача да редкое постукивание инструмента, когда Валентин перебирал остатки ткани и кожи. И вдруг он остановился. Пальцы, дрожащие чуть больше обычного, зависли над раной. Он подался ближе, щурясь, затем резко выпрямился. — Странно, — произнёс он неожиданно громко, будто слова прорвались сами. Евгений вздрогнул. — Что такое? — его голос сорвался на хрип, будто в горле застрял комок. Валентин отступил на шаг, но взгляд не отрывался от мешка. — Судя по состоянию разложения, — он говорил медленно, будто взвешивая каждую букву, — тело пролежало в мешке дня три-четыре. Может, даже ближе к четырём. Евгений моргнул. Ничего не понял — или понял слишком много. — Подожди… — он сглотнул. — Но она ведь погибла вчера. Вчера же… Тень на лице Валентина стала тяжелее, как будто он задумался, стоит ли говорить дальше. — Да, — тихо ответил он. — Я тоже так думал. Комната вдруг показалась слишком тесной. Воздуха стало мало. Евгений шагнул назад, упёрся спиной в стену, и та будто стала ледяной. — Этого не может быть, — произнёс он хрипло. — Это невозможно. Валентин выдохнул, проводя рукой по лбу. — Я знаю. Поэтому и сказал "странно". Тут не сходится вообще ничего. Евгений чувствовал, как холод пробирается сквозь кожу, будто кто-то пальцем медленно ведёт по его позвоночнику. Он не мог отвести взгляд от мешка, от того, что было внутри — и от того, что это значило. Сердце билось болезненно громко. — Может я ошибся? — предложил Валентин, но голос его звучал так, будто он сам в это не верил. — Но я всю жизнь этим занимаюсь. И такие ошибки — редкость. Евгений сжал руку на собственном запястье, будто пытаясь удержаться в реальности. — То есть, — он выдохнул. — Может время тут чудит? — Либо кто-то хочет, чтобы мы запутались ещё сильнее, — мрачно добавил Валентин. — И чтобы мы не могли понять, когда всё началось. Он поднял глаза на Евгения — взгляд усталый, тревожный, будто ища подтверждения, что он не сошёл с ума. Евгений отвёл глаза. Ему казалось, что каждый звук, каждый вдох сейчас слишком громкий, слишком подозрительный. Словно сама тишина что-то слушала. — Евгений, — тихо произнёс Валентин. — Ты в порядке? Юноша резко качнул головой. — Нет. Это было честно. — И думаю, никто из нас уже не будет в порядке. Валентин ещё раз посмотрел на тело, затем снова на него. Евгений резко выпрямился, будто внутри него что-то лопнуло. Лицо юноши исказилось — боль, страх и какое-то обречённое решение смешались в его глазах. — Я должен признаться! — сорвалось у него. Голос дрогнул. — Я… Он вдохнул, собираясь сказать то, что разорвёт тишину пополам. То, что могло поставить точку или уничтожить его. Но прежде чем слова успели вырваться, послышался звук. Глухой. Живой. Нереальный для этого города. Шум катящихся по грунтовой дороге колёс. Сначала далёкий. Затем — громче, ближе, будто тяжёлый зверь ломился через сонное пространство улицы. Евгений застыл. — Только не это, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала странная смесь ужаса и вины. Будто новая беда была наказанием, которое он давно ожидал. На улице воздух дрогнул. Пыль на дороге взметнулась. Сергей, разгибающий спину после очередного удара лопатой, медленно выпрямился. Пот катился по его вискам, рубашка прилипла к телу, но он уже не ощущал усталости — только странную тревогу. Настя, стоявшая в яме по колено в земле, встала на цыпочки, выглядывая поверх края. И выругалась так, что земля под ней будто дёрнулась. — Мать твою! Сергей напрягся. — Чё там? — спросил он, уже готовясь к худшему. — Автобус! Сергей моргнул. — Автобус!? Слово прозвучало так, будто он впервые встретился с собственным языком. — И там люди, — прошептала Настя. — Много людей. Из-за здания клиники, где Татьяна и Лариса сидели, пытаясь прийти в себя после страшного осмотра, обе женщины вскочили, будто их ударило током. — Боже мой… — прошептала Лариса, поднимая руку к груди. Автобус — большой, белый, с облупившейся краской и грязными окнами — медленно подкатывал к центру городка. Огромная туша на чужой земле. Жужжание двигателя нарушало привычную гнетущую тишину, как крик в часовне. Он остановился, фыркая. Двери ещё были закрыты. И именно в этот момент из клиники вышли Валентин с Евгением. Евгений всё ещё был бледнее обычного, глаза расширены, дыхание неровное. Внутри клиники, за мутным стеклом окна, на койке поднялся Дэниэль. Он заметил автобус — и его лицо исказилось шоком. — ჯანდაბა… — выдохнул он по-грузински, хватаясь рукой за бок, где под повязкой тянул болезненный шов. Он медленно поднялся, морщась от боли. Ноги дрожали. Каждый шаг давался тяжело, будто тело пыталось удержать его от движения. Но он всё равно пошёл — осторожно, криво, держась за стену, — к двери клиники. К автобусу. Автобус дрожал на месте, будто сам боялся признать, что доехал куда-то, о чём не было на карте. Внутри стоял тяжёлый запах пыли, пота и тревоги — смесь, которая появляется, когда слишком много людей пытаются казаться спокойными, хотя каждый внутренне кричит. Окна были заляпаны дорожной грязью, и мир за ними расплывался серыми пятнами. Но одно было видно ясно: странный, мёртвый городок, стоящий перед ними, не обещал ничего хорошего. Первым заговорил мужчина, что сидел у прохода. Борода заросла так плотно, будто он давно не видел ни зеркала, ни желания ухаживать за собой. Руки в грязи, будто он что-то чинил или копал всю дорогу. Он сплюнул на пол, проводя ладонью по лбу. — Что за дерьмовое место? — хрипло выдохнул он. Голос звучал раздражённо, но под ним скрывалась тревога. Автобус словно стал ещё теснее. На соседнем сиденье оживился другой пассажир — тот, что выглядел полным противоположностью всех остальных. Мужчина, чья кличка была теоретик (за любовь к всемирным заговорам), улыбался так, будто не автобус прибыл в гиблое место, а экскурсия на долгожданный фестиваль. Он поднял голову, поправил очки без оправы, блеснул глазами. — А как по мне, место выглядит очень интересно! — объявил он с энтузиазмом, будто слово интересно было комплиментом для тех, кто уже подползал к панике. — Тут явно есть, ну, какая-то закономерность, какая-то... структура. Посмотрите! Люди там стоят так, будто не ожидали нас! То есть — мы прервали их структурированный уклад! А это всегда показатель. Некоторые пассажиры одновременно закатывали глаза. Кто-то нервно хихикнул. Кто-то просто прижался к окну, надеясь, что город исчезнет, если долго смотреть. Но дальше заговорил мужчина, сидевший у окна чуть впереди. Он был высокий, коренастый, плечистый — словно мог бы вынести этот автобус на руках. Коричневая клетчатая рубашка слегка топорщилась на груди, под ней белела обычная майка. На лице — короткая тёмная борода, волосы местами уже выдавали залысины. Мужчина казался спокойным, но только на первый взгляд — его руки нервно теребили ремешок сумки жены. Жена сидела рядом, как статуэтка из тёмного камня: маленькая, хмурая, в тёмном свитере, чёрных джинсах и синих кедах. Длинные волосы были собраны в тугой хвост, ни одного выбившегося прядка, ни единого звука от неё. Она смотрела только в окно — пристально, тяжело, будто пыталась понять, жив ли город или просто даёт видимость жизни. Мужчина огляделся — сначала на Сергея и Настю у ямы, потом на Татьяну и Ларису у клиники, затем на Валентина и Евгения, вышедших из дверей. — А это, видимо, жители этого городка, — произнёс он негромко, но уверенно, словно прокладывал дорогу словами. — Выглядят они растерянными. Жена слегка наклонила голову, не произнося ни слова, но уголок её брови дрогнул — так, что было понятно: ей здесь совсем не нравится. Этот город, эти люди, эта остановка — всё казалось неправильным, как изуродованный пазл, собранный чужими руками. Автобус затормозил так резко. Двери распахнулись со вздохом старого хлама, и первым из них, почти подпрыгивая от энтузиазма, выскочил теоретик. Он раскинул руки, словно приветствовал не мрачный проклятый город, а курортный посёлок на берегу тёплого моря. — Здравствуйте, дорогие жители столь чудного городка! Сергей, вымазанный в земле, с лопатой на плече, обернулся к Евгению. — Это он нам? Евгений тихо кивнул, будто опасался, что лишний звук привлечёт ещё одного такого же энтузиаста. Тем временем теоретик продолжал, как будто репетировал это приветствие всю дорогу: — Мы, похоже, немного заблудились. Видимо, водитель автобуса совершенно не знает дорогу! Изнутри автобуса тут же донеслось обиженное: — Эй! Я всё слышу! Но теоретик только благодушно кивнул, будто этот возглас подтвердил его научную гипотезу. — Не могли бы подсказать, как нам выехать отсюда? Пассажиры начали высыпать один за другим: бородатый грязный мужик, молчаливая женщина, супруг в клетчатой рубашке, пара подростков, пара пожилых. Толпа росла, как тесто, которое вот-вот полезет через край кастрюли. Валентин шагнул вперёд, вытянувшись как перед операцией. — Не хочу вас пугать, но… — начал он, подбирая слова, как хирург инструмент. После рассказаного теоретик приподнял бровь. — Вы, вероятно, шутите. — Если бы, — обречённо сказал Валентин. — Честное слово, я бы сам от всей души хотел, чтобы это было нелепой шуткой. Но нет. Вы застряли. Здесь нет выхода. Толпа загудела. — Да они ебанутые! — выкрикнул бородатый, указывая грязным пальцем то на Валентина, то на Сергея. — Спокойно! — гаркнул Сергей. — Мы и сами не в восторге! И тут вдруг что-то изменилось в воздухе. Дэниэль, стоявший позади всех, держась за бок, едва не выронив упав, замер. Его глаза расширились, губы дрогнули. Он что-то увидел в толпе. — Oh… — выдохнул он так тихо, будто это слово могло рассыпаться. Из-за плеч пассажиров вышел молодой мужчина: тёмные глаза, короткие волосы, такая ошеломлённость на лице, будто ему ударили по голове подушкой. Он остановился, встретившись взглядом с Дэниэлем. — ღმერთო ჩემო, ძალიან მენატრებოდი! — сорвалось с губ Дэниэля. Парень будто забыл, что стоит посреди незнакомого места, среди незнакомых людей. Он бросился вперёд — и оба, спотыкаясь, схватили друг друга в объятия, как будто прошла вечность. Толпа замолчала. Даже бородатый перестал ругаться. Сергей приподнял бровь. — Ну хоть кому-то сегодня повезло, — пробормотал он. Теоретик всё не мог переварить информацию. — То есть вы хотите сказать, что мы застряли в месте, где нас могут убить непонятные существа, похожие на людей? — спросил он, приподняв палец так, будто собирался записывать ответ в свою невидимую тетрадь «ФЕНОМЕНЫ ВСЕЛЕННОЙ, КОТОРЫЕ Я, ТЕОРЕТИК, ОБЪЯСНЮ». Он оглянулся на всех жителей так, словно они были экскурсоводами в музее под названием «Добро пожаловать в пиздец». Сергей, до сих пор державший лопату, шумно выдохнул: — Нет, дружище. Мы хотим сказать, что вы застряли в месте, где вас точно убьют непонятные существа, похожие на людей. Это важная разница. — Сергей! — укоризненно бросил Валентин. — А что? — развёл руками Сергей. — Честность — залог долгой жизни. Ну, относительно долгой. Теоретик оживился ещё сильнее, будто ему только что сообщили, что он выиграл поездку на Марс: — Да это же… невероятно! Настоящий закрытый эксперимент! Изоляция! Аномальные формы жизни! Нарушенная топология пространства! А вы уверены, что это не что-то вроде грандиозного социального исследования? Может, за нами наблюдают!? Настя хмыкнула: — Да, конечно. Учёные такие сидят где-то наверху, жрут попкорн и спорят, кто первым сдохнет. Теоретик не заметил сарказма. — О! Это бы многое объяснило! — оживлённо продолжил он. — Водитель потерял дорогу, пространство замкнулось, жители в стрессовой адаптации… А вы говорите, существа похожие на людей. Есть ли у них уникальные физические признаки? Поведенческие аномалии? Химический запах? Термальная активность? Сергей закатил глаза. — Есть. Они любят стучаться ночью, улыбаются как идиоты, и если откроешь дверь — тебе жопа. Так научно устроит? — Стучаться? — теоретик чуть подался вперёд. — А ритм фиксированный или рандомизированный? Вы замечали цикличность? — Я замечал, как они человеку лицо сдирают, — мрачно сказал Евгений. — Это достаточно циклично. Теоретик улыбнулся так, будто услышал комплимент: — Феноменально. Бородатый мужик не выдержал: — Да тут все ебанулись… — Да, — согласился Сергей, хлопнув его по плечу. — Добро пожаловать в город. Твоя путёвка безвозвратная и возвраты средств не предусмотрены, жалобы не принимаются. Теоретик, кажется, даже не понял острот. Он был в восторге. — Надо всё документировать! Наблюдения! Составить карту! Определить радиус аномального поля! О боже… я попал в самый большой паранормальный подарок в своей жизни! Настя тихо сказала Евгению: — Он точно первый сдохнет. Евгений слегка кивнул. — Вероятность… высокая. И почему-то от этой сухой фразы все почувствовали тревогу. Даже теоретик — но только на секунду. Затем снова оживился: — Так! Кто мне покажет этих существ? Я должен увидеть их собственными глазами! Сергей вздохнул так тяжело, что мог бы этим выдохом потушить костёр. — Братан, дождись ночи. Они сами тебя найдут. Теоретик внезапно расправил плечи, словно вспомнил о чём-то крайне важном, и лицо его приняло выражение человека, который вот-вот совершит великий дипломатический жест. — Прошу прощения! — сказал он громко, так, что даже бородатый мужик рядом сощурился. — Я даже не представился! Меня зовут Виталий! Он сорвался вперёд с энтузиазмом, будто вышел из автобуса не в смертельную ловушку, а на съезд любителей настольных игр. И сразу же — к рукопожатиям. Причём к каждому — как к президенту. Первым он подскочил к Валентину. — Чрезвычайно рад знакомству! Вы, вероятно, доктор? По вашему спокойному выражению лица и уверенной осанке можно определить профессионала! Валентин моргнул, не успев ни удивиться, ни обидеться, лишь осторожно пожал протянутую руку. — Да, врач. — Великолепно! — обрадовался теоретик так, словно тот сообщил, что умеет читать мысли. Следующей жертвой стал Сергей. Виталий схватил его руку обеими своими ладонями. — А вы, судя по всему, лидер. Сильный человек. Хозяин положения. Сергей хмыкнул: — Я? Хозяин? Братан, я тут максимум хозяин лопаты. — Но с харизмой! — на полном серьёзе добавил Виталий. — Харизма, мать её, — буркнул Сергей, но руку не выдернул. — Ладно уж, привет. Дальше — к Татьяне. Он взял её руку почти с благоговением: — Вы — местная, я правильно понимаю? Шикарно. Очень важная фигура! Локальный житель — лучший источник информации! Татьяна смутилась, но вежливо кивнула. — Я да но информации лучше спрашивать у Валентина, он… Но Виталий уже переключился на Ларису. Его глаза загорелись так, будто он наконец увидел того, кому давно собирался задать сто вопросов про духов вселенной. — Вы ясновидящая? Аура чувствуется просто невероятная! Могу я задать пару вопросов? Лариса подняла бровь: — Только если хочешь услышать, что тебе скоро конец. Он отшатнулся, но быстро улыбнулся: — Юмор! Нервный, но уместный! Великолепно. Настя не успела спрятаться — Виталий схватил её руку с тем же жаром. — А вот вы, юная леди! Вижу в вас хаотичную энергию! Бунтарский дух! Возможно — ярко выраженную интуицию! Настя скривилась: — А я вижу в тебе желание получить в глаз. Тоже интуиция. Он отпустил её руку почти с уважением: — Прекрасная решительность! Настоящий характер! И наконец — Евгений. Виталий протянул ему руку, широко улыбаясь: — А вот вы очень необычный молодой человек. В вас чувствуется холодная аура. И, э, некое смятение? Очень интересный психологический портрет! Евгений, едва касаясь ладони Виталия, тихо сказал: — Я бы на вашем месте держался от меня подальше. — О! Социальная защита! Замкнутость как оборонительный механизм! — просиял теоретик. — Захватывающе! Сергей хлопнул себя по лбу: — Господи… Он не останавливается. Виталий закончил круг знакомств, отступил на шаг и довольным тоном сказал: — Теперь, когда мы все знакомы, уверен — мы сработаемся чудесно! Сергей тяжело вздохнул: — Да, чудесно… Особенно ночью, когда твой зад от ужаса сводить будет. Виталий кивнул, будто это был научный факт: — Обязательно задокументирую! Валентин взмахнул рукой — усталой, дрожащей, но твёрдой — и голос его прозвучал громче, чем обычно: — Прошу следовать за мной! Он попытался придать этому тону уверенность, хотя видно было, что внутри у него всё сжимается. Он и рад бы объяснять дальше, но любое лишнее слово сейчас могло только разжечь толпу. Однако первым взорвался бородатый мужчина — тот самый, что с самого начала выглядел так, будто автобус ему должен по гроб жизни. — Не собираюсь я никуда идти, блять, — проревел он, шагнув вперёд. — Мне нужно срочно ехать к себе домой! Сергей, который до этого стоял чуть в стороне, только закатил глаза, будто от этой глупости у него заболели виски. — Ты глухой, блять? — рявкнул он, шагнув навстречу бородачу. — Он уже всё объяснил! — Я вас, психов, не собираюсь слушать! — обозлился бородатый и шагнул ещё ближе, с явным намерением пустить в ход кулаки. Он завёл руку, плечи напряглись — и уже было видно, как в его взгляде отражается чистая, тупая ярость. Но в этот момент между ним и Сергеем плавно, почти бесшумно, как тень, встал Евгений. Его фигура казалась тонкой, почти хрупкой, но в той секунде от него веяло чем-то совершенно другим. Будто бы пространство вокруг чуть потемнело. Его чёрные, кошачьи глаза блеснули — пугающе, нереально. Он лёгким наклоном корпуса загородил собой Сергея, как будто это было его естественное, инстинктивное движение, а не сознательное решение. Сергей замер сзади, удивлённый тем, как быстро это произошло — и, возможно, слегка тронутый. Буквально на миг губы Евгения дрогнули, и из глубины его горла вырвалось едва слышное, но хищное шипение. Щёки его будто бы чуть потянуло назад, геометрия лица исказилась на секунду, словно на поверхности кожи проскользнула тень настоящей сущности. Бородатый отшатнулся так, будто ему плеснули в лицо холодной водой. — Чё… чё это сейчас… — он попятился, озираясь, — это что, костюм? Грим? Вы… вы ненормальные! Валентин вскинул брови, устало кивнул, будто заранее знал, что именно этот момент станет контрольным выстрелом для новых прибывших. — Ах да, к слову, — сказал он, как будто рассказывает о прогнозе погоды, — он гость. Толпа вздрогнула. Несколько человек инстинктивно шагнули назад. Одна женщина, нервно дернувшись, схватила своего молодого человека за руку, будто вдруг осознала, что втиснулась в кошмар, о котором её никто не предупреждал. А вот у Виталия глаза наоборот загорелись. Настоящим, детским, безумным восторгом. Он наклонился вперёд, будто надеясь рассмотреть Евгения поближе, и прошептал одними губами: — Невероятно! Худощавый молодой человек демонстрирует признаки н-нелюдской морфологии! Может ли это быть— Его прервало собственное восхищённое всхлипывание. Сергей, стоящий за Евгением, тихо дотронулся до его плеча — едва, осторожно, словно проверяя, всё ли с ним в порядке после вспышки. Евгений чуть вздрогнул от контакта, но не отступил. Наоборот — будто на секунду оперся на это прикосновение. И только потом медленно повернул голову, глядя на Сергея как зверёк, которого гладят впервые в жизни, и он ещё не понимает, нравится ему это или пугает. Сергей тихо сказал: — Полегче, Жень. Он того не стоит. Евгений коротко, почти незаметно кивнул. А затем вновь уставился на бородатого — уже без шипения, но взгляд его оставался слишком прямым, слишком холодным. Бородатый отступил ещё на шаг. И только после этого Валентин вновь поднял голос: — Итак, — прошу следовать за мной. Если вы не хотите умереть сегодня ночью — вам стоит прислушаться. На этот раз никто не возразил. Хотя некоторые дрожали не от страха монстров, а от того, что один из них стоял сейчас совсем рядом. И вроде бы — защищал. Они шли плотной группой по пыльной дороге к закусочной — той самой, где окна давно требовали мойки, а вывеска скрипела даже при отсутствии ветра. Люди переговаривались шёпотом, кто-то кашлял, кто-то нервно теребил лямку рюкзака. Всех объединяло одно: глухая тревога, висевшая над ними, будто тяжёлый влажный воздух перед грозой. И только один человек казался полной противоположностью этой давящей атмосфере. Виталий буквально подпрыгивал от воодушевления. Он шёл вплотную к Евгению, так близко, что тот всё время едва заметно отклонялся, будто пытаясь сохранить личное пространство, которого у него и так почти не было. Его плечи были напряжённы, шаги осторожны, а длинные пальцы то и дело теребили край шарфа, будто это помогало ему не раствориться от дискомфорта. Но Теоретика это ничуть не смущало. Ни малейшим образом. — Скажите, а ваша мутация — врождённая? — почти выпалил он, подаваясь вперёд так резко, что едва не ткнулся носом в Евгения. — Я… это… не… — Евгений слегка заикнулся и отвёл взгляд, ускорив шаг, но тот же миг Виталий подстроился под его темп. — А может, это результат стрессового воздействия среды? — продолжил Теоретик неумолимо. — Или, быть может, вы представитель автономной парабиологической формы, которая— — Виталий, притормози, — хрипло сказал Сергей, который шёл чуть позади. — Жень сейчас вскипит и сожрёт тебя. Или я. Он сказал это с лёгкой усмешкой, но глаза его при этом следили за Евгением внимательно, слишком внимательно, как будто он боялся, что тот действительно может сорваться. Евгений бросил на Сергея короткий, благодарный взгляд — совсем крошечный, невесомый, но ясный. И этот взгляд был каким-то мягким. Почти робким. Сергей улыбнулся в ответ — чуть-чуть, уголком губ, так, чтоб никто кроме них двоих не заметил. Разумеется, кроме Виталия. — О! — вдохнул Теоретик, словно увидел редчайшее научное явление. — Межличностное взаимодействие между гостем и человеком! Это невероятно! Скажите, а— Евгений тихо застонал, больше от моральной перегрузки, чем от усталости. — Пожалуйста, можно не всё сразу? — прошептал он, и это прозвучало одновременно и грустно, и вежливо, и абсолютно отчаянно. Но Теоретик, разумеется, этого не услышал. — Невероятно! То есть у вас полноценная речь, эмоциональные реакции, эмпатическая ориентация! А скажите, вы чувствуете голод? Каким образом работает ваш обмен веществ? А если— — Виталий, ты сейчас его допрашиваешь, — заметил Валентин, обернувшись через плечо. — Он не подопытный. Он живой… Он хотел добавить «человек», но замялся, кашлянув в кулак. Евгений, услышав это, чуть опустил голову. Его бледно-голубая кожа будто стала ещё бледнее. Он шёл, будто неуверенный в каждом шаге. Сергей подошёл ближе — настолько, что его рука ненавязчиво задела плечо Евгения. Случайность или нет — неизвестно. Но Евгений едва заметно расслабился. — Виталь, — мягко, но твёрдо сказал Сергей, — дай ему прийти в себя. Он не твоя лабораторная крыса. — Но я же просто… — Теоретик развёл руками, искренне не понимая, почему его гениальный научный диалог вдруг вызывает такое сопротивление. — Я хочу лишь разобраться! — Он тоже пытается разобраться, — тихо сказал Евгений, не очень уверенно, но искренне. Теоретик же, довольный тем, что никого не довёл до истерики, отступил на шаг в сторону и зашагал рядом, время от времени всё же бросая на Евгения взгляд, полный восхищения учёного, которому подарили живую разгадку. А впереди уже виднелась закусочная, как единственное убежище среди хаоса — со своими скрипучими дверями, запахом подгорелого масла и светом, который, казалось, всегда был чуть слабее, чем нужно. И все шли туда, каждый с разными мыслями: — кто в страхе, — кто в восторге, — кто… в странном, теплом волнении, которое только начинало прорастать. Особенно у тех, кто шёл плечом к плечу. Закусочная встретила их тяжёлым запахом старого жира, кислого кофе и сырости, будто стены здесь слишком долго слушали чужие страхи и впитали их до последней щели. Лампа над входом мигнула, словно от неожиданности, а затем жалобно загудела. Все расселись по столикам — осторожно, будто боялись, что старые деревянные стулья сейчас сами начнут рычать. Татьяна села ближе к окну, нервно дёргая рукав свитера. Настя уселась на край стула, скрестив руки, словно готовая в любой момент вскочить и сбежать. Сергей же сел так, будто заранее готовился держать оборону. Евгений постарался занять самый неприметный угол, но не тут-то было. Виталий уселся рядом с ним — так близко, как будто они знакомы уже лет десять, а не десять минут. Он выудил из кармана ручку, щёлкнул ею с характерным «клик», как выстрел, и… начал сосредоточенно писать прямо на собственной ладони. Причём делал он это с видом хирурга, проводящего тончайшую операцию. Сергей медленно повернулся, прищурившись. — Ты чё делаешь? — спросил он. В его голосе звучало всё: удивление, подозрение, раздражение… и капля усталости от происходящего безумия. Виталий даже не поднял головы. — Записываю наблюдения, — серьёзно произнёс он, размашисто выводя какие-то каракули. — У меня закончились нормальные листы. Да и руки всегда со мной — удобно, знаете ли. Сергей моргнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Виталий кивнул, увлечённо процарапывая ручкой новую строчку. — «Субъект Г — пониженная температура кожных покровов, высокая реактивность, необычные зрачки» Евгений вздрогнул, прижимая шарф к горлу, будто от этих записей ему стало холоднее. Сергей фыркнул. — Ну ты, блин, уникальный экземпляр. — Спасибо, так мне часто говорят, — улыбнулся теоретик, совершенно не понимая сарказма. В этот момент стул под ним жалобно скрипнул, будто протестуя против нагрузки идей, мыслей и лишнего веса ручки на руке. Виталий машинально поджал ноги, и скрип стал ещё громче. От напряжения кто-то хихикнул — нервно, истерично, почти жалко. Даже Дэниэль, который стоял, придерживая бок, покачал головой и пробормотал что-то на грузинском, похожее на «господи, это кошмар». Валентин же устало потер переносицу: — Виталий… пожалуйста, только не делай пометки на лице. Мы и так людей уже напугали. — О, да я… — теоретик поднял взгляд, как будто только что осознал, что на самом деле сидит среди живых людей, а не в фантастическом отчёте. — Простите. Я сейчас очень взволнован. — Это мы заметили, — буркнул Сергей. В это время закусочная будто затаила дыхание. За окном сгущались тени деревьев, словно осторожно подползали ближе. Внутри все сидели, скованные страхом и непониманием: одни впервые сюда попали, другие уже знали, что их ждёт. А между ними, посреди стола, сидел Виталий с исписанными руками, как живой блокнот, и делал вид, что всё совершенно нормально. — Ладно, — наконец сказал Сергей, наклоняясь ближе, — если ты начнёшь писать на чужих руках — я тебя прибью. Просто, чтоб ты знал. Виталий расправил плечи и с невозмутимым видом ответил: — Только если это не будет чрезвычайно важное наблюдение. Сергей закатил глаза так сильно, что, казалось, видит собственный мозг. Евгений тихо опустил взгляд… а затем едва слышно хмыкнул. Сам чуть-чуть. Почти незаметно. И это, как ни странно, разрядило воздух сильнее любого генератора света. Пара — тот самый крепкий мужчина в коричневой клетчатой рубашке и его жена — сидели так близко друг к другу, будто мир вокруг них грозился вот-вот развалиться, и единственное, что держит всё в куче, это их плотное, почти цепкое обнимание. Муж обхватил её за плечи, женщина же сидела совершенно неподвижно, словно статуя из серого камня. Только пальцы сжимали ремень сумки так сильно, что костяшки побелели. Её глаза, большие, зелёные и настороженные, стояли, как у животного, оказавшегося посреди дороги под светом фар. Лариса, слегка наклонившись вперёд, наблюдала их с искренним интересом — как будто рассматривала редкую птицу, которую надо понять, прежде чем она улетит. Её собственная внешность — серебристые волосы, странная аура — делала контраст ещё сильнее. — А она у вас всегда такая молчаливая? — тихо, но с оттенком любопытства спросила Лариса. Муж тут же сжал плечи своей супруги сильнее, будто защищал её от ненужного внимания. — Она у меня скромная, — сказал он, с гордостью, как будто жена — это драгоценная ваза, которую он хранит от всех, включая собственную тень. Женщина продолжала молчать, выражение лица у неё было такое, будто она вот-вот скажет: «Если меня ещё раз спросят, я испарюсь на месте»… но, конечно, ничего не сказала. Лариса слегка приподняла бровь. — Оу, — протянула она с мягкой улыбкой, в которой звучало сразу и понимание, и лёгкое удивление. — Прямо жемчужина. Сергей тихо фыркнул, прикрыв рот ладонью, чтобы это не выглядело слишком грубо. Мужчина же, напротив, воспринял слова буквально и расправил плечи ещё сильнее. — Да, она у меня такая, — сказал он с такой гордостью, будто Лариса случайно заметила его коллекцию наград. — Скромная. Будто ангел. Не любит говорить… Зато слушает отлично. Жена слегка повернула голову, бросив на мужа взгляд, который можно было прочесть как: «Нестрашно ли тебе врать при свидетелях?» Но и это она сделала молча. А за столом воцарилось странное сочетание напряжения, тишины… и едва заметного смешка, пробежавшего по лицам нескольких жителей. Даже Евгений, сидевший чуть в стороне, бросил короткий взгляд в их сторону — усталый, но какой-то мягкий. Нервное ощущение, витавшее в воздухе, будто на секунду смягчилось. И тут в тишине отчётливо заскрипел стул — Виталий, как всегда, повернулся, чтобы записать на руке очередное наблюдение: «Супруга №3 — выраженная социальная интроверсия. Возможно, травматический ответ или… характер». Лариса едва слышно хихикнула, а женщина… продолжила молчать. Но теперь уже не из напряжения — а скорее из немого вопроса: «Куда я, чёрт возьми, попала?» Бородатый мужик сидел чуть поодаль, но это «поодаль» не спасало атмосферу — было ощущение, что он заполняет собой всё пространство закусочной своей массивной фигурой, запахом влажной земли, въевшейся в одежду, и тяжёлым, хищным взглядом. Он не просто смотрел на Евгения — он сверлил его глазами, как будто пытался прожечь в нём дыру. Тёмные густые брови были сведены так сильно, что напоминали одну сплошную линию. На плечах его грязной красной фланели висело ружьё — и это придавало каждой секунде опасный, звенящий оттенок. Евгений сидел чуть склонив голову, будто хотел спрятать шею в воротник куртки, как черепаха. Он чувствовал этот взгляд. Он чувствовал любое агрессивное внимание — от человеческого в том числе. Но не шипел, не отводил глаза — просто терпел, как всегда. Только пальцы под столом дрожали, нервно сцепляясь друг с другом. Сергей заметил, как напряжение сгущается, и наклонился к Евгению: — Ещё чуть-чуть, и он тебя взглядом трахнет до смерти, — пробормотал он тихо, чтобы слышал только Женя. У Евгения дрогнул уголок губ. Совсем чуть-чуть. Бородатый же сидел, будто вот-вот вскочит. Его руки, крепкие, широкие, лежали на столе, но одна неуловимо тянулась ближе к ремню ружья. — Эй, — сказал Сергей громче. — Мужик, ты чё его так рассматриваешь? Он тебе автограф что ли должен? — Это чудовище, — рявкнул тот. Голос его прогремел по закусочной, как выстрел. Все вздрогнули. Даже Лариса прекратила разглядывать руки Виталия. — Он не человек! — продолжал мужик, зло ткнув пальцем в сторону Евгения. — Вы тут совсем, что ли, ебанулись? Как можно позволять такому сидеть с вами за одним столом? Он же… он же… Он замолчал, потому что Евгений поднял на него взгляд. Спокойный, тёмный, совершенно нечеловеческий. Бородатый отшатнулся, будто ожидал, что тот сейчас прыгнет. — Он же монстр! — выдавил он. — Ну, технически — да, — сказал Сергей. — Но он наш монстр. Понимаешь? Евгений едва заметно посмотрел на Сергея — коротко, будто этот защитный выпад задел что-то тёплое внутри. Бородатый зло фыркнул: — Я не буду сидеть в одном помещении с… этим. — Выйдешь — сожрут, — сказал Сергей. — Прям на пороге. Не успеешь даже «мам» сказать. — Пусть попробуют, — рявкнул мужик, толкая стул. Стул жалобно скрипнул, словно понимал, к чему идёт дело. Виталий, не отрывая ручки от кожи, произнёс с интересом: — Какая потрясающая демонстрация страха, агрессии и отрицания в одном лице. Удивительное сочетание. — Да заткнись ты, — буркнул Сергей, не глядя. Евгений тихо, почти неслышно прошептал, глядя на ружьё: — Пожалуйста… не делайте резких движений. Бородатый снова вскинулся. — Он ещё и говорит? Да чтоб меня! — О, да он у нас вообще мастер слов, — сказал Сергей. — Иногда даже шутит. Правда, не специально. Евгений чуть нахмурился. Бородатый перевёл дыхание, ружьё скрипнуло под его рукой. Он снова уставился в эти чёрные, кошачьи глаза. Как они вообще могут сидеть рядом с чудовищем!? Как будто это… нормально. Но самое странное было другое. По его лицу впервые пробежала тень сомнения. Словно он не понимал — почему никто кроме него не кричит, не прячется, не бежит. Почему этот «монстр» сидит тихо, сжав плечи, словно ему самому страшно. Почему этот высокий, обнаглевший мужик защищает его. И почему, чёрт возьми, на секунду ему показалось, что эти двое… похожи на людей, которые держатся друг за друга. Но он тут же отбросил мысль. Слишком пугающе. — Я всё равно за ним присмотрю, — пробормотал он, сжимая ружьё так, что костяшки побелели. Сергей наклонился к Евгению и тихо сказал: — Ну вот. У тебя новый фанат. Поздравляю. Евгений закатил глаза. Очень по-человечески. Закусочная, ещё полчаса назад гудевшая как улей, теперь будто застыла под толстым стеклом тревоги. За окнами уже начинал темнеть лес — он словно приближался, нависал, прислушивался. Валентин сидел, сцепив руки, в которых ещё дрожала отголосками потеря — и вина, и усталость, и что-то почти отцовское. Он постарел за последние часы: седина казалась белее, а морщины — глубже, будто кто-то прошёлся по лицу ножом и отметил каждую эмоцию. — Да уж… — выдохнул он, подперев щёку. — Из-за всей той суматохи… теперь придётся отложить похороны Алёны. Последнее слово повисло в воздухе, как лампочка, вот-вот готовая взорваться. Некоторым стало даже стыдно дышать. Но только не Насте. Она вскинула взгляд так, будто Валентин лично предложил закопать её надежды рядом с Алёной. — Ну нет уж! — резко, громко, с огнём, который в её четырнадцать лет выглядел почти угрожающе. — Не вздумайте! Она отбросила голову назад, волосы вспыхнули рыжим пламенем, глаза налились красным — не от злости, а от того болезненного чувства, которое она привыкла скрывать за зубами и угрозами. Руки сжались в кулаки, на разноцветных ногтях дрогнул свет. Валентин моргнул. Затем ещё раз. Мужчина знал, как перевязывать раны, но вот с подростковыми эмоциями… здесь даже бинтами не отделаешься. — Я понимаю тебя… — начал он осторожно, настолько осторожно, как будто держал кипятильник за голый провод. — Понимаю. Но нам нужно проконтролировать эту толпу. Иначе ночью… нам всем конец. Он закончил шёпотом. Как будто боялся, что ночь услышит раньше времени. Настя в мгновение стала похожа на кошку, которой под нос поднесли лимон: растерянная, сердитая, уязвимая — всё одновременно. — А может, — прошипела она, — это вы просто боитесь? Боитесь, что пока мы будем заниматься Алёной, монстры вас цапнут за седую задницу? Она ткнула пальцем в сторону окна, откуда уже полз тот самый липкий вечер. Сергей, сидевший рядом и пытавшийся не вмешиваться, глухо хмыкнул, будто поперхнулся воздухом. Евгений рядом чуть заметно вздрогнул, пряча лицо в воротнике куртки. Лариса глубоко вдохнула — наверное, чтобы вспомнить, что она верит во вселенские знаки, а не в то, что подростки реально могут убить словом. Валентин, к своей чести, не сорвался. Вздохнул так тяжело, что казалось — он выдохнул весь оставшийся оптимизм. — Бояться — это нормально, Настенька. — Голос дрогнул, но стал тверже. — Но если мы не удержим людей вместе… никто не доживёт до утра, чтобы кого-то хоронить. Ни Алёну, ни нас самих. Настя прикусила губу. Ноздри дрогнули. В глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но она, конечно, тут же его утаила, будто преступление. — Ладно, — буркнула она. — Но только из-за того, что я не хочу, чтобы эти идиоты убегали куда попало. Ещё придётся вытаскивать их кишки из веток. Сергей тихо, почти гордостью выдохнул: — Вот. Уже взрослая. — Тебя не спрашивали! — рявкнула Настя, но уголок её рта всё-таки дрогнул. И атмосфера напряжённости хоть на миллиметр, но ослабла. Словно закусочная тоже выдохнула. Хоть где-то в городе это сегодня произошло. И на фоне всего этого — Дэниэль, внезапно оживший так сильно, что казался выбивающимся из общей мрачной палитры, как яркое пятно краски на старой фотографии. Напротив него сидел мужчина — тот самый, которого он когда-то любил. Лицо Дэниэля вспыхивало словно лампочка, которую отключили от общего города и включили напрямую к сердцу. Глаза сияли влажно, брови подрагивали, а пальцы нервно сжимали край стола. Стоило мужчине заговорить на грузинском, как у Дэниэля чуть подбородок не дрогнул. — როგორ ხარ? — спросил мужчина, его голос был мягким, как тёплый хлеб. — მეგონა, რომ აღარასდროს გნახავდი… — прошептал Дэниэль, задыхаясь между слов. Их грузинская речь заполнила комнату чем-то музыкальным, почти интимным, будто дуэтом вспоминали старые раны и старые мечты. Люди украдкой смотрели на них, но как-то с опаской — словно боялись потревожить чью-то хрупкую судьбу. Сергей, сидевший неподалёку с видом человека, которому внезапно дали субтитры, но не на том языке, начал ерзать. Он моргнул. Потом нахмурился. Потом надулся. И наконец не выдержал: — Эй! Совесть имейте! — сказал он громко, бросив на них укоризненный взгляд. — Я хоть и хреново английский знаю, но хоть немного понимаю. А тут вы хрен знает о чём балакаете! Хоть подписями снабжайте, что ли. Валентин тихо потер переносицу, как человек, который видел в своей жизни достаточно крови, но не готов терпеть ещё и подобные диалоги. — Сергей, — произнёс он с тяжёлым вздохом, — тебе обязательно надо подслушивать чужие разговоры? — Я не подслушиваю, — огрызнулся Сергей. — Они подговоривают прямо у меня перед носом! Где-то за столиком Настя едва заметно нахмурилась. Что именно она почувствовала, трудно было определить: смесь обиды, раздражения и чего-то острого, щемящего. Она отвела глаза, будто боялась поймать собственное отражение в чужой радости. «Кому он улыбается так?» — мелькнуло у неё. «И почему вообще так… светится?» Она сжала лямку рюкзака, как будто защищалась от мыслей. Татьяна, наоборот, смягчилась. Казалось, даже её осунувшееся лицо на мгновение осветилось тёплым, почти материнским пониманием. — А я рада за него, — тихо сказала она, глядя на Дэниэля. — Он будто забыл, что у него шов на боку. Валентин фыркнул. — Да, забыл, — пробормотал он, — и я теперь сижу и нервничаю, что он опять его раздерёт этим своим… влюбчивым энтузиазмом. В этот момент Дэниэль, услышав их, резко повернулся: — რამე თქვით? Но увидев смесь лиц — ревнивых, уставших, обеспокоенных и слегка насмешливых — только виновато улыбнулся, как человек, который случайно включил прожектор в тёмной комнате. А закусочная снова наполнилась странной, вязкой тишиной — такой, от которой мурашки бегут по спине, но где-то внутри теплеет, потому что даже среди ужаса кому-то удаётся найти своё маленькое, хрупкое счастье. *** Ночь опустилась на городок не как привычная тьма, а как плотная, вязкая завеса, от которой становилось трудно дышать. Казалось, воздух вокруг застывал, становился густым, маслянистым — будто сама ночь сползала по стенам, заглядывала под двери, искала щели. В закусочной погасли последние огни свечей, стекло окон отражало лишь тусклые силуэты людей внутри. Напряжение висело над их головами так ощутимо, что каждый слышал собственный пульс. Первой услышала Лариса. Она резко подняла голову, её глаза расширились, зрачки сжались до тонких точек. — Тихо… — прошептала она, хотя в комнате и так никто не говорил. — Они здесь. Сергей, сидевший ближе всех к окну, наклонился, чтобы лучше услышать. Снаружи раздался едва уловимый хруст — будто тонкие сухие ветки ломались под чьими-то мягкими, слишком лёгкими шагами. — Чёрт, — выдохнул он, и звук его голоса будто отскочил от стен. Дэниэль, до сих пор вполголоса разговаривавший с возлюбленным, резко обернулся к окнам, глаза расширились, а пальцы дрогнули, будто он хотел спрятаться за собственными руками. С улицы донёсся тихий, вежливый стук. Не громкий — нет. Такой, каким стучатся соседи, если просят соли. Но внутри от этого звука всё оборвалось. — Нет! нет-нет-нет! — прорычал бородатый мужик, и рука его непроизвольно легла на ружьё, будто оно могло стать амулетом. Валентин направился к окну — медленно, осторожно, словно подходил к хищнику, которого нельзя разозлить одним неверным шагом. Он наклонился, заглянул — и замер. За стеклом стояла женщина. Красивая, идеальная, как встарь нарисованная открытка. Улыбка — ослепительная, до дрожи ровная. Глаза — большие, тёмные, слишком блестящие. Кожа — чистая, гладкая… и неподвижная. — Добрый вечер, — произнесла она, не открывая рта. Голос будто просочился сквозь стекло, как дым. — Вы не откроете? Валентин инстинктивно отпрянул. Слишком хорошо он знал, что её тело на самом деле делает сейчас в темноте: как руки стукаются в стекло не под тем углом, как шея чуть вытягивается, как улыбка может растянуться до невозможного. — Они… повсюду… — прошептала Настя, взгляд метнулся к другому окну. И действительно — едва кто-то повернулся, мир за пределами стекла словно оживал. Там — мужчина в костюме 60-х, улыбающийся до судорог. Там — девочка с идеально расчёсанными локонами, держащая в руках мёртвую птицу. Там — тот самый Бледный, стоящий чуть дальше, но с улыбкой, разделяющей лицо надвое, словно он уже представлял, как войдёт внутрь. В закусочной разом зашипели вдохи. — Окна все закрыты? — спросил Сергей резким шёпотом. — Да, да… вроде да, — Валентин ощупал рамы с такой скоростью, будто его руки жили отдельно и сами выбирали жизнь. — Вроде? — рявкнул бородатый. — ЧТО значит «вроде», блять?! — Это значит, что они, — Лариса медленно подняла руку и указала на стекло. — Уже смотрят. И правда — каждый гость теперь стоял как можно ближе, лица почти упирались в стекло. Пальцы — длинные, бледные — мягко касались рам. Улыбки увеличивались, будто их щёки тянули невидимые нити. Евгений, до этого сидевший с видом человека, которому больно даже дышать, внезапно напрягся. Его пальцы сжались в кулаки, глаза стали чёрными, глубже, чем сама ночь. Он выглядел так, будто хочет встать между всеми и опасностью — или между собой и собственным инстинктом. Сергей заметил это, коснулся его плеча. — Эй, спокойно. Я тут. — Тихие слова, но сказанные твёрдо. Евгений едва заметно качнулся к нему, будто цеплялся за звук его голоса. Снаружи снова раздался стук. Сильнее. Ровный. Настойчивый. — Откройте. Мы просто хотим поговорить, — произнес кто-то снаружи, почти ласково. Все внутри замолчали, как будто их дыхание стало запретным. Ночь давила. Гости улыбались. А стекло — тонкое, крошечное стекло — отделяло живых от того, что жадно ждало за ним. И никто не был уверен, выдержит ли оно до утра. Бородатый резко встал, стул под ним скрежетнул так громко, что все вздрогнули. Его глаза блестели от злости и паники, а рука уже намертво сжимала ружьё. — Да ну нахер! — рявкнул он так, что Татьяна прикрыла уши. — Вы тут сидите, вместо того, чтобы поубивать уродов! Валентин поднял руки, пытаясь его остановить. — Их не убить пулями, мы уже— — Заткнись, старик! — ружьё мгновенно оказалось направленным ему в грудь. — Любое животное можно убить оружием. Уж я-то знаю, будучи охотником! Валентин бледнел, но стоял твёрдо. — Откроешь дверь — подвергнешь всех опасности! Дэниэль, сидевший на табурете, заметил движение в толпе. Его возлюбленный — тот самый молодой человек — схватился за голову. — Вот чёрт… — простонал он, понимая, что сейчас будет. Бородатый не слушал никого. В его голове уже созрел один-единственный план: убить всех тварей — даже если это последняя ошибка в его жизни. Он сорвался к двери. — Стой! — крик Сергея был почти звериным. Но уже поздно. Щёлк. Замок повернулся. Дверь резко распахнулась наружу. И вместе с порывом холодного ночного ветра в щель разлилась тьма, словно живое чёрное масло, а в этой тьме — улыбки. Гости стояли совсем близко. Нереально близко. Их лица не изменились — те же приветливые, неестественные, трескучие улыбки. Лица, растянутые так сильно, что казалось: кожа вот-вот порвётся. — Ну здравствуй… — сказала женщина у порога. Бородатый не дал им сделать шаг. Он поднял ружьё и выстрелил. Грохот был оглушительным. Девочка-гость отшатнулась, но не упала. Пуля вошла в её лоб и исчезла так же, как исчезает капля в воде. Она медленно наклонила голову. Скрипнула шеей. И улыбнулась шире. — …Это было невежливо. Бородатый побледнел, но успел выстрелить ещё раз, и ещё — три, четыре хлопка подряд. Пули входили в их тела, будто в воздух, не оставляя ран, не причиняя вреда. Гости просто стояли… и смотрели. А потом — двинулись. Девочка прыгнула вперёд, ловко, как кошка. Мужчина в костюме шагнул следом. Ещё двое — вытянули руки. — НЕТ! — успел выкрикнуть бородатый. Их пальцы сомкнулись на нём. Шкура у гостей была ледяной и сухой, как у мумии, но сильнее любой стали. Они схватили его так, словно знали, как именно ломается человеческое тело. Раздался первый хруст. Плечо бородатого выгнулось назад, как ветка дерева. Он закричал — высокий, почти детский крик. Его втянули наружу — в ночь. В тьму. Сергей рванулся: — ТВОЮ МАТЬ! — и бросился закрывать дверь. Но один из гостей — мужчина с идеально гладкими волосами — уже тянулся к нему, пальцы длинные, как ножницы. Его рука почти схватила Сергея за лицо. Почти. В этот миг возле Сергея возник Евгений — как будто вынырнул из воздуха. Его глаза вспыхнули густой чернотой, губы дрогнули, и он издал низкое, чужое рычание. Он оттолкнул гостя. Не просто толкнул — будто в нём на секунду проснулся тот же инстинкт, что царил по ту сторону окна. Гость отлетел на шаг назад, улыбка дрогнула, изогнулась странно — словно его интересовали не те, кого они рвали, а сам он — Евгений. Сергей, ошеломлённый, схватил дверную ручку. — ЖЕНЯ! ГОНИ ВНУТРЬ! Евгений рванулся обратно, и Сергей захлопнул дверь. В ту же секунду в неё врезались чьи-то ладони — мягко, но настойчиво, как вежливый стук соседа. Ба-бум… ба-бум… Снаружи слышался хруст костей бородатого мужчины, его крики стали хрипами, а затем — глухим, влажным звуком, будто рвали мокрую ткань. Настя закрыла уши и сжалась. Лариса тихо прошептала молитву. Валентин закрыл глаза, понимая, что предупреждал — и его не послушали. Дэниэль прижал своего парня к себе, чувствуя, как тот дрожит. Евгений стоял, тяжело дыша, взглядом прикованный к двери, будто слышал все движения тех, кто снаружи. Сергей опёрся на дверь так, словно держал собой всю реальность. — …Мы закрыты, ублюдки… — выдохнул он, дрожа. А снаружи прозвучало нежное: — Вы откроете. Мы подождём. Мы всегда ждём. И улыбки — но их уже не видно — всё равно чувствовались через стены. Все затаили дыхание. Но один человек не пытался прятать дыхание. Виталий, наоборот, наклонился вперёд, как будто хотел расслышать каждый звук, словно боялся упустить деталь, которая может стоить ему целой теории. Его пальцы нервно сводились и расходились. Он уже автоматически потянулся к ручке на ладони, где было несколько торопливых каракулей, но ручку обронил на стол при толчке двери — и теперь искал её взглядом. Сергей заметил это. — Эй, ты чего там собираешься писать? — хрипло спросил он, ещё держась за замок. Виталий едва ли услышал. Он наконец нашёл ручку, схватил её, и тут же стал строчить по собственному запястью — так быстро, будто его мысли были быстрее движения руки. — Невероятно! невероятно! — шептал он, словно заклинание. — Это же контакт третьего… нет, даже четвёртого рода. Устойчивые феноменологические формы, стабильные проявления взаимодействия с физической материей, отсутствие повреждений от кинетических снарядов! — Ты что, серьёзно!? — Настя посмотрела на него как на сумасшедшего. — Там человека только что разорвали! — Вот именно! — глаза Виталия вспыхнули. — Потрясающее проявление. Ошибка охотника, конечно — но какой экспериментальный материал! Возможность понаблюдать, понять! — Ты больной? — хрипло спросила Татьяна, прижимая ладони к уху, пытаясь отгородиться от жуткого шёпота снаружи. Но Виталий уже был глубоко внутри своей собственной Вселенной. В той, где страх уступал место чистому голоду познания. Он поднялся со своего места, тихо, медленно, будто боялся спугнуть собственную мысль. Шагнул ближе к окну — но не вплотную, нет, он был не безумен — и выглянул через щель между жалюзи. Его дыхание стало прерывистым. На улице стояли гости. Десятки. Каждый — по-своему идеальная модель ужаса. Одни пристально смотрели на закусочную, будто слушали биение сердец внутри. Другие поднимали руки и мягко гладила стекло, словно оно было кожей. Третьи улыбались так широко, что казалось, рот может лопнуть. Виталий не моргал. — Убери свои глаза от окна! — резко сказал Сергей. — Хочешь, чтобы они тебя приметили? — Но это же… — Виталий только сильнее вцепился пальцами в подоконник, — это же невероятная возможность! Я должен всё понять. Я обязан! Валентин, стоявший рядом и всё ещё бледный после расправы над бородатым, посмотрел на него с тревогой. — Вы хотите понять их? — Конечно! — Виталий повернулся к нему, и в его глазах блестело почти болезненное восхищение. — Это же величайшая загадка на планете! Может, даже вообще вне планеты. Место, которое нарушает все известные нам законы физики, биологии, топологии, психологии! Он резко шагнул к Валентину и схватил его за рукав. — Вы понимаете, доктор? Это не просто ловушка. Это — лаборатория! Это — экспериментальная зона. И мы внутри неё! — Да уж, — пробурчал Сергей. — И хотелось бы знать, кто, блять, поставил над нами этот эксперимент. Виталий усмехнулся — нервно, слишком тихо, слишком широко. — Я выясню. Я выясню всё. Теперь, когда я увидел их, у меня нет ни малейшего сомнения… Я найду разгадку. Его голос дрогнул, словно он говорил о любви всей своей жизни. А глаза снова метнулись к окну — туда, где стояли существа, которые улыбались слишком долго. Страх, отчаяние, ужас — всё застыло вокруг, как густой воздух. Но внутри этого — один человек — впервые по-настоящему ожил. Сергей сидел, положив локти на колени, уставившись в дальнюю стену так, будто на ней мог появиться ответ на все вопросы. Лицо его было мрачным, тени под глазами выглядили глубже, чем обычно. На миг он сжал губы, словно пытаясь удержать внутри излишне тяжёлую мысль. — Новая головная боль у нас появилась, — произнёс он наконец, выдохнув так, будто эта фраза сама по себе была кирпичом. — С его теориями, вопросами... Он тут ещё мозги нам выкрутит. Голос у Сергея был низкий, уставший, но при этом злой не на Виталия — злой на ситуацию. На то, что городок опять подкинул им новую непонятную фигуру, как будто недостаточно было чудовищ, смерти и жутких ночных теней. Евгений сидел рядом — почти вплотную, так, что их локти время от времени едва касались. Он выглядел ещё более бледным, чем обычно, шарф неровно намотан, пальцы слегка дрожат. Казалось, он сжимается внутрь себя, пытаясь удержать тепло, которое неизбежно ускользало. Он повернул голову к Сергею медленно, глаза-чёрные провалы чуть сузились. — Ты чего? — спросил он тихо, почти шёпотом, но в голосе слышалась тревога. Не раздражение, не осуждение — именно тревога. Сергей вздохнул, прикрыл глаза ладонью, потёр виски. — Я устал, Жень, — пробурчал он, и прозвучало это почти признанием, почти слабостью, которую он обычно никому не позволял видеть. — Весь этот цирк... Он на секунду осёкся — будто не знал, продолжать ли. Евгений чуть наклонился к нему ближе, так, что его плечо осторожно коснулось Сергеевого. Контакт был лёгким, хрупким, но ощутимым — словно что-то тёплое врывалось в этот холодный мир, в эту бесконечную борьбу за выживание. — Днём поспать мне нужно, — сказал Евгений, стараясь говорить ровно, но голос всё же дрогнул. — Сил нет. Он не пытался пожаловаться — скорее просто констатировал факт, как будто заранее оправдывался за то, что не сможет держаться на ногах. Но в словах всё равно слышалась скрытая просьба: не отталкивай… не сейчас. Сергей обернулся к нему и впервые за весь разговор поднял взгляд. Их глаза встретились — серые, уставшие, и чёрные — бездонные, болезненно честные. Сергей мягко хмыкнул, но в этом хмыканье было больше тепла, чем раздражения. — Да видно, что нет, — тихо сказал он. — Ты сейчас как лист шелестишь. Ещё немного — и ветром унесёт. Евгений отвёл взгляд, но уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, а намёк на неё, слабый, почти несмелый. Молчание между ними стало плотным, почти ощущаемым, но уже не давящим — скорее тёплым, согревающим под рёбрами. Снаружи, за стенами, город был всё тот же: жестокий, мёртвый, холодный. Но здесь, в этой маленькой комнате, тишина становилась иной. Сергей медленно поднял руку — словно сомневаясь, позволено ли ему это — и аккуратно тронул Евгения за плечо. Просто жест — но от него у Евгения перехватило дыхание. Он даже перестал дрожать на секунду. — Поспишь, — сказал Сергей, уже более мягко, будто усталость сгладила его резкие края. — Днём я всё равно рядом буду. Если что — разбужу. И добавил, чуть тише, почти неосознанно: — Не переживай ты так. Евгений снова перевёл взгляд на него — медленно, будто страх мешал, но всё же смотрел прямо, не отводя глаз. Его чёрные зрачки казались влажными, в них отражалось колеблющееся пламя свечи. И в этом пламени — тень чего-то тёплого, осторожного, давно забытого. — Спасибо, — прошептал он. Тишина тянулась до тех пор, пока её не разрезал яркий, слегка дрожащий, но решительный голос Дэниэля: — Guys, эм, ребята, I think нам надо поднять настроение чут-чут, да? Just a little bit. Он встал, потер ладони, будто собирался объявить концерт. Фиолетовые волосы упали на глаза, но он откинул их резким движением, расправил плечи, как артист перед выходом на сцену. Видно было: он нервничал, но азартно, по-доброму, как всегда — не боясь мира, который боялся его. — У меня есть новость хорошая. Very good news! — он сделал жест руками, как будто показывал всем невидимую коробку с подарком. — Я хотел бы познакомить вас со своим boyfriend. Лариса улыбнулась почти благословляюще: — О, сердечная энергия! Какой хороший знак! Татьяна опустила взгляд, но в уголках её губ появилось нечто напоминающее настоящую улыбку — слабую, дрожащую, но живую. Дэниэль поднял обе руки, будто успокаивая хор сомнений. — His name is Luke, — произнёс он с гордостью. Спина его выровнялась, голос зазвучал уверенно, как будто имя само по себе служило талисманом. На секунду наступила тишина. Все переглянулись. Первым нарушил молчание Сергей. Он откинулся на спинку стула, нахмурился и скривил губу в попытке осмыслить услышанное: — Лука чё ли? — сказал он так тяжело, будто это имя было ещё одним монстром, стоящим у двери. Сергеев голос был низким и тянулся напряжением, но в нём звенел оттенок живой, человеческой реакции — впервые за долгое время. Дэниэль фыркнул, закатил глаза. — Нет, noo! Not "Лука чё ли". Luke. L-u-k-e. Валентин негромко хмыкнул: — Ну хоть кто-то здесь находит личное счастье, пусть даже и в аду. Настя наклонилась вперёд, зрачки сузились: — Это тот самый, о котором ты рассказывал? Дэниэль резко замотал головой: — Да! Да! Человек! Normal human! Очень добрый, очень cute! Он вспомнил что-то, глубоко вдохнул, глаза чуть увлажнились. Лариса прошептала: — Аура его пусть будет чиста, если он от света. Виталий вскинул голову и начал было что-то теоретизировать, но увидев общий настрой, только прижал ладони к щёкам в задумчивом восторге. А рядом Сергей и Евгений сидели так близко, что их плечи касались всё чаще. Евгений смотрел на Дэниэля, но периферийным зрением ловил движения Сергея — тёплые, почти защитные. И Сергею казалось, что Женька дрожит чуть сильнее, чем минуту назад — и от холода, и от того, что разговор коснулся любви, которой у него самого никогда не было по-настоящему. Сергей наклонился к нему чуть ближе, накрыв его ладонь своей — крепко, но осторожно. — Не дрожи, — прошептал он так тихо, что никто не услышал. — Всё нормально. Из-за спины Дэниэля показалась голова. Он неловко поправил рукава, будто пытался прикрыть себя от взглядов, и едва слышно сказал: — Привет? Голос у него был тихий, как у человека, который тысячу раз мысленно репетировал это «привет», но всё равно сказал его не так. Дэниэль тут же засиял, буквально подпрыгнув от радости: — Вот он! This is Luke! My boyfriend! Он схватил Луку за руку так быстро, что тот едва не потерял равновесие и сделал шаг назад. Сергей приподнял бровь, посмотрел на парня сверху вниз, будто пытаясь понять, кто из них двоих сейчас более испуган: — Ну здравствуй Лука чё ли, — протянул он, отчего Настя хмыкнула. Лука неловко улыбнулся, уголки губ дрожали, как у человека, который пытается выглядеть уверенным, но получается у него только «не бейте меня, пожалуйста». — Просто Лука, — осторожно поправил он. — Ага, — Сергей кивнул, будто делал пометку на будущее. — Буду звать тебя Лук. — Пожалуйста, нет, — мгновенно попросил Лука, прижав ладонь к лицу. Настя, скрестив руки, смерила его любопытным взглядом — оценивающим, подозрительным и чуть-чуть ревнивым, будто сама не знала, чего от него ждать: — А ты хоть умеешь драться? — спросила она так, словно проводила собеседование на должность «выживший номер два». Лука заморгал. — Ну, я однажды ударился об шкаф… два раза… — Хватит, подходит, — серьёзно сказала Лариса, кивнув будто мудрый шаман. — Его дух аккуратен. Шкаф же тяжёлый? — Угу, — осторожно ответил Лука. — Дубовый. — Всё, — Лариса подняла палец, — значит, он сильный духом. Виталий, до этого молча наблюдавший за сценой, вдруг оживился, как будто увидел редкую форму жизни: — Это потрясающе! Новый человек! Новый объект исследования! Лука начал медленно пятиться, как кот, которого пытаются засунуть в переноску. — Дэниэль, — прошептал он, цепляясь за его рукав. — რა ხდება? — Они просто friendly. Немножко crazy, но friendly, — успокаивал его Дэниэль, приобнимая за плечи так, будто защищал от стаи голодных волков. Татьяна, всё ещё хрупкая и потерянная, первой предложила совсем простое: — Может присядете? Чтобы не трясло вас. Лука кивнул, сел, но сделал это так осторожно, будто стул мог взорваться. Евгений слегка дёрнул плечом, его чёрные глаза остановились на Луке. Лёгкое напряжение пробежало по нему, но он тихо ответил: — Он пахнет человеком. Лука смутился на секунду — фраза звучала слишком близко к интимной, но он промолчал. Дэниэль хлопнул в ладони: — Всё! Official introduction finished! Настя фыркнула: — Да мы-то не против. Лишь бы ты ночью не пытался нам жопы откусить. — Н-нет! — Лука побледнел. — Я вообще не ем никого! — Толька печение, — гордо добавил Дэниэль. — Да, — Лука кивнул. — Очень люблю печенье. Сергей тихо хмыкнул: — Ну всё. Нормальный парень. Печенье любит — значит свой. Он сидел, подпёрев голову кулаком, локоть скрипел по дешёвому пластиковому столу. Он выглядел так, будто в нём одновременно боролись усталость, раздражение и какая-то звериная тоска. Он шумно выдохнул, качнувшись на стуле: — Сейчас бы набухаться. Поругаться с кем-нибудь. Может, даже подраться. Слова его прозвучали так тихо и тяжело, будто он не разговор начал, а признание. Настя даже повернула голову, чтоб проверить — шутит он или действительно готов пробкой от бутылки кому-то глаз выбить. Валентин поднял бровь: — Мало приключений тебе? В голосе у него звучала сухая усталость — та самая, которой болят позвоночник и терпение одновременно. Сергей медленно повернул к нему голову, хмыкнул, но в хмыкании том не было ни веселья, ни бравады — только горькая, плотная, как глоток самогонки, тоска: — Валя, — он почесал щетину так, будто проверял, не поседела ли она за эти сутки. — За последние дни: меня чуть не сожрали, пришлось копать яму, нашли чёртов мешок с трупом, Евгений на меня шипит, девочка четырнадцати лет орёт, как мой батя пьяный, а с неба упал, блядь, автобус с каким-то ходячим блокнотом внутри. Он кивнул в сторону Виталия, который, уткнувшись в свои руки, торопливо записывал что-то вроде: «гости — поведенческая модель — агрессия / ???». — Так что да, Валя. Да. Мне мало приключений. Хочу стандартных: выпить, поругаться, быть мудаком, а не… — он взмахнул рукой в сторону окна, где за стеклом всё ещё маячили силуэты гостей, — этого цирка на костях. Настя тихо прыснула со смешком: — Хочешь стакан? Я могу налить воду. Сергей покосился на неё, как на человека, который предложил подмену крови яблочным соком: — Воду? Настя, ты меня ненавидишь? — Немножко, — честно ответила она и пожала плечами. В этот момент Евгений, сидевший рядом, тихо приподнял голову, будто только сейчас понял, что Сергей собирается «где-то поругаться». Он медленно отодвинул кружку с чаем, посмотрел на него своими тёмными глазами и тихо, едва слышным голосом сказал: — Если тебе очень нужно, я могу немного поспорить с тобой. Сергей аж моргнул. — Женя. Спасибо, конечно. Но ты споришь так, будто извиняешься за то, что существуешь. Евгений потупил взгляд, бледно-голубая кожа стала ещё более призрачной. — Это привычка. Настя закатила глаза: — Боже, ещё один романтик сюда подался… Валентин устало опустился на стул, потерев лицо: — Я клянусь, если кто-то ещё скажет, что ему скучно, я лично выдам его гостям. — Валя, — Сергей подался вперёд, пальцем уперевшись в стол, — я не говорил «скучно». Я сказал — «трезво». Это две разные категории отчаяния. — Разница небольшая, — проворчал Валентин. — Не спорю, — Сергей вздохнул. — Но раз уж мы тут все вместе, может хоть кто-то вспомнит рецепт самогонки? Лука тихо поднял руку: — Эм, я однажды делал сидр... Все обернулись на него так резко, будто он сказал: «Ребята, я знаю, как вызвать ядерный удар». Сергей медленно, опасно наклонился: — Парень, если ты сейчас скажешь, что можешь сделать алкоголь — ты наш лучший человек. Лука испуганно сглотнул. — Он тогда взорвался… — Нормально, — Сергей кивнул. — Значит, хороший был. Дэниэль, охватив Луку за плечи, встревоженно зашептал: — No, no, no, you are not making alcohol here, do you hear me, Luka? Татьяна тихо улыбнулась, впервые за долгое время: — Хоть кто-то взорвался бы не от грусти, а от сидра. Валентин неожиданно поднял голову: — Помню когда был на первом курсе… — начал он. Все переключились на него так резко, будто он объявил результаты теста ДНК. Валентин откинулся на спинку стула, поправил очки, и продолжил с таким видом, будто вспоминает нечто, что лучше бы и не вспоминать: — Мои одногруппники решили сделать водку из спирта и воды. Пауза. Сергей моргнул. — Валя, так нормальная водка и делается. — Вот именно! — Валентин поднял палец, как лектор, поймавший идеальный момент для кульминации. — Они-то думали, что открыли тайну вселенной. Сидят такие: «Мы — алхимики! Мы превзошли заводы! Мы гении!» А потом, — он устало вздохнул, — мы неделю лечили одного от химического ожога слизистой, потому что он подумал, что спирт — это «тот, что из кабинета, медицинский»… А это был технический. Настя прыснула, прикрывая рот ладонью: — Да ладно! — Честно, — Валентин поднял руки, — я не знал, что человек может говорить «аааа» неподряд шесть часов. Декан подумал, что он репетирует оперу. Сергей хохотнул, впервые за весь вечер искренне: — Ха! Ты хочешь сказать, что у вас на факультете даже бухать не умели? — И как ты вообще врач? — спросила Татьяна, слегка приподнимая брови. Валентин устало развёл руками: — По чистому чуду. Честно, я вот уверен: если бы Господь смотрел на наш поток — он бы подумал, что это шутка. Виталий, который до этого записывал на руках «гости: иммунитет к пулям», не выдержал и вставил: — Так! Подождите! То есть водку действительно делают из спирта и воды? — Он произнёс это так искренне поражённо, словно сейчас узнал, что солнце — это вообще-то звезда. Сергей стукнул кулаком по столу: — Боже, у нас теперь не только гости, но и новенький, который даже бухло не знает как делается! Лука тихо поднял руку: — Я тоже не знал. Дэниэль ткнул его локтем в бок: — აი, ამიტომ არ გაძლევ პივს! Евгений тихо хмыкнул, почти улыбнувшись. Почти. Настя же, оглядев всех, сказала: — Если мы все умрём, то хотя бы трезвыми. Это, конечно, победа. — Да, — Сергей провёл рукой по лицу, — такая себе победа. Мне вот всё больше кажется, что я в дурдоме, а не в кошмаре. В кошмаре хотя бы бухнуть дают. Татьяна мягко, но со странной усталой улыбкой произнесла: — Ну значит, если переживём ночь — расскажешь нам рецепт технического спирта, Валентин. Валентин фыркнул: — Я вам расскажу. Но только если обещаете не повторять. Сергей поднял пальцы, сложив их как на клятву: — Обещаю. Но если повторю — никому не расскажу. И все, даже Евгений, даже Лука — тихо, но живо, без истерики — засмеялись. Снаружи, за стеклом, гости медленно двигались вдоль улицы. Сергей смеялся громче всех: размахивал рукой, мотал головой, будто пытался отдышаться после долгого бега. — Господи, — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Водка из спита! Валентин, старик, ты меня окончательно добил. Валентин, покрасневший от смущения и собственного анекдота, попытался выглядеть серьёзно, но губы всё равно дрожали от неукротимого смешка. — Так это, я не участвовал, — оправдывался он. — Я предупреждал! Я говорил: ребята, не пейте, вы ослепнете! Но кто тогда слушал старосту? Идиотство человеческое беспредельно, — тяжело вздохнул Валентин и развёл руками. — Пили. Один даже сказал, что вкус «как у детства». Все взорвались новым приступом смеха — Настя чуть не упала со стула, Дэниэль хлопнул по колену, Лариса закатила глаза так высоко, будто собиралась увидеть потолок изнутри мозга. Сергей держался за живот, хрипя: — Ну всё, всё, хватит, я сейчас помру не от гостей, а от вашей «студенческой алхимии». Он снова попытался сказать что-то смешное — рот уже приоткрылся, дыхание сбилось, но смех вдруг оборвался, будто кто-то разом перекрыл воздух. Его лицо — ещё секунду назад живое, тёплое — резко изменилось. Морщины застыли, глаза расширились и, как у зверя, уловившего опасность, начали медленно смещаться в сторону. Плечи потеряли расслабленность, и всё его тело словно сковало судорогой. — Сергей? — тихо спросила Евгений, сидевший рядом. Его голос дрогнул: он мгновенно почувствовал что-то неладное — слишком хорошо умел чувствовать страх других. Но Сергей не ответил. Потому что услышал это первым. Тонкий, тихий, будто царапающий по внутренней стороне черепа. Звук. Неправильный. Липкий. Как будто его помещали не в воздух, а прямо ему на кожу. Ти-линь… ти-линь… Музыкальная шкатулка. Снова. Его дыхание сбилось. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону тёмного конца комнаты, где никого не было. Но теперь она была там. Шкатулка стояла на полу, раскрытая, и внутри. Двигалась. Балерина — выцветшая, перекошенная, изогнувшаяся новым и жутко неприродным изгибом — вращалась, словно кто-то незримый толкал её пальцем при каждом обороте. Скрип пружины звучал так, будто царапал металл о металл. Свет лампы дрожал, будто тоже чувствовал этот холод. — Сергей? — повторил Евгений, чуть громче, почти в панике. Но Сергей всё так же сидел неподвижно, как статуя. Ни один мускул не двигался. По лицу стекала тонкая струйка пота. Зрачки стали крошечными, как у человека, смотрящего прямо в смерть. А шкатулка продолжала играть. Балерина — крутиться. Тени — сгущаться вокруг неё, будто что-то огромного размера стояло за пределами света и смотрело, не мигая.