«Не засыпай»

Два дня прошли, но покой в городке так и не водворился. Напротив — что-то тёмное, липкое, едва уловимое стало ползти по домам, по людям, по ночам. Казалось, воздух сам стал тяжелее. Люди говорили тише. Дольше смотрели в углы. Спали мало — и плохо. Особенно Сергей. Он ходил весь день с каким-то измученным, настороженным взглядом, будто у него за плечами шёл кто-то невидимый. Он резко оглядывался на каждый звук, сжимал зубы, когда слышал ночной ветер, будто ожидая её. Балерину. Сначала — обычная музыкальная шкатулка. Затем — танцующая фигура, будто вышедшая из неё, тягучая, ломанная, как человек, которому движением управляет то, что никогда не видело человеческих тел. Все думали, что Сергей просто перенервничал, пока сами не стали замечать, что сон стал врагом. Кто-то ворочался всю ночь. Другие просыпались с криком. А однажды утром в клинику к Валентину постучали резко, отчаянно, будто кулаком вбивали панель внутрь. — Открыто! — крикнул хирург, поднимаясь из-за стола. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге стоял юноша — один из тех, что прибыли два дня назад на автобусе. Валентин замер. Парень дрожал так, что казался вибрирующим от холода. Его футболка была пропитана кровью — свежей, тёмной, блестящей. Руки тряслись, будто он держал в них чью-то жизнь, а теперь держать было нечего. Лицо — меловое, без капли цвета. Глаза — бездонные, стеклянные, как будто всё человеческое кто-то вычерпал. — Господи… — прошептал Валентин. — Сядь, ты сейчас упадёшь. Но парень не двигался. Он поднял взгляд — беспомощный, затравленный, полный той ужасающей истины, что вовсе не должна принадлежать двадцатилетнему. — Что произошло? — мягко, но напряжённо спросил Валентин, уже инстинктивно проверяя направление крови, пытаясь понять, ранение ли это или чужое. Губы парня дрогнули. Он не сразу смог говорить — рот открывался, но воздуха будто не хватало, как человеку, который видел слишком много за один миг. — Моя девушка… — он сглотнул, и по подбородку скатилась дрожащая слеза. — Она кричала во сне Голос сорвался, превратился в хрип. — Кричала так, будто её режут живьём. Я пытался её разбудить, держал за руки, тряс, звал её. Он судорожно вдохнул. — А потом, — его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу. — А потом её разорвало. Последнее слово прозвучало почти шёпотом — как будто само стыдилось быть произнесённым. — Прямо при мне, — выдохнул он. — Как будто невидимые руки тянули, и тянули, и тянули… Он затрясся сильнее, шагнул вперёд и схватился за Валентина, будто тот был единственным якорем в мире, который рушится. — Я держал её! — вскрикнул он. — Я держал, но я не смог, не смог… Валентин почувствовал, как его собственная кровь похолодела. Он был врачом. Он видел раны, смерти, несчастные случаи. Его ничем не удивить — так он всегда думал. Но сейчас лицо его побледнело так же, как у парня. Морщины на лбу углубились. Челюсть сжалась. — Всё хорошо, всё хорошо, — это автоматическое врачебное, привычное, но голос дрожал. — Ты в безопасности. Дыши, слышишь? Но внутри Валентина что-то сдвинулось. Если сон стал опасен. Что-то входит в сон. Оно может касаться людей. Может разрывать. Тогда никто в этом городке больше не в безопасности. Никто — даже те, кто не спит. Холод прошёл по его позвоночнику. И впервые за долгое время Валентин понял, что боится настолько, что больно дышать. — Мне нужно увидеть её тело, — выдохнул Валентин, чувствуя, как внутри всё опускается вниз ледяным грузом. Парень кивнул слишком быстро, слишком резко — будто боялся, что если не согласится сразу, то разобьётся на куски, как стеклянная статуэтка. Он сглотнул, горло дёрнулось. — Да, хорошо, — прохрипел он. — Пойдём. Голос его был тихим, надломленным — как у человека, в чьём доме только что случилось невозможное. Комната, куда они вошли, была тусклая, пропитанная запахом крови и ночной сырости. За окном свет бился о стекло тусклыми пятнами — рассвет лишь размывал тени, не рассеивая их. На кровати лежало тело. Точнее — то, что от него осталось. Разорванная девушка, будто что-то мощное и невидимое рвануло её в разные стороны, с хрустом и хрипом, задержанным в тишине. Кожа на руках была разодрана, словно она цеплялась за воздух, пытаясь хоть за что-то удержаться. Одеяло пропитано кровью до чёрных пятен. На лице — перекошенный последний крик. Сергей, Валентин, Виталий и тот самый парень стояли вокруг. Первым заговорил Виталий. Он замер, глаза расширились до предела — и даже очки не скрыли ужас, что плеснул в них. — М-Матерь божья… — прошептал он, почти икнув в конце. — Какой КОШМАР! Он зажал рот ладонью, отшатнувшись, будто запах крови сам прыгнул ему в горло. Сергей, стоявший ближе всех к телу, выдохнул резко, с едкой, горькой ноткой — но без шуток, без бравады. Глаза его сузились. — Теперь понял, в какой жопе мы оказались? — произнёс он низко, почти рыча. — Это тебе не теория. Это, блядь, жизнь. Или смерть. Виталий чуть не споткнулся, уставившись на Сергея. — Да я, — он сглотнул. — я понимаю, просто... — Просто раньше думал, что всё это можно рационализировать? — хмыкнул Сергей, хотя в голосе дрожала тревога. — Добро пожаловать в реальность. Валентин же не говорил сразу. Он стоял у кровати, опустив голову, руки его дрожали — так едва заметно, что внешне можно было бы списать на возраст, но было понятно: это страх. Чистый, вытрезвляющий страх. Он наклонился ближе, всматриваясь в раны, в неестественные разрывы, в отсутствие следов борьбы с кого-то. Только с самой собой — или с тем, кто тянул её изнутри. — Теперь, — тихо сказал он, тяжело выдыхая, — даже в домах, где висят талисманы, небезопасно. Он поднял взгляд на остальных. — Если это проникло в сон, если оно может воздействовать изнутри, — его голос стал туже, резче. — Мы имеем дело не просто с гостями. Это что-то новое. Виталий, бледный как мел, прижал кулак к груди, словно сердце пыталось вырваться наружу. — Но ведь талисманы нас защищали! — выдохнул он, словно надеясь услышать опровержение. — А теперь — может, больше нет, — ответил Валентин, закрывая девушке глаза. Этим жестом он признал то, что происходящее — не случайность. Это закономерность. Новая фаза ужаса. В углу комнаты стоял парень. Комнату будто разрезал его тихий, беспомощный всхлип. Он дрожал так сильно, что казалось, вот-вот рухнет. Спина скрючена, руки зажаты в кулаки — он в них ногти уже, наверное, вонзил до крови. Лицо мокрое, размытое, губы дрожат. — Она так кричала, — выдавил он шёпотом. — я держал её, я пытался! Сергей отвернулся на секунду — не от отвращения, а чтобы скрыть воспоминания в глазах, когда он вспомнил свою собственную потерю. Валентин подошёл к парню медленно, осторожно, будто боялся, что тот сломается от резкого движения. — Ты сделал всё, что мог, — мягко, но твёрдо сказал он. — Всё. Парень не верил — но услышал. Хоть немного. Комната стояла тяжёлая и мёртвая. Ни один из них не мог отвязаться от мысли: Если смерть приходит теперь даже во сне — куда ещё бежать? — Помогите мне убрать тело, — сказал Сергей глухо, так, словно слова сами давили ему на грудь. Его лицо было каменным, но в глазах — тот знакомый, едва заметный блеск неприятия: он знал, что нельзя привыкнуть к такому. Никогда. Валентин только кивнул, выдохнул и обхватил тело девушки за плечи — больше там и не за что было ухватиться. Виталий, бледный как мел, держал руки дрожащими, но всё же протянул их — помог, хоть и выходило неловко, будто он поднимал не тело, а собственный страх. Они переложили останки в небольшую металлическую тележку. Ржавые колёса противно скрипнули, будто возмущаясь, что на них снова везут мёртвых. Парень — тот, что обнаружил погибшую — стоял рядом, но не приближался. Он выглядел сломанным: плечи опущены, губы дрожат, глаза пустые. Он лишь смотрел на тело, как на последнюю связь между собой и человеком, которого любил. — Пойдём, — тихо сказал Сергей, взявшись за ручки тележки. Они двинулись к кладбищу. Воздух был густым, влажным, словно перед грозой, но грозы здесь не бывали — только те, что рвали людей на части. Каждый шаг по гравию звучал как удар лопаты о крышку гроба. У кладбища их встретил Андрей — тот, кого все между собой называли могильщиком. Он стоял у свежевскопанной могилы, опершись на лопату. Тёмные волосы до плеч, местами поседевшие, висели тяжёлыми прядями. Залысины делали его вид ещё более измотанным. В золотых зубах что-то мерзко блеснуло, когда он поднял взгляд. — Чего притащили? — спросил он хрипло, но почти деловито. — Что, напал кто-то из гостей? Сергей остановил тележку. Молчание на мгновение провисло между ними, будто воздух встал и перестал двигаться. Валентин выдохнул первым: — Проблема в том, что нет. Андрей вскинул брови. — Как это — нет? Виталий, до этого молча дрожавший, тихо вставил: — Она умерла во сне. Не просто умерла — её разорвало. Слово «разорвало» будто ударило по кладбищу. Даже вороны на ближайшем дереве смолкли. Андрей убрал лопату, подошёл ближе, посмотрел на накрытое тело. — Во сне, говорите, — буркнул он, и выражение лица у него стало каким-то тяжёлым. Словно он понял, что работа у него прибавится. — Значит, теперь и от этого защиты нет, — сказал он наконец. — Херово дело. Сергей тихо выдохнул, глядя на свежую землю: — Херовее некуда. Но, как обычно в этом городе, все знали — может быть ещё хуже. И, судя по тому, что произошло… уже становилось. А скрип тележки, что откликнулся эхом по пустому кладбищу, был похож на первый вдох следующего кошмара. Они стояли у свежей могилы, и воздух вокруг будто сделался плотнее, тяжелее. От влажной земли поднимался запах сырости и чего-то металлического — сладковатого, словно ржавчины или крови. Сергей опёрся руками о рукоятки тележки, будто только так мог удержать себя в реальности. Валентин стоял чуть сбоку, рассматривая друга пристальным, внимательным взглядом человека, который давно понял: что-то идёт не так, и это «не так» становится опаснее с каждым днём. Тишина тянулась, пока Валентин вдруг негромко, но предельно чётко произнёс: — А как насчёт твоих галлюцинаций? Сергей медленно поднял голову. Выражение у него было такое, будто его ударили по затылку. Он даже не сразу понял, что услышал. — Чё? Каких галлюцинаций? — голос звучал хрипло, оборванно. Валентин приблизился на шаг, но не слишком близко — осторожно, как врач, приближающийся к раненому зверю. — Ты уже два дня не спишь, — сказал он спокойно, но в этой спокойности чувствовалось что-то тревожное. — И ты сам говорил про шкатулку. Про балерину. Которая появляется, когда её быть не должно. Сергей отвёл взгляд, резко, дергано. На мгновение показалось, что он собирается уйти, просто развернуться и не отвечать. Но ноги будто приросли к земле. — Это не галлюцинации, — процедил он. — Тогда что это? — мягко, но настойчиво спросил Валентин. Сергей сжал пальцы. В голове всплыл тот звук — механический, тоненький, будто металлический голосок из детства, но таким детство никогда не было. Звонкое постукивание механизма, треск. Шкатулка, стоящая там, где он её не оставлял. И балерина… танцующая рывками, как сломанная кукла. Как живое нечто, притворяющееся игрушкой. Он сглотнул. — Обычно она появляется, — наконец выдавил Сергей. — Когда я один. Или когда думаю, что один. Слышу эту мелодию. И вижу её. Не всегда полностью. Иногда — только силуэт. Иногда — уголок глаза. Иногда — прямо перед собой. Валентин нахмурился. — Ты понимаешь, что это может быть— — Я понимаю, что я не схожу с ума, — резко перебил Сергей. — Я чувствую, как она смотрит. Как будто ждёт что-то. Или предупреждает. Слово «предупреждает» повисло в воздухе, неровное, страшное. Они оба замолчали. Вдруг где-то вдалеке щёлкнула ветка. Андрей тоже насторожился, подняв голову. Сергей вздрогнул, повернувшись на звук. На мгновение ему показалось — там, между рядами старых крестов, что-то мелькнуло. Маленькое. Белое. Как платье. Он моргнул — и там уже никого не было. Валентин заметил его реакцию. — Ты сейчас что-то увидел? — тихо спросил он. Сергей долго молчал. Потом медленно выдохнул и, не отводя взгляда от темнеющих могил, произнёс: — Если скажу «да», станет легче? Валентин опустил глаза. — Нет, — честно отвечал он. — Но нам хотя бы станет ясно, что мы имеем дело не только с гостями. А ещё и с чем-то, что идёт вслед. Сергей тихо усмехнулся — коротко, как человек, которому не смешно. — Оно уже идёт, Валя, — сказал он. — Оно давно идёт. И, по-моему оно скоро догонит. Сергей чувствовал, как разговор с Валентином снова начинает проваливаться в мрачные глубины. — Ладно-ладно, — сказал Сергей, пытаясь выдавить улыбку. — Слушай… А Лука как? Справляется? Валентин поднял глаза. На секунду казалось, что он всё ещё где-то в своих мыслях — в тех холодных, хирургически точных размышлениях, где каждый страх аккуратно разрезан скальпелем. Но вопрос Сергея его всё-таки вернул. — Лука? — он щёлкнул языком. — У него неплохо получается для медбрата. Действительно неплохо. — Он поджал губы, словно невидимо оценивал — то ли юношу, то ли свои слова. — С моим обучением будет уже почти как профессиональный врач. Весьма вдохновляет, что тут есть кто-то молодой. А то, сам понимаешь, я стар. Последние слова он произнёс не как шутку, а с тем тихим, обречённым вздохом человека, который слишком часто видел смерть на расстоянии вытянутой руки. Валентин будто постарел ещё на пару лет. — Да прекращай, бля, — сказал Сергей, хмурясь, будто Валентин сказал величайшую глупость столетия. — Ты, сука, бежишь быстрее меня. Не пизди тут, что ты старый пердун. На секунду повисла тишина. Если бы кто-то проходил мимо — тварь, человек, кто угодно — он бы подумал, что двое мужчин сдерживают смех на похоронах. И правда — Валентин вскинул брови, и уголок губ едва заметно дрогнул. — Молодняк, — повторил он, будто пробовал слово на вкус. — Молодняк тот ещё, да? — Во-во, — кивнул Сергей. — А ты у нас, выходит моложавый экземпляр. Раритетный. Хер пробежишь — только пыль столбом. — Пыль, — хмыкнул Валентин, наконец позволяя себе улыбнуться. — Если только ты её не поднимешь первым. Смех — тихий, нервный — сорвался с их губ. Слишком короткий, чтобы разогнать тьму вокруг. Но достаточный, чтобы хотя бы ненадолго заставить её отступить от порога. — А Женя как? — спросил он тихо, но так, будто это имя само по себе было чем-то опасным. Словно могла случиться беда, просто если его произнести слишком громко. Сергей втянул воздух и поёрзал, будто стул внезапно стал менее удобным, чем минуту назад. — Ведёт себя странно, — сказал он, морщась. — Он будто замкнулся. Он поднял глаза на Валентина, и в его взгляде мелькнула смесь раздражения и тревоги — такая, какой бывает у человека, который понимает, что не может помочь, хотя пытается. — Не говорит мне толком, в чём дело, — продолжил Сергей, махнув рукой так, будто отгонял несуществующую муху. — Ходит мрачный, как будто ему налог на улыбки начислили. Я к нему — он взгляд отводит. Я вопрос — он «потом». Всё «потом». Уже, сука, боюсь спросить «как дела», чтобы он мне не сказал: «потом». Валентин немного наклонил голову, словно пытался уловить что-то в словах Сергея между строк. — Может, переживает? — осторожно предположил он. — Он же не совсем обычный. Сергей хмыкнул, приподняв брови. — Да ладно, дед, а то мы с тобой, блин, космонавты обычные, — пробормотал он с кривоватой ухмылкой. — Я вчера сам на себя в зеркале посмотрел — испугался. Евгений хотя бы молчит красиво. У него молчание элегантное такое, знаешь? А я просто выгляжу, как будто меня трактором переехало. Валентин хотел серьёзно кивнуть, но уголок его губ всё-таки дрогнул. — Ты преувеличиваешь. — Да ладно, — Сергей махнул рукой. — Преувеличиваю, когда трезвый. Сейчас я объективен как рентген. Но шутка на секунду повисла в воздухе, а затем растворилась в той тревожной тишине. — Короче, — снова заговорил Сергей тише. — Что-то не то с ним. И я не знаю, как к нему подступиться. Как будто шаг влево — он исчезнет. Шаг вправо — я его напугаю. А стоять на месте — так же хуёво, как и двигаться. Валентин кивнул, задумчиво проведя пальцем по краю кружки. — Поговори с ним ещё раз. Спокойно. Без давления. Он ведь тебе доверяет. Сергей скривился. — Ну да. Точно. Он мне так доверяет, что, кажется, боится дышать рядом, чтобы не рявкнул. Пипец доверие. Валентин вздохнул, но с мягкой улыбкой. — Ты иногда пугаешь людей, не замечая этого. — Я? — Сергей ткнул пальцем себе в грудь. — Да ладно! Я мягкий, как пельмень. — Пельмень, — повторил Валентин, и на его лице появилась усталая, почти тёплая улыбка. — Ладно, пельмень, попробуй просто рядом с ним побыть. Иногда это важнее слов. Сергей задумался. На мгновение его лицо стало спокойнее, будто мысль действительно зацепилась за что-то внутри него. Но тень за окном снова скользнула вдоль стекла, и воздух будто сгустился. Сергей тихо выдохнул. — Ладно, попробую. Но, знаешь иногда мне кажется, что он молчит не потому что не хочет сказать. А потому что боится, что скажет лишнее. Валентин поднял взгляд. — И ты хочешь услышать — или боишься? — Я хрен его знает, Валя. — Он улыбнулся, но как-то криво. — Наверное, и то, и другое. Молчание было густым и натянутым. Ветер только усиливал его — жалобным воем, похожим на тихий скулёж. Место, где они стояли, само будто шептало: «не задерживайтесь. уходите.» Но Сергей не уходил. Валентин тоже. — Хоть бы дождь пошёл, — пробормотал Сергей, поглядывая в серое небо. — А то как-то слишком тихо. — Ты хочешь дождь? — устало спросил Валентин. — Дождь — это сырость. Сырость — это простуды. Простуды — это я, который лечит полгорода без инструментов. Нет уж. — Ладно-ладно, — Сергей хмыкнул, — не бурчи, дед. Тень между деревьев справа дрогнула. Мужчины рефлекторно посмотрели туда — только чтобы увидеть, как по ветке падает и удирает какая-то птица. Сердца всё равно вздрогнули. И именно в этот момент за их спинами раздался голос: — У меня есть теория! Оба вздрогнули. Оба. Одновременно. Даже лопата дернулась. Сергей резко обернулся: — Господи ты боже мой! — выдохнул он. — Виталий, ты можешь предупреждать, когда подкрадываешься, как, сука, маньяк? Виталий стоял перед ними, прижимая к груди толстый блокнот. В руке — ручка. На её кончике размазанные чернила. А на ладони у самого Виталия уже красовались новые полосы кривых записей, будто он писал прямо на коже по пути. Его глаза сияли так, что казалось — он сейчас начнёт светиться в темноте, как лампочка от перенапряжения. — Теория! — повторил он вдохновлённо, не замечая их состояния. — Горячая, свежая, как пирожок! Сергей устало перекрестился выдуманным крестом. — Просвящааай, ёпт, — протянул он обречённо. — Всё равно сегодня уже ничего хуже не случится. Наверное. Валентин фыркнул, но тоже смотрел на Виталия с интересом и ворчливой надеждой — может, хоть что-то объяснится. Виталий театрально щёлкнул ручкой и торжественно раскрыл блокнот, будто сейчас собирался читать завещание вселенной. — Итак! — начал он, подняв палец. — Если учесть аномально высокий уровень психической активности в городе, плюс синхронные визуальные галлюцинации, плюс разрыв реальности во сне… Он пафосно перевернул страницу. — …то мы имеем дело с явлением, которое я назвал, — он сделал паузу, чтобы нагнать драматизма, — «Сомнофаги». Сергей моргнул. — Сомно… что, блядь? — уточнил он. — Сом-но-фа-ги! — повторил Виталий, будто объяснял первокласснику букварь. — От латинского Somnus — сон, и fagus — пожиратель! — Пожиратель сна, — задумчиво протянул Валентин. — Или пожиратель того, кто спит? — Вот! — Виталий ткнул в него ручкой так резко, что чуть не попал в глаз. — Именно! Они питаются страхом, который проявляется во сне и разрывают на части тех, кто переступает порог их внимания! Сергей криво улыбнулся: — А чё, красиво звучит. Жутко. Даже по-нашему. Но, — он поднял бровь. — Если честно, если бы ты сказал, что это работа какого-то ёбаного сновидческого кибер-демона — я бы тоже поверил. Сейчас вообще верю во всё. Виталий расправил плечи, гордый своей мыслью. — Это не просто теория. Я уверен на девяносто один процент! — А на девять процентов? — спросил Валентин с кислой усмешкой. — На девять — что мы уже все мертвы! — бодро сказал Виталий. Сергей выдохнул, прикрыв лицо ладонью. — Боже, дай мне сил не прибить тебя лопатой, — Что? — удивился Виталий. — Я же просто делюсь научными выводами! Сергей медленно повернулся к могиле, кинул на неё мрачный взгляд и сказал: — Да я уже с этой землёй разговаривать скоро начну. Она спокойнее, чем вы двое. — Зато я — полезный! — возмутился Виталий. — Ну, — Сергей хмыкнул. — Полезный — спорно. Но зато звук громкий. Если что — тебя можно крикнуть, и гости испугаются. Виталий оскорблённо прижал блокнот к груди. — Это была научная шутка? — спросил Валентин, приподнимая бровь. — Нет! Это была боль! — драматично сказал Виталий. Сергей и Валентин уже собирались уходить, когда Виталий, ещё вдохновлённый своей «теорией», нервно постукивал ручкой по блокноту — словно барабанщик на похоронах собственных иллюзий. И вдруг он сказал: — А ещё я стал иногда слышать странную мелодию. Сергей напрягся так резко, что даже лопата в руке чуть не выскользнула. Он медленно повернулся к Виталию, будто тот сейчас собирался признаться в убийстве половины города. — Чего? — глаза его сузились. — Ты тоже? Виталий расправил плечи, словно гордясь своим странноватым симптомом. — Именно! — сказал он с тем отчаянным энтузиазмом, который бывает у людей, нашедших единомышленников в своих страхах. — Как будто, знаете, нежная такая мелодия… но неприятная! Детская, но старая… Сергей перебил его, шагнув ближе: — Шкатулка? Тишина. Виталий широко распахнул глаза, будто кто-то прямо в мозгу щёлкнул выключателем. — Да! — воскликнул он. — Да, да! Именно! Как будто кто-то её заводит… и она вот так… дык-дык-дык… а потом тинь-динь-динь… Сергей выдохнул резко, как человек, который только что убедился, что его паранойя — не паранойя. — Видишь, Валя?! — резко развернулся он к Валентину, тыкая пальцем в Виталия. — Вот видишь?! Я не сумасшедший! Он тоже слышал! Он! И это уже диагноз не мне, спасибо Господу, а всему этому ёбаному городку! Валентин медленно, очень медленно снял очки, протёр их краешком халата, надел обратно и мрачно посмотрел на обоих — как учитель на двух двоечников, которые решили устроить хоровое признание в безумии. — Вы двое сумасшедшие, — произнёс он с таким спокойствием, что это прозвучало почти как медицинский вердикт. Сергей возмутился: — Валя! Ты вообще слышал, что он сказал?! Дво—е! Это уже статистика! — Это не статистика, — сухо ответил Валентин. — Это как это у вас называется? — он задумчиво почесал подбородок. — Коллективная фигня. — Галлюцинация? — подсказал Виталий. — Галлюцинация, да, — кивнул Валентин. — Причём на двоих. Сергей показал ему оба средних пальца, но очень медленно и уважительно, будто вручал премию. — Я тебе щас дам галлюцинацию, — проворчал он. — Это не мы сумасшедшие. Это этот город. Этот чёртов лес. Эта балерина. Слово «балерина» будто само прошептало что-то в ветре. Виталий непроизвольно поёжился. — Кстати, — добавил он тихо, — а вам тоже иногда кажется, что она смотрит на вас? Сергей медленно повернул голову. — Виталик, брат, — сказал он, подступая ближе. — Если ты сейчас скажешь, что видел её, я лягу тут же. На эту могилу. И никуда не пойду. — Ну, не прям видел, — задумался Виталий. — Скорее ощущал. — Всё, блядь! — Сергей поднял руки вверх. — Всё! У меня официально новая проблема — ты. Ты хуже балерины. Валентин закатил глаза: — Да вы оба хуже балерины. И ветер снова завыл между плит, будто подчеркивая: эта история только начинается. *** Огород тянулся вдоль старого забора, где доски давно рассохлись и держались на честном слове. Воздух стоял тяжёлый, влажный — перед дождём, который, казалось, всё никак не мог решиться хлынуть. В сырой земле застревали ботинки, трава цеплялась за штанины, а листья капусты выглядели так, будто кто-то с удовольствием жевал их ночью — и даже не потрудился замаскировать следы. Настя, стоявшая над очередным жалким кочаном, вдруг взорвалась: — Ну что за хрень, капуста тоже сгнила! Она схватила кочан и тот рассыпался прямо у неё в руках — будто это не овощ, а комок чёрной бумаги. Лариса, присевшая рядом, тяжело вздохнула и ткнула пальцами в рыхлую землю, будто собиралась прочувствовать её ауру. — Почва неблагоприятная, — произнесла она с видом врача, объявляющего страшный диагноз. Татьяна, стоявшая чуть поодаль, поправила лямку сумки, которая всё время съезжала с плеча. — Или просто мы ужасные садоводы, — сказала она с таким спокойствием, будто обсуждала погоду. — Ну, тоже вариант! — оживлённо подхватила Лариса, даже слегка улыбнувшись. Настя фыркнула, откидывая волосы назад. — Прекрасно. С такой «почвой», мы скоро сами в землю ляжем, а не овощи вырастим. — Настя, не сгущай. — Татьяна присела рядом с грядкой, потом задумчиво добавила: — Хотя, если честно, звучит правдоподобно. Они переглянулись и каким-то чудом даже хихикнули — нервно, но искренне. Всё-таки в этом городе смех нужен чуть ли не как талисман. Когда они перешли к разговору о новеньких, настроение вновь стало живее. — Луку жалко, — сказала Татьяна. — Такой вежливый, спокойный. И попал прямо в ад. — Да, — согласилась Лариса. — Прям видно: хороший мальчик. Но явно нервничает. — Да там у него повод есть нервничать, — буркнула Настя. — Дэниэль — как порезанный кот после операции, Лука — как жена врача-интерна, которая переживает за двоих. И вдобавок этот грёбаный город. — Зато пара, — Татьяна кивнула в сторону домика, где жили муж и жена из автобуса. — Такие странные. — Странные? — переспросила Настя. — Да они как два слипшихся магнитика. Она молчит, он за двоих говорит. Если так дальше пойдёт — он скоро будет дышать и за неё. Лариса рассмеялась тихо, почти облегчённо. Но не надолго — ведь в списке новеньких был ещё один. И вот когда речь дошла до Виталия, она резко поморщилась, будто вспомнила кислую конфетку конфетку, которая, хоть красивая на вид, но обжигает язык кислотой. — Ради всех святых, — простонала она, поднимая руки к небу, — не напоминайте о нём! Татьяна удивлённо подняла бровь: — А в чём дело? Лариса всплеснула руками: — В чём дело? В чём дело?! Учитывая, что я иногда слышу голоса, вижу сны, которые лучше бы не видеть, и вообще ясновидящая, он лезет ко мне со своими вопросами! Круглосуточно! Он вчера три раза пытался узнать, видела ли я «тоннель синих вибраций»! — Тоннель чего? — Настя чуть поперхнулась. — Вот именно! — взвилась Лариса. — Он предлагал даже стать деловыми партнёрами! Партнёрами! На том основании, что «научный подход должен работать в тандеме с мистическим». Господи, ну он же ботаник! Настя прищурилась, улыбаясь хитро: — А что? Не нравятся ботаны, Лариса? — Настя! — Лариса ткнула её грязным пальцем в плечо. — Мне не нравятся вопросы ботанов! Особенно когда они касаются того, как я очищаю энергетику грядок от астральных паразитов! Татьяна тихо усмехнулась. Настя покачала головой: — Ну, хотя бы кому-то этот город понравился. Хоть и Виталию. Хотя и это сомнительно. — Понравился? — Лариса фыркнула. — Да он тут как экскурсовод по аду. Он же записывает каждую мелочь. Даже то, как Настя вчера ругалась на морковь. — Я не ругалась, — возмутилась Настя. — Я просто сказала, что она — тупая тварь! — Настя, — Татьяна тяжело вздохнула, пытаясь не рассмеяться. Лариса отчаянно махнула ладонями: — Вот! И он всё это записал! У него на руках уже не осталось места для заметок. Он в итоге на ногах начал писать! Настя застыла, моргая. — На ногах? — Да, — уверенно кивнула Лариса. — Я видела, как он задрал брючину, чтобы черкануть там новую идею. Вот скажите, как жить? Татьяна подняла руки, сдаваясь: — Пожалуй да. Это уже диагноз. Настя усмехнулась: — А ты хорошая, Лариса. Я бы на твоём месте уже послала его. Лариса усмехнулась с мрачным видом: — Настя. Я послала. Он спросил направление. Женщины замолчали. И все трое синхронно вздохнули — тяжело, устало, и будто предчувствуя, что это только начало нового кошмара. — Потом спросим у Дэниэля, что с этим всем делать. А то так без еды останемся. Помимо гостей, нам ещё страшного голода не хватало. — сказала Татьяна и вздрогнула, будто слово «голод» царапнуло что-то внутри. В этом месте любое дурное слово работало как заклинание. Лариса медленно обернулась к ней, выгнув бровь: — Не думай об этом. Иногда то, что мы себе внушаем, вполне может исполниться. — В этом месте тяжело о плохом не думать. Лариса усмехнулась, но в её усмешке не было ни капли легкости — только уставшая мудрость человека, который слишком долго живёт на границе реальности и кошмара. — Соглашусь, — сказала она, аккуратно поправляя ленту в волосах, будто выравнивала собственные мысли. — Но приходится. Настя сидела на выцветшем деревянном ящике, скрестив ноги и делая вид, что слушает разговор взрослых, хотя на самом деле просто пыталась не сорваться на кого-нибудь. Она нервно ковыряла ногтем засохшую землю на шве своих брюк, отводя взгляд от густой темноты между кустами. Там, где казалось, кто-то смотрит. И вот — лёгкое движение. Едва уловимый щекот на её плече. Настя дёрнулась, повернула голову… И увидела паука. Толстого. Лохматого. Чёрного, как сама ночь. — Фу-у-у! — воскликнула она, резко стряхнув его. — Господи, мерзость! Но стоило ей перевести дыхание, как на кисти уже сидели два новых. Они медленно ползли, как будто выбрали её персональной трассой для ночнего забега. — Да что за херня?! — взвизгнула она, подпрыгивая так, что едва не снесла ящик. Татьяна резко вскинула голову: — Ты чего, Настя? — По мне пауки ползут! — она размахивала руками, как будто отбивала невидимые атаки ниндзя-насекомых. — Их много! Огромные! Лезут, блин, как домой! Лариса прищурилась, подняв руку, будто анализируя духовный уровень пауков: — На тебе ничего нет. Настя застыла на секунду. Потом медленно повернулась к ним, взгляд полный недоверия, раздражения и нарастающей паники: — Вы издеваетесь, что ли?! Она снова начала яростно стряхивать с себя воображаемых тварей — с плеч, со спины, с волос. Брыкалась, отпрыгивала назад, отчаянно хлопала по себе ладонями. Татьяна и Лариса переглянулись. Переглянулись долго, медленно, как люди, которые внезапно поняли, что мир стал ещё чуть-чуть хуже. На Насте действительно не было ни одного паука. Подросток резко выпрямилась, словно кто-то дёрнул её за невидимую нитку. Пальцы дрожали, ногти впились в ткань у локтей, дыхание стало коротким и рваным, как у загнанного зверя. — Вы издеваетесь? — её голос сорвался, но не стал тише. Наоборот, в нём проступила та самая опасная звонкость, когда смех уже близко, но по дороге к нему стоит истерика. — Хотите сказать, что я с ума сошла?! Она резко показала на свои плечи, на руки, туда, где только что, по её ощущениям, шевелились лапки, цеплялись паутины, ползли чужие, холодные, чужие-к-чёрту-существа. — Они действительно были! — выкрикнула она. — Я их чувствовала! Они шевелились, у них лапы такие… — она вздрогнула всем телом, будто воспоминание само её укусило, — такие противные. Татьяна попыталась сохранить спокойное лицо, но её выдавали пальцы — она бессознательно сильнее сжала край своей куртки. — Настя, — осторожно начала она. — Мы не говорим, что ты врёшь. Лариса, наоборот, скрестила руки и задумчиво наклонила голову, прищурившись, будто смотрела не на девочку, а куда-то сквозь неё. — Иногда место играет с восприятием, — мягко сказала она. — Оно любит щекотать разум. Это не безумие, это — давление. Настя резко хмыкнула, почти истерично. — Ага! Класс. Спасибо. — она нервно рассмеялась. — Значит, я не псих, а просто «эксклюзивно замученная территорией»? Она судорожно провела рукой по волосам, как будто всё ещё ожидала, что оттуда сейчас высыпется полчище невидимых тварей. — Я видела их. — уже тише сказала она, почти шепотом, но в этом шёпоте было больше злости, чем в крике. — И чувствовала. И если тут кто-то думает, что мне это показалось — пусть сам попробует посидеть, когда по тебе кто-то шевелится! Татьяна и Лариса снова переглянулись. — Может… у этого есть объяснение, — медленно сказала Лариса, убирая прядь серебристо-голубых волос за ухо. — Голоса ничего не говорят на этот счёт? — тихо спросила Татьяна, словно боялась, что сам вопрос может кого-то разбудить. Лариса покачала головой. — Нет. — выдохнула она. — К сожалению. Пауза между ними растянулась, как тонкая паутина — невидимая. Настя перестала дёргаться и теперь просто сидела, обняв колени. Глаза — слишком большие для её лица. — Может, это связано со страхами? — продолжила Татьяна, почти шёпотом. — Или даже с фобиями? Настя нахмурилась. — Я никогда не боялась пауков. — сказала она задумчиво. — Брезгую — да. Но не боюсь. Татьяна медленно кивнула, переведя взгляд на Ларису. — А кто боялся? Как будто кто-то резко выключил звук в мире. Ни шагов. Ни ветра. Ни скрипа. Даже кузнечики замолчали, будто им тоже стало неловко. Трое молчали. И в этом молчании вдруг возникло ощущение — что рядом кто-то четвёртый. Что в огороде стало теснее. Холоднее. Татьяна сглотнула. Её губы побелели. И она прошептала: — Алёна… Слово не прозвучало — оно упало. Как ком земли в свежую могилу. Листья капусты одновременно дрогнули. Где-то между сухими грядками еле слышно прошёл звук… похожий на царапанье. И на мгновение Татьяне показалось, что возле края участка что-то блеснуло — как отблеск множества маленьких, отражающих свет глаз. Лариса медленно закрыла глаза. — Вполне возможно, это место ещё проявляет страхи умерших. Эти слова не прозвучали — они осели. Татьяна резко выпрямилась. — Но ведь страхов моего мужа тут не проявлялось, — возразила она, нервно теребя край рукава. Лариса медленно повернула к ней голову. — Уверена? — спросила она слишком спокойно. Слишком мягко. — Уверена, — ответила Татьяна автоматически. Но тут же запнулась. И замолчала. Она опустила взгляд на землю, словно пыталась вспомнить что-то, что старалась не вспоминать годами. — Хотя… Лариса чуть приподняла брови. — Что? Татьяна вдохнула глубже. Воздух показался ей холодным, как вода в колодце. — Помнишь когда ты пыталась призвать его дух, — проговорила она, и голос стал ломким. — начали лопаться лампочки? Лвриса вскинула голову. — Конечно помню. Татьяна медленно кивнула. — Мне он рассказывал, — продолжила она, глядя в никуда, — как в детстве рядом с ним лопнула лампочка. Прямо над кроватью. Осколки посыпались… он укрыл лицо руками, а стекло прошло в сантиметре от глаз. Она сжала пальцы. — С тех пор он боялся даже стоять под люстрами. Или рядом с лампами. Всегда отходил в сторону. Всегда просил выключать свет, если лампа начинала моргать, Лариса сжала губы. — Страх не уходит вместе с человеком, — прошептала она. — Иногда он остаётся. И ищет, где прорасти. Настя вытерла ладони о джинсы, будто хотела стереть не грязь — сами мысли. Земля под ногтями оставалась, как тёмные полумесяцы тревоги, а холодный воздух лип к коже, будто невидимая паутина. — Главное, — выпалила она, резко выпрямляясь, — чтобы эти страхи нас не погубили! А то я так тоже начну пауков бояться, фу! Она нервно дёрнула плечами и огляделась, словно проверяя, не ползёт ли что-то по воротнику. — Пойдём уже отсюда, — добавила она, уже тише, но всё равно с грубой торопливостью в голосе. — Всё равно мы ничего с этим огородом не поделаем. Лариса задержала взгляд на земле. Почва под её ладонью казалась странно тёплой — будто внутри неё что-то жило, медленно и сонно шевелилось. — Иногда, — сказала она негромко, — лучше уйти, чем остаться и дать страху прорасти. Татьяна медленно поднялась, стряхивая землю с колен. На секунду ей показалось, что из борозды тянется тонкая, почти невидимая трещина — словно земля не была цельной, словно она дышала. — Мне кажется, — прошептала она, — что если мы останемся ещё хоть минуту, начнём видеть не только то, что есть. Настя хмыкнула. — Я уже начала. И мне не понравилось. Они пошли к дому. С каждым шагом воздух становился плотнее, гуще, будто невидимый туман окружал их, хотя солнце ещё било в окна. Листья капусты позади них слегка вздрогнули — будто кто-то провёл по ним пальцами. Настя оглянулась в последний раз. И на мгновение ей показалось, что между грядок кто-то стоит. Худая фигура. Слишком вытянутая. Слишком неподвижная. Она моргнула — и там снова была только земля. — Быстрее, — прошептала Татьяна. И они ускорили шаг. *** Евгений сидел на полу у стены, подтянув колени к груди, словно пытался сложить себя пополам и спрятать внутрь хоть какую-то оставшуюся теплую точку. Комната была тихой до звона — такой тишины не бывает в настоящем доме, только в тех местах, где сама пустота прислушивается. Евгений несколько раз пытался занять руки чем-то простым — перебирал края своего шарфа, скользил пальцами по застёжкам пальто, бегал ногтем по деревянным доскам пола. Но всё это только подчёркивало тишину, в которой каждый звук казался чужим. Он был сам не свой последние два дня — с того момента, как Сергей вернулся… таким. Сергею удалось избавиться от червей достаточно быстро — слишком быстро, как будто сама тьма пошла навстречу и приняла их обратно, забрав жизнь какого-то гостя. Евгений помнил это. Помнил, как Сергей дёргался, как пытался не закричать. Помнил, как черви под кожей шевелились, словно играли в прятки между его рёбрами. Но главное — он чувствовал: черви ушли, но нечто другое осталось. Что-то безымянное. Что-то липкое, холодное, как дыхание окна ночью. И он знал. Это он виноват. Он толкнул Сергея тогда. Он бросил его в то проклятое дерево, из которого шёл запах гнилых воспоминаний. Отправил его туда, куда никто не должен попадать. Теперь Сергей ходит, разговаривает, даже улыбается иногда — но Евгений видел, что за улыбкой будто стояла тень чьей-то руки, которая держит его за затылок. И эта мысль жрала изнутри. Он зажмурился, сжал виски ладонями. Тишина словно шевельнулась. Слегка. Бесшумно. Евгений поднял голову. На секунду ему показалось, что в углу комнаты… темнее, чем должно быть. Тень словно медленно вытягивалась из угла, как ртуть, ползущая навстречу. Он резко моргнул. Тень исчезла. Угол стал обычным — таким же холодным, пустым, безликим. — Перестань… — прошептал он сам себе, едва слышно. — Это всё… это просто… Слово «просто» повисло в воздухе. И прозвучало так нелепо, что он хрипло усмехнулся. Он попытался подняться, но ноги дрожали. Комната будто слегка покачнулась, как лодка на тёмной воде. Он сел обратно. Сергея рядом не было, и это давило сильнее всего. Вдвоём — страшно. Но одному — хуже. Намного. Снаружи что-то скрипнуло — словно ветка провела по окну, хотя ветра в этот вечер не было. Сердце Евгения ухнуло в пятки. Он сжал шарф крепче, как будто ткань могла его защитить. — Возвращайся, — прошептал он, неосознанно. — Пожалуйста. В ответ снова — тишина. Та самая, липкая. Та, в которой слышно, как растёт собственный страх. Он медленно поднял взгляд на окно. И ему на секунду показалось, что отражение в стекле — совсем не его. Глаза — слишком тёмные. Силуэт — слишком вытянутый. Улыбка — слишком знакомая. Но когда он заморгал, там был снова он — бледный, взъерошенный, измученный. Евгений резко отвернулся, прижав ладони к лицу. Он чувствовал — если произойдет такое, что Сергей не вернётся сегодня, ночь может стать длиннее, чем обычно. Парень обхватил голову ладонями и прошептал, но в этом шёпоте была такая отчаянная дрожь, что любая другая тварь в этом городе замолчала бы, прислушиваясь: — Сергей вообще не должен был туда попасть… Шепот распался эхом по комнате, как будто невидимые губы повторили его слова в углу, за шкафом. — Он должен был оказаться на маяке… Евгений сжал пальцы до белых костяшек. Губы дрогнули, будто он спорил сам с собой и с кем-то другим, стоящим вне поля зрения. Маяк. Он даже до конца не знал, что это было. Какая-то тень знания, какое-то смазанное воспоминание, странный зов, который он чувствовал, когда впервые оказался в этом месте. Не образ — скорее ощущение. Сигнал. Нить, натянутая между двумя мирами, настолько тонкая, что её легко порвать одним неверным шагом. И всё же именно туда должен был попасть Сергей. Евгений поднял голову. Его чёрные глаза казались ещё темнее — как две зияющие дырки в полумраке. — Если бы он оказался на маяке… — проговорил он, медленно, почти обрядово. — Там есть свет. Там есть… выход. Или хотя бы шанс. Мысль оборвалась. В груди что-то толкнуло — тяжёлое, вины больше, чем сердца. Он сглотнул. — Но дерево… — комната словно подалась вперёд, слушая. — Оно потянуло его туда. В другое место. Не туда, где свет, а туда, где темнота жрёт сама себя. Губы его дрогнули. Он прошептал почти неслышно, будто боялся, что если скажет громче, то то, что могло быть правдой, просочится в дом: — Он мог оказаться в логове моих сородичей. Слово «сородичи» прокатилось по комнате, как камень по стеклу, оставляя трещины в тишине. Евгений дёрнул плечом, будто кто-то холодный положил руку ему на спину. Ему не нужно было объяснять самому себе, что это значило. Он знал, что они слышат даже шёпот мыслей своих заблудших. И если бы Сергей попал туда... Евгений судорожно втянул воздух, как человек, который увидел бездну слишком близко. — Это моя вина… — прошептал он. — Если бы я не тронул его, если бы не толкнул… если бы… Но в этот момент пол под ним слегка дрогнул. Не от ветра — он был совершенно без ветра. И не от шагов — дом был пуст. Это была дрожь, как будто что-то подползло ближе под домом… что-то, что слышало, как он говорит о маяке. Евгений поднял голову и замер, вслушиваясь. В углу, что недавно казался обычным, тень стала плотнее — словно кто-то стоял там и ждал. — Не сейчас… — выдохнул он. — Пожалуйста, не сейчас. Но тень не ушла. Она лишь медленно качнулась — и в этой качке было что-то похожее на согласие. Или предупреждение. Евгений сжал шарф у горла, словно хотел удержать своё тело внутри. Сергей был где-то там. Живой. Но с чем-то чужим за спиной. А Евгений — здесь, один, с маяком, который он так и не видел, но который вдруг казался ближе, чем когда-либо. И не тень, не дом, не собственный страх — ничто не могло убедить его в обратном: Если Сергей не вернётся сегодня, нить может оборваться. Навсегда. — Нет… — прошептал он. — Я должен ему всё рассказать. Так нельзя. Он сказал это вслух, будто ему требовалось услышать собственный голос, убедиться, что он действительно собирается это сделать. Он резко поднялся и зашагал к двери. Каждый шаг отдавался под ногами тревожным, дрожащим эхом. Он открыл дверь — и холодный, блеклый рассветный свет ударил ему в лицо, как пощёчина, от которой невозможно увернуться. Улица была почти пустой. Между домами стелился туман, будто кто-то испачкал воздух мелким белым песком. Тишина была глубокая, слишком глубокая даже для утреннего часа. И тут в этой тишине раздался голос: — Эй! Подойди сюда! Голос, как удар камнем в стекло — резкий, нервный, раздражённый. Евгений обернулся. У забора стоял один из новеньких из автобуса — угрюмый мужик лет под пятьдесят, широкий в плечах, будто вытёсанный из кирпича. Его чёрные жирные волосы сваливались на плечи, а кожаная куртка блестела, словно была пропитана маслом. В руках — винтовка, которую он держал не как оружие, а как продолжение собственной ярости. Евгений заметил, как ствол чуть дрожит — не от страха, нет. От злости. — Вы ко мне? — тихо спросил Евгений, не приближаясь, но и не отходя. — Ты других тут видишь, чудовище? — рявкнул мужчина. Это слово — «чудовище» — ударило Евгению в грудь. Он чуть вздрогнул, будто его ударили кулаком. Он сглотнул. — Что тебе от меня нужно? Мужчина шагнул ближе, винтовка опустилась, почти касаясь земли, но от этого только страшнее. Он смотрел на Евгения как на проблему, которую нужно решить, не моргнув. — Мне нужно, чтобы ты показал логово тварей вроде тебя. Евгений поднял глаза. Его чёрные зрачки стали ещё шире. Говорил он негромко, но слова были как ледяные ножи: — Это плохая идея. Мужчина хмыкнул. — Я не спрашивал, хорошая она или плохая. Ты поведёшь меня туда. Иначе… — он чуть поднял винтовку. И Евгений сразу понял — иначе он выстрелит. Не в воздух. Не по ногам. В голову. Потому что такие люди стреляют не для угрозы, а для решения. Но под угрозой смерти Евгений не отстранился. Не побежал. Не попросил. Он просто сказал: — Ваше оружие их не берёт. Забыли? Одного уже… — он замялся. — Уже потеряли. Того, что был охотником. Мужчина вздрогнул еле заметно — память укусила. Но злость не ушла — только изменила форму. Стала холоднее, точнее. — Тем более. Покажешь мне их логово. Если хочешь, чтобы остальные выжили. Или… Он снова поднял ствол. На этот раз Евгений понял: его не отпустят. Туман за их спинами колыхнулся, будто что-то огромное прошёл мимо них, но невидимое человеческому глазу. Евгений сделал один шаг вперёд. — Хорошо. — Ты поведёшь? — с прищуром спросил мужчина. — Поведу. Но… — Евгений поднял глаза, и они блеснули так, что мужчина впервые слегка отшатнулся. — Вы не знаете, куда просите меня вести. Мужчина усмехнулся — коротко, зло, без тени юмора. Его губы дёрнулись, будто он только что услышал что-то до смешного наивное. Он медленно наклонился и поднял с земли канистру — тяжёлую, металлическую, с вмятинами по бокам. Когда он выпрямился, бензин внутри глухо плеснулся, и этот звук почему-то прозвучал громче выстрела. Винтовку он небрежно перекинул за спину, но Евгений прекрасно понимал: это не жест доверия. Это жест человека, который уверен, что оружие ему ещё пригодится. — Я не боюсь таких, как ты, — сказал он низким, давящим голосом, делая шаг вперёд. — Ни тебя, ни этих твоих тварей. Запах бензина смешался с запахом пота и железа. Мужчина был выше, тяжелее, и смотрел сверху вниз, как на вещь, а не на живое существо. — Так что не медли. Веди. Он слегка толкнул Евгения плечом. — И давай поживее. У меня сегодня много работы. Евгений не ответил сразу. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Внутри всё сжалось — не от страха, а от ярости, густой и вязкой, как смола. Ему хотелось сказать: ты не понимаешь, ты не знаешь, ты уже мёртв. Но он знал: слова здесь бесполезны. Он медленно повернулся, делая первый шаг в сторону леса. Каждый его шаг был тяжёлым, словно земля не хотела отпускать. — Ты совершаешь ошибку, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нём сквозила сталь. — И заплатят за неё не только ты. Мужчина фыркнул, встряхнув канистру, будто та была аргументом в споре. — Ошибки совершают слабые, — бросил он. — А я привык решать проблемы огнём. Он пошёл следом, громко ступая, намеренно шумно, демонстративно — как охотник, уверенный, что добыча уже загнана. Лес впереди стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Ветки не шевелились. Птицы молчали. Евгений шагнул под кроны, и тень сомкнулась вокруг него, как пасть. Он знал: если этот человек дойдёт до логова — обратно он уже не вернётся. Лес сомкнулся вокруг них почти сразу, стоило лишь сойти с дороги. Свет стал вязким, мутным, словно кто-то размазал его по воздуху грязными пальцами. Между стволами висела тишина — плотная, давящая, такая, от которой закладывало уши. Евгений шёл первым. Он ступал осторожно, почти бесшумно, ставя ногу так, будто земля могла в любой момент провалиться или ответить ударом. Его плечи были напряжены, спина — прямая, движения выверенные до мелочей. Он знал этот лес не как место, а как состояние. Здесь нельзя было идти, не прислушиваясь. Нельзя было дышать, не думая. Позади шёл мужчина. Он намеренно ломал тишину: хрустел ветками, пинал корни, цеплялся сапогами за сухие листья. Канистра в его руке время от времени глухо плескалась, и каждый такой звук резал Евгению нервы, как наждаком. — Чё ты крадёшься? — процедил мужчина, раздражённо сплёвывая в сторону. — Боишься, что твои дружки услышат? Евгений не обернулся. — Если хочешь жить, — спокойно сказал он, — лучше делай тише. Мужчина коротко хмыкнул. — Опять угрозы. Вы, твари, все одинаковые. Думаете, если шептать — станете страшнее. Он приблизился почти вплотную, его тень легла Евгению на спину. — Я здесь охочусь, понял? — продолжил он, голос стал ниже, злее. — А ты — просто проводник. И если попробуешь выкинуть фокус… Он резко ударил прикладом винтовки по стволу ближайшего дерева. Древесина глухо треснула, щепки посыпались вниз. — …я выжгу тут всё. До последней гнилой норы. Евгений остановился. Медленно повернул голову, ровно настолько, чтобы мужчина увидел его профиль. Лицо Евгения оставалось спокойным, почти безэмоциональным, но глаза… в них было что-то неправильное. Слишком тёмное. Слишком внимательное. — Ты уже шумнее, чем они, — сказал он. — И это плохо. — Да мне насрать! — рявкнул мужчина, делая шаг вперёд. — Показывай дорогу! Евгений снова пошёл. Но теперь его осторожность была иной. Не страх — расчёт. Он чувствовал, как лес медленно просыпается, как под корнями, в пустотах и тени что-то начинает шевелиться, словно само пространство прислушивалось к шагам наглеца. Каждый хруст ветки отдавался эхом, которого не должно было быть. Каждый вдох становился тяжелее. Мужчина этого не замечал. Евгений — замечал всё. И с каждым шагом его мысль становилась всё отчётливее и холоднее: если этот идиот не заткнётся, лес сам решит за них обоих. Лес вдруг изменился — не резко, а исподволь, как меняется выражение лица у человека, решившегося на насилие. Деревья расступились, но не дружелюбно: стволы стояли криво, наклоняясь друг к другу, словно сговариваясь. Воздух стал холоднее, сырее, пропитался запахом гниющих листьев и камня. Они вышли к месту, которое трудно было назвать пещерой — скорее разорванная пасть земли. Чёрный провал между валунами уходил вглубь, и тьма внутри не отражала свет, а пожирала его. Оттуда тянуло затхлым дыханием, будто кто-то медленно, глубоко спал по ту сторону камня. Евгений остановился первым. Мужчина подошёл ближе, прищурился, оценивая вход. Его пальцы так сильно он сжимал канистру, что металл тихо скрипнул. — Это ваше логово? — спросил он, не отрывая взгляда от чёрной дыры. Евгений коротко кивнул. — Там они спят. Несколько секунд висела тишина. Потом мужчина усмехнулся — зло, почти радостно. — Отлично, блять. Он перехватил канистру удобнее, проверил крышку, дёрнул ремень винтовки за спиной. В его движениях не было сомнений — только предвкушение. Он уже видел это в голове: огонь, крики, запах палёной плоти. Евгений сделал шаг в сторону, словно освобождая дорогу, но голос его остался ровным. — Ты только зря бензин потратишь. Мужчина резко обернулся. — Чё ты сказал? — Я прекрасно понимаю гнев к таким, как я, — продолжил Евгений тихо. — Правда. Но это бесполезно. Лицо мужчины перекосило. — Бесполезно?! — он почти заорал, делая шаг к Евгению. — Ты видел, что они сделали? Ты знаешь, сколько из-за вас сдохло?! Он ткнул пальцем в сторону пещеры. — Я их сожгу. До пепла. И посмотрим, как они “неуязвимы”. Евгений посмотрел на вход в логово. Тьма внутри словно дрогнула, как вода от брошенного камня. — Они не боятся огня, — сказал он. Мужчина замер на секунду, затем резко хохотнул. — Сказки мне рассказываешь? Думаешь, я поверю монстру? Он сделал шаг к провалу и уже начал откручивать крышку канистры. Евгений медленно поднял руку. — Если ты это сделаешь, — произнёс он, и в голосе впервые мелькнуло напряжение, — ты разбудишь не тех, кого хочешь увидеть. Мужчина резко обернулся, будто слова Евгения ударили его по затылку. Лицо исказилось — не просто злостью, а оскорблённой яростью человека, привыкшего считать себя единственным, кто имеет право решать, кто достоин жить, а кто — нет. — Я уже сжёг тело той твари, которую Сергей грохнул! — рявкнул он, почти плюясь словами. — И знаешь что? Ничего. Ни визга, ни чуда. Горело, как всё остальное. Канистра тяжело ударилась о его бедро. Евгений не отступил. Лишь слегка наклонил голову, глядя на мужчину снизу вверх — не вызывающе, а устало, будто слушал это уже сотни раз. — Он был уже мёртв. Поэтому, — сказал он тихо. Эти слова прозвучали хуже пощёчины. Мужчина замер, а затем взорвался. — ЧТО “ПОЭТОМУ”?! — заорал он. — Ты сейчас хочешь сказать, что я зря это сделал?! Он схватился за ремень винтовки, дёрнул его, будто собирался в любую секунду пустить оружие в ход. — Он уже не чувствовал ничего, — продолжил Евгений, и его голос стал жёстче, холоднее. — Мы опасны, пока живы. Мёртвое тело — просто мясо. Огонь не делает тебя победителем. Лицо мужчины налилось кровью. — Ты… — он задыхался от ярости. — Ты мне будешь рассказывать, что чувствуют эти уроды?! Он толкнул Евгения в грудь. Не сильно — больше как предупреждение, как пробный удар. — Я их буду жечь, слышишь? Живьём. Одного за другим. И тебя тоже, если встанешь у меня на пути. Евгений пошатнулся, но удержался. Его глаза на мгновение потемнели — в них мелькнуло что-то чужое, древнее, не человеческое. Но он сдержался. — Тогда ты умрёшь первым, — сказал он спокойно. — Не от них. От своей уверенности. Мужчина продолжал сверлить Евгения взглядом — не моргая, будто пытался прожечь в нём дыру. В этом взгляде не было сомнений, только ярость, упёртая, глухая, звериная. Та самая, что не ищет правды — ей нужен лишь выход. Лес вокруг словно затаил дыхание: ветви зависли неподвижно, птицы умолкли, даже воздух стал плотным, вязким, пропитанным запахом бензина и ненависти. Евгений стоял ровно. Не делал ни шага назад. Не поднимал рук. Но вся его поза, каждая линия тела говорила без слов: ты идёшь по ложному пути. Это было не вызовом — приговором. И мужчина это почувствовал. Его губы дёрнулись, лицо перекосилось. — Пошло всё нахер, — процедил он сквозь зубы. Он резко плюнул на землю — нарочно, демонстративно. Слюна шлёпнулась в пару метров от ног Евгения, впиталась в сухую лесную подстилку, будто метка. Оскорбление. Предупреждение. Мужчина наклонился, с силой схватил канистру. Пальцы сжались так, что пластик жалобно скрипнул. Казалось, ещё немного — и он раздавит её голыми руками. — Я всё равно найду способ прикончить вас! — рявкнул он, поднимая голову. — Всех. До последней твари. Хоть с огнём, хоть без. Он сделал шаг назад, затем ещё один, не сводя глаз с Евгения, словно боялся отвернуться — будто тот мог броситься, напасть, исчезнуть. В его голосе сквозила не только злость, но и страх, тщательно прикрытый агрессией. Страх перед тем, что мир оказался не таким, как он привык понимать. Где оружие — не решение. Где сила — бесполезна. Евгений наконец заговорил. Медленно. Тихо. — Ты уже нашёл способ, — сказал он. — Умереть. Мужчина дёрнулся, словно его ударили. Но вместо ответа развернулся и пошёл прочь, тяжело ступая, ломая ветки, таща за собой канистру, как знамя своей слепой войны. Евгений остался стоять у входа в пещеру. Изнутри тянуло холодом — не физическим, а иным, глубинным. Там, в темноте, что-то шевелилось. Ждало. И он знал: этот человек не отступит. А значит, кровь ещё прольётся. *** Сергей снова стоял в той самой палате — стерильной, мёртвой, пропахшей лекарствами и чем-то кислым, будто сама клиника устала притворяться местом спасения. Свет лампы дрожал, словно ему тоже было не по себе. Пол в углу был разворочен, плитка выбита, бетон растрескан, а в центре этого безумия зияла яма. Глубокая. Слишком глубокая. Сергей был по локоть в грязи и пыли, рубашка прилипла к спине, руки дрожали от усталости и злости. Он опирался на лопату, тяжело дыша, и смотрел вниз — туда, где темнота уже не отражала свет. Из ямы тянулся провод. Чёрный, скользкий, как червь. Он уходил вниз, изгибаясь, исчезая в непроглядной глубине, и, казалось, не собирался заканчиваться вовсе. — Да чтоб тебя, — процедил Сергей, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя на лице грязную полосу. В стороне, почти у стены, просто стоял Виталий. Не помогал. Даже не делал вид. Он держал блокнот под мышкой, а другой рукой, по привычке, исписывал собственную кожу — пальцы, запястья, даже край ладони. Чернила уже размазались, но он продолжал, словно боялся, что мысль убежит, если не прибить её к себе немедленно. — Ты вообще понимаешь, что мы делаем не просто так? — начал он, не глядя на Сергея. — Это типичный паттерн. Клиника. Подземные коммуникации. Провода, уходящие вниз. Это либо наблюдательный узел, либо… — Либо ты заткнёшься, — рявкнул Сергей, не оборачиваясь. Виталий ничуть не смутился. — …либо это часть более крупной структуры. Заговора, если хочешь. Хотя слово «заговор» тебя раздражает, я заметил. Но послушай: провода не уходят в никуда. Они ведут к источнику. А источник — это всегда центр управления. Сергей с глухим рычанием снова вогнал лопату в землю. Удар. Хруст. Глухой стон бетона. — Центр управления, блядь, — процедил он. — Я тут землю ковыряю, как проклятый, а ты мне лекции читаешь. Он потянул за провод. Тот натянулся — и опять ушёл вниз, будто насмехаясь. Ни обрыва. Ни сопротивления. Только пустота. Сергей резко выпрямился, дыхание сбилось, в глазах мелькнуло что-то дикое. — Ты это видишь?! — он ткнул пальцем в яму. — Он не заканчивается. Вообще! Виталий наконец подошёл ближе, заглянул вниз. В его глазах вспыхнуло нечто опасное — не страх, нет. Восторг. Холодный, исследовательский. — Именно, — тихо сказал он. — Вот поэтому это и важно. Сергей рассмеялся коротко и зло. — Да ёпт… — он упёрся лопатой в край ямы, тяжело дыша. — Я так до ядра земли дойду. Он посмотрел вниз ещё раз. Тьма в ответ шевельнулась — или ему показалось. В этом месте уже было невозможно понять, где заканчивается реальность и начинается безумие. А Виталий тем временем снова что-то писал себе на руку. И на этот раз его почерк дрожал не от возбуждения, а от предвкушения. И не замолкал. Вообще. Он стоял у края ямы, чуть наклонившись вперёд, будто заглядывал не в дыру в полу, а в будущее, где ему наконец-то всё станет ясно. Лампа над ними мигала, отбрасывая рваные тени, и каждая из них будто дёргалась в такт его голосу. — Ты только вдумайся, — продолжал он с тем же фанатичным воодушевлением, размахивая ручкой, — провод не имеет видимого конца, а это значит либо бесконечная петля, либо он подключён к системе, выходящей за пределы привычной нам архитектуры. Возможно, это вообще не клиника, а— — Блядь, Виталий, — перебил Сергей, даже не оборачиваясь. — Я сейчас закопаю тебя рядом. Виталий моргнул. На долю секунды. И тут же продолжил, будто пауза была исключительно для драматического эффекта. — Я просто говорю, что такие конструкции часто встречаются в местах с нарушенной топологией пространства. Как в экспериментах с— Сергей резко развернулся. Глаза у него были красные от усталости, лицо в грязи. Он сжимал лопату так, словно это был не инструмент, а последняя тонкая грань между цивилизацией и убийством. — Ты. Можешь. Хоть. Секунду. Помолчать? — он говорил медленно, отчётливо, с той опасной спокойностью, которая обычно предшествует катастрофе. Виталий задумался. Настояще, искренне. — Теоретически — да, — кивнул он. — Практически — нет. Потому что если мы сейчас не зафиксируем все наблюдения, мы можем упустить ключевую деталь. Например, ты заметил, что звук от лопаты меняется с глубиной? Сергей уставился на него. Долго. Молча. — Я заметил, — наконец сказал он, — что если ты сейчас не заткнёшься, то глубина у тебя появится лично. Виталий оживился. — О! То есть ты тоже чувствуешь, что пространство здесь ведёт себя агрессивно? Это отлично вписывается в мою теорию о том, что городок реагирует на эмоциональное состояние— — АААААА, — Сергей запрокинул голову и выдал этот звук в потолок, словно надеялся, что бетон сам рухнет и похоронит их обоих. — Господи, за что? Он снова повернулся к яме, вогнал лопату в землю с таким остервенением, будто хотел докопаться не до провода, а до смысла жизни. Виталий тем временем уже писал что-то у себя на предплечье, шепча вполголоса: — «Агрессия субъекта С усиливается при длительном контакте с аномалией. Возможна корреляция…» — Я тебя слышу! — рявкнул Сергей, не оборачиваясь. — Это хорошо, — спокойно ответил Виталий. — Значит, ты всё ещё в контакте с реальностью. Сергей фыркнул. — Если это реальность, то я официально хочу отпуск. Без тебя. И без ям. И без проводов. И без… Он замолчал, снова глядя вниз. Провод уходил в темноту. Как будто смеялся. Тут дверь грохнула так, что лампа под потолком дёрнулась и на секунду почти погасла. Эхо удара прокатилось по коридору, врезалось в стены и сползло вниз, к яме, будто само место не одобряло появившегося. В проёме стоял мужчина. Канистра в его руке казалась продолжением тела — тяжёлая, металлическая, пахнущая бензином даже отсюда. Лицо — каменное, перекошенное злостью. Глаза холодные, как у человека, который уже всё для себя решил и пришёл не за разговором. — Сергей здесь? Голос был резкий, без приветствий и сомнений. Сергей выпрямился не сразу. Он всё ещё стоял в яме, упершись лопатой в землю, и только потом поднял голову, щурясь от света. — Слушаю, — отозвался он. — Хотя после Виталия иногда хочется стать глухим. — Я всё слышал, — тут же вставил Виталий с совершенно неуместной гордостью. — У тебя, кстати, очень характерная частота голоса— — МОЛЧИ, — в один голос рявкнули оба. Мужчина шагнул ближе. Его ботинки гулко стукнули по полу палаты. Он подошёл к краю ямы и заглянул вниз, сверху вниз — так смотрят не на человека, а на проблему. — Так, — протянул он. — Ты следи за своим дружком-монстром. Сергей медленно выдохнул. Слишком медленно. — За Женей? — переспросил он. — Чё он тебе сделал? Мужчина сжал канистру, металл тихо скрипнул под пальцами. — Он дышит, — холодно сказал тот. — Уже этого достаточно. Виталий оживился, наклонился вперёд: — О! Интересно. То есть вы классифицируете его как угрозу по факту существования? Это типичный когнитивный сдвиг в условиях— — Ты вообще кто такой, нахуй? — резко бросил мужчина, даже не глядя на него. — Теоретик, — с готовностью ответил Виталий. — Пока живой. Сергей опёрся руками о край ямы и одним движением выбрался наверх. Земля посыпалась с его ботинок. Он встал напротив мужчины почти вплотную. — Слушай сюда, Рэмбо с канистрой, — сказал он, уже без шуток, но с опасной усмешкой. — Если бы Женя хотел тут кого-то порвать, от тебя бы уже лужа осталась. Так что либо говори конкретно, что он тебе сделал, либо катись отсюда, пока у меня ещё есть чувство юмора. Мужчина прищурился. — Он знает дорогу в лес. Он знает, где они. Значит, он один из них. Виталий щёлкнул ручкой. — О, логическая ошибка. Знание не равно принадлежность. Это как сказать, что врач — вирус, потому что знает, где лёгкие. Сергей медленно повернул голову. — Виталий… — Всё, всё, молчу, — тут же поднял тот руки. — Но записать я это обязан. Мужчина усмехнулся — криво, зло. — Следи за ним, Сергей, — повторил он. — Потому что если ещё раз увижу этого монстра рядом с людьми… Он приподнял канистру, слегка качнув её, и запах бензина стал резче. — …в следующий раз я буду спрашивать уже не тебя. Он развернулся и вышел так же резко, как и вошёл, хлопнув дверью так, что штукатурка с потолка осыпалась. Тишина повисла густая. Сергей провёл рукой по лицу и устало пробормотал: — Ну всё. Прекрасно. Теперь у нас есть псих с бензином. Виталий кивнул, сияя глазами. — Видишь? Я же говорил — городок эволюционирует. — Я тебя закопаю, — спокойно ответил Сергей. — Да не нужно меня закапывать, — тут же вскинул руки Виталий, будто действительно примерялся к будущей могиле. — А поговори с ним. Нам нужно работать вместе, не так ли? Он говорил это с тем самым энтузиазмом человека, который только что чудом избежал удара лопатой и считает это продуктивным диалогом. Сергей хмыкнул, вытирая ладони о штаны. — Хоть что-то разумное ты сказал за сегодня. Он бросил на Виталия тяжёлый взгляд — не злой, скорее предупреждающий — и, не дожидаясь ответа, направился к выходу из клиники. Дверь скрипнула, выпуская его наружу. День был серый, душный. Где-то вдали каркнула ворона. Недалеко от крыльца стоял тот самый мужчина — с канистрой, с винтовкой за спиной, напряжённый, будто натянутая проволока. Сергей сделал пару шагов и окликнул: — Эй, эй, мужик, погоди. Мужчина даже не обернулся. — Пошёл нахер. Сергей усмехнулся. — Это вообще-то моя фраза. Он догнал его и встал сбоку. — А если серьёзно, может не стоит нам конфликтовать? В любом случае у нас общий враг. Этот городок. Мужчина остановился резко, так, что Сергей едва не врезался в него плечом. — И твари, — процедил тот. — С одним из них ты слишком близок, к слову. — Да погоди ты, блять, — Сергей раздражённо взмахнул рукой. — Даже имени твоего не знаем. Мужчина медленно повернул к нему голову. Взгляд был тяжёлый, выжженный злостью и недоверием. — А какая нахуй разница с моего имени? — он прищурился. — Хоть Капитан Бензоколонка. Сергей не выдержал и коротко хмыкнул. — Ну, как минимум, чтобы знать, как тебя звать, а не орать “эй ты, псих с канистрой”. Пауза повисла напряжённая, почти звенящая. Мужчина сжал челюсти, будто взвешивая, стоит ли вообще продолжать разговор. — Лев, — наконец бросил он. — Меня зовут Лев. — Видишь, — Сергей кивнул. — Уже лучше. А я Сергей. И если мы продолжим меряться, кто из нас больший мудак, городок нас пережуёт и выплюнет к ночи. Лев усмехнулся криво, без тени веселья. — Не переживай, — холодно ответил он. — Я не люблю конфликты. Он поправил ремень винтовки. — Я люблю их заканчивать. Сергей посмотрел ему вслед и пробормотал себе под нос: — Отлично. Просто охуенно. Теперь у нас есть Лев. И он считает себя царём зверей. Сергей усмехнулся было, но усмешка тут же сползла с лица — Лев остановился слишком резко. Развернулся вполоборота, и в его движении было что-то угрожающе спокойное, как у человека, который привык решать вопросы не словами. Он прищурился, смерил Сергея взглядом с ног до головы, задержался на лице, будто примеряясь. — Может обойдёмся без столь тупых шуток? — сказал он глухо, с нажимом, отчеканивая каждое слово. — Спасибо, что не назвал Муфасой. Сергей медленно выдохнул, поднял руки в примирительном жесте — не испуганном, а скорее издевательски спокойном. — О, прошу прощения, — протянул он. — Муфаса — это для особых случаев. С пафосной смертью, скалой и драматической музыкой. Лев сжал челюсть. Канистра в его руке тихо скрипнула — пальцы сдавили пластик так, будто он был живым. — Ты мне нравишься всё меньше, — холодно сказал он. — А ты мне вообще не нравишься, — честно ответил Сергей. — Но, видишь ли, мы всё ещё живы, и это уже повод не начинать цирк с клоунами и бензином. — Следи за языком, — процедил Лев. — В этом месте люди умирают быстрее, чем успевают пошутить второй раз. Сергей наклонил голову, глядя прямо в глаза. — А ты следи за нервами, Лев. Пауза. — А то так и правда станешь Муфасой. Только без королевства. И без песни. Несколько секунд они стояли так — два хищника, каждый уверенный, что второй моргнёт первым. Потом Лев фыркнул, зло, коротко. — Ты больной. — Добро пожаловать в городок, — пожал плечами Сергей. — Тут это, считай, обязательное условие проживания. Лев отвернулся и пошёл дальше, бросив напоследок: — Ещё раз пошутишь — и разговаривать будем иначе. Сергей посмотрел ему вслед и тихо, почти ласково, буркнул: — Муфаса, блять… Где-то далеко снова каркнула ворона. Автобус скрипнул, когда Лев поднялся по ступеням. Старые поручни звякнули, пол под ногами отозвался глухим стоном, будто сам транспорт был недоволен тем, что его снова используют как убежище. Внутри пахло пылью, застоявшимся потом и чем-то металлическим — запахом долгого ожидания. Сергей проскользнул следом, почти бесшумно. — Не надоело жить в автобусе? — бросил он, оглядываясь. Лев хмыкнул, прошёл по проходу и без церемоний плюхнулся на сиденье у окна. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. — Нет, — отрезал он. — Всяко лучше, чем жить в окружении долбоёбов. Он раздражённо махнул рукой, будто отмахивался от надоедливых мух. — А того жирдяя с его немой женушкой вообще не выношу. Сидят, блять, как икона с тенью. Сергей усмехнулся и опёрся плечом о соседнее сиденье. — Звучит как дружелюбный человек, которому просто не повезло с соседями. Лев покосился на него, но не ответил. Вместо этого он развалился поудобнее, раскинул руки и с удовлетворением оглядел салон. — А тут я сам себе король, — сказал он с нажимом, будто вбивал колышек в землю. Потом резко ткнул пальцем в сторону Сергея. — И не смей снова шутить про этот чёртов мультик. Скулы его дёрнулись. — Моя племянница его до дыр смотрела. Он мне уже снился. — Я смотрю, и детей ты не перевариваешь, — протянул Сергей, приподняв бровь. Лев фыркнул, почти обиженно. — Не, — буркнул он. — С племянницей отношения у меня были нормальные. Очень даже. Он на секунду замолчал, затем полез во внутренний карман куртки и вытащил аккуратно запакованную коробку. Бумага была помята, но видно было — завёртывали старательно. — Вон, подарок ей купил. Сергей тут же выпрямился, интерес в глазах мелькнул живо и почти по-детски. — И чё там? Лев медленно поднял на Сергея взгляд. В его глазах было что-то тяжёлое и колючее, будто он только и ждал повода укусить. Пальцы сжались на коробке — бумага тихо хрустнула, словно предупреждение. Он усмехнулся криво, без тени веселья. — Поиграться захотел? Слово «поиграться» он выплюнул с такой интонацией, будто речь шла не о безобидном любопытстве, а о прямом оскорблении. Лев чуть наклонился вперёд, нависая, и автобус на мгновение наполнился напряжением — таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Сергей фыркнул, но отступать не стал. Он уселся напротив, широко расставив ноги, и скрестил руки на груди. — Спокойно, король автобуса. Я ж не предлагаю тебе в куклы играть. Просто спросил. — Вот и спрашивай дальше, — Лев оскалился. — Но руками не лезь. — Да больно надо, — хмыкнул Сергей. — Хотя ты сам начал. Вынул коробку, интригу навёл. А теперь возмущаешься, что интерес проявили. Лев на секунду отвёл взгляд к окну, за которым серел городок, будто прислушиваясь к чему-то снаружи. Потом снова посмотрел на Сергея. — Интерес — опасная штука, — бросил он. — Особенно в этом месте. Так что давай без игр. Сергей кивнул на коробку, задержав на ней взгляд дольше, чем требовалось. Напряжение, висевшее в воздухе с того самого момента, как они вошли в автобус, не исчезло, но слегка сместилось — как нож, который убрали от горла, но всё ещё держат в руке. — Но вижу, ты дядька заботливый, — сказал он, нарочито спокойно, с хрипотцой усталого человека. — Раз уж подарок купил. Лев резко поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлый, настороженный, будто он ждал подвоха. Пальцы инстинктивно сжали коробку, и бумага тихо хрустнула. — Ты это сейчас серьёзно сказал… или подъёбываешь? — процедил он. — А ты как думаешь? — Сергей усмехнулся уголком рта. — Если бы подъёбывал, ты бы уже это понял. И, скорее всего, попытался бы мне зубы пересчитать. Лев фыркнул, отвёл взгляд к окну. За стеклом маячила пустая дорога и деревья, будто застывшие в ожидании чего-то нехорошего. — Заботливый, блять… — пробормотал он, будто пробуя слово на вкус. — Скажешь тоже. Он покрутил коробку в руках, затем, словно передумав, положил её рядом на сиденье. Напряжение в плечах медленно сползало, хотя в осанке всё ещё оставалась привычная жёсткость. — Просто… — он замолчал, почесал затылок, раздражённо. — Ребёнок же. Сергей хмыкнул, теперь уже без насмешки. — Видишь, а говоришь — король автобуса. А на деле обычный дядька с подарком. — Не борзей, — тут же огрызнулся Лев, но в голосе уже не было прежней злобы. — Ещё одно слово — и обратно в яму пойдёшь, раз тебе там так понравилось. — Ладно-ладно, — Сергей поднял руки в примирительном жесте. — Молчу. А то ещё подумают, что мы тут душевные разговоры ведём. Лев усмехнулся. Коротко, криво, но это была уже улыбка, а не оскал. — Вот именно. А то ещё решат, что я добрый. Он бросил взгляд на коробку и добавил тише: — А это было бы совсем пиздец как неловко. Лев вздохнул и вытащил фотографию. Не сразу — будто решался. Пальцы нырнули во внутренний карман куртки, замерли на секунду, а потом резко, с каким-то злым щелчком, он выдернул сложенный снимок и развернул его. — Смотри. Сергей машинально наклонился ближе… и застыл. Мир вокруг будто резко потерял звук. На фотографии были двое. Мужчина — усталый, но улыбающийся, с тем самым взглядом, который Сергей запомнил слишком хорошо. И девочка лет восьми-девяти, прижавшаяся к нему боком, с растрёпанными волосами и широкой, искренней улыбкой. Сергей узнал их мгновенно. Грудь будто сдавило обручем. Это были они. Отец и дочь. Те самые. Те, что умерли в ту же ночь, когда он сам оказался в этом проклятом городке. В самом начале. Тогда, когда ещё не до конца понимал, что происходит. Когда смерть была быстрой, грязной и абсолютно бессмысленной. — Вообще они с дочкой поехали отдыхать, — продолжал Лев, не глядя на Сергея. Голос у него был ровный, почти будничный, но в нём сквозило напряжение, как в натянутом тросе. — Типа, выдохнуть, сменить обстановку. А потом — тишина. Не дозвониться, нихрена. Телефоны молчат, как в жопу провалились. Он усмехнулся, зло и коротко. — Но я знал, куда они поехали. Не дурак же. Решил заехать, проверить. Кивнул на коробку с подарком. — Вон. Для племяши. У неё день рождения должен был быть. Сергей смотрел на фотографию, но видел не её. Он видел кровь. Видел разорванные тела. В голове стоял гул, будто он оказался под водой. — Мать твою… — выдохнул он наконец, хрипло, будто это слово вырвали из горла. Лев резко повернулся к нему. — Чё? — Блять, — Сергей провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть реальность. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. — Мужик… я даже не знаю, как сказать. — Скажи как есть, — мгновенно напрягся Лев. В его голосе снова появилась сталь. — Ты что-то знаешь? Сергей медлил. Это было одно из тех мгновений, когда любое слово могло взорвать всё к чертям. — Они… — он сглотнул. — Они были здесь. Лев замер. — В смысле, блять, “были”? — В прямом, — Сергей поднял на него взгляд. — В этом городке. Мы попали сюда в один день. Молчание упало между ними тяжёлым, глухим камнем. — …Ты сейчас либо шутишь, — медленно сказал Лев, — либо я тебя, сука, прямо здесь и пристрелю. — Если бы это была шутка, — Сергей криво усмехнулся, — я бы выбрал тему повеселее. Поверь. Лев смотрел на него долго. Слишком долго. В глазах мелькали ярость, страх и что-то ещё — опасное, дикое. — Где. Они. — отчеканил он. Сергей отвёл взгляд. — Умерли. В ту же ночь. Тишина стала оглушающей. Лев медленно, очень медленно опустил фотографию. Пальцы дрожали, но он сжимал снимок так, будто боялся, что тот исчезнет. — …Повтори, — глухо сказал он. — Я видел их тела, — жёстко ответил Сергей. — И если бы мог это забыть, я бы первым делом это сделал. Лев резко рассмеялся. Смех был короткий, рваный, совсем не весёлый. — Ах вот оно как, — пробормотал он. — Значит… подарок я всё-таки зря купил. Он посмотрел на коробку. Потом на Сергея. Последний же смотрел на Льва так, будто тот только что ударил его чем-то тяжёлым и невидимым. Смех всё ещё висел в воздухе — сухой, надломленный, неправильный, как треснувшая кость. — Я, блять, ожидал любой реакции, — медленно произнёс Сергей, делая шаг вперёд. Голос у него был низкий, напряжённый, с той самой опасной хрипотцой, которая появлялась, когда терпение подходило к концу. — Крик, удар в ебало, попытку пристрелить меня нахер. Но не смех же. Лев фыркнул снова, но уже тише. Он сидел, развалившись на автобусном сиденье, локти упирались в колени, фотография всё ещё была зажата в кулаке, смятая, как бумажка от конфеты. — А что ты хотел? — огрызнулся он, не поднимая взгляда. — Чтобы я разрыдался и начал звать мамочку? — Я хотел, чтобы ты вёл себя как нормальный человек, — рявкнул Сергей. — А не как ебанутый, который ржёт после того, как узнаёт, что его семья сдохла! Лев резко поднял голову. — Не смей, — процедил он. — Не смей мне объяснять, как мне реагировать. Он встал. Медленно, тяжело, так, что автобус едва заметно качнулся. Канистра тихо брякнула о пол. — Ты думаешь, я смеюсь, потому что мне весело? — Лев криво ухмыльнулся, но в глазах было что угодно, кроме веселья. — Это не смех, Серёга. Это когда башка просто не выдерживает и начинает ломаться к чертям. Он ткнул пальцем себе в висок. — Вот тут. Щёлк — и всё. Либо орёшь, либо смеёшься. А если я сейчас начну орать, — он сделал шаг ближе, — ты первый побежишь звать своего врача-старичка. Сергей стиснул челюсть. — Блять… — выдохнул он. — Ты хоть понимаешь, что это место с людьми делает? — О да, — Лев усмехнулся уже почти нормально. — Я понял это ровно в тот момент, когда ты сказал мне, что я приехал на похороны, которые уже давно состоялись. Он посмотрел на фотографию ещё раз, потом резко сунул её обратно в карман. — Так что прости, если мой смех тебе не по душе, — бросил он. — Слёзы у меня, знаешь ли, по расписанию закончились ещё до въезда в этот грёбаный городок. Сергей молча смотрел на него пару секунд, потом хмыкнул — устало, криво. — Ладно, — сказал он. — Тогда давай так: ты не ржёшь, я не лезу тебе в душу, и мы оба делаем вид, что ещё не сошли с ума. Лев фыркнул. — Сделка. Но предупреждаю: если я снова засмеюсь — это не я, это место. — Ага, — буркнул Сергей. — Как удобно. Всё можно списать на город. Лев резко махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и отвернулся к окну автобуса. За стеклом лениво колыхались деревья — спокойные, равнодушные, как будто им было абсолютно плевать, что у людей внутри трещат кости реальности. — Ладно, — буркнул он, не глядя на Сергея. — Пошёл нахер отсюда. Мне нужно отдохнуть. Сказано это было без крика, но в голосе стояла такая плотная, вязкая злость, что она буквально прижимала слова к полу. Не просьба. Не угроза. Констатация факта. Сергей усмехнулся краем рта. — А ты, я смотрю, очень вежливый хозяин, — протянул он. — Прямо курорт «Иди нахуй» с видом на лес. — Я серьёзно, — Лев наконец повернулся. Взгляд тяжёлый, мутный, будто он не спал несколько суток подряд. — Если ты сейчас не выйдешь сам, я начну думать, что ты сюда пришёл не поговорить, а поныть. А нытьё я терпеть не могу. — Да ты, я гляжу, вообще много чего не любишь, — Сергей шагнул к выходу, но остановился на секунду. — Людей, городки, монстров, мультики, автобусную жизнь… — И особенно тех, кто лезет ко мне в голову, — отрезал Лев. Сергей кивнул, будто поставил мысленную галочку. — Принял. Тогда отдыхай, король автобуса. Лев зло фыркнул. — Ещё раз назовёшь меня так — реально пристрелю. Даже если это нихера не сработает. — Учту, — хмыкнул Сергей и толкнул дверь. Он спрыгнул на землю, дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной. Автобус снова стал неподвижным и тихим, словно внутри него не сидел человек, готовый взорваться от ярости и боли. Лев опустился на сиденье, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. — Отдохнуть… — тихо пробормотал он себе под нос. — Ага. Конечно. За окном городок жил своей странной, неправильной жизнью. А покой здесь, как всегда, был роскошью, которую никто не мог себе позволить. Сергей шёл в сторону дома, засунув руки в карманы и сжимая челюсти так, что начинали ныть скулы. После разговора с Львом в голове гудело, как в плохо настроенном трансформаторе: злость, усталость и это мерзкое ощущение, будто городок снова что-то задумал. Сначала он просто заметил движение краем глаза. Что-то чёрное, мелкое, слишком шустрое. Он остановился. По земле, по сухим листьями, по трещинам в асфальте ползли пауки. Не один, не два — десятки. Они выползали из-под камней, из травы, из ниоткуда, будто сама земля решила сбросить с себя чёрную живую сыпь. Их лапки тихо царапали поверхность, создавая мерзкий, едва слышный шорох, от которого хотелось чесать кожу до крови. Сергей медленно огляделся. — …Нет, — пробормотал он. — Нет-нет-нет, только не это дерьмо. Один паук остановился почти у самого его ботинка, приподнялся, словно принюхиваясь. За ним — второй. Третий. Потом ещё. Они ползли целенаправленно. Не в разные стороны. К нему. Сергей сделал шаг назад. Пауки ускорились. — Да вы издеваетесь… — он нервно усмехнулся, но смех вышел сухим и злым. — Эй, городок, мы вроде уже это проходили, а? Сергей резко отступил ещё на шаг, почти споткнулся. — Что, блять, за херня?! — рявкнул он в пустоту, и его голос отскочил от домов глухим эхом. Пауки полезли быстрее. Некоторые уже карабкались друг на друга, образуя живую, дёргающуюся массу. Один из них полез по штанине, цепляясь лапками за ткань. Сергей взвизгнул — коротко, зло, почти оскорблённо — и смахнул его рукой. — А ну пошли нахуй! Все! Скопом! Он начал пятиться, озираясь, сердце колотилось, в висках стучало. Это было не просто мерзко — это было слишком знакомо. Слишком точно. Слишком лично. — Отлично… — процедил он сквозь зубы. — Значит, теперь и мои страхи в ход пошли. Ну спасибо, уроды. Очень оригинально. Пауки не отвечали. Они просто ползли. Сергей зажмурился так крепко, будто собирался продавить веками собственные глазные яблоки. Он яростно махал руками, хлопал себя по куртке, по груди, по плечам, с таким видом, словно отбивался от невидимого роя. — Да пошли вы все нахер!.. — прорычал он сквозь зубы, резко дёрнувшись и едва не потеряв равновесие. И в этот момент — — Сергей! Голос ударил резко, по-настоящему. Не из головы. Не из этого проклятого города. Живой. Сергей распахнул глаза. Никаких пауков. Ни на земле, ни на одежде, ни на коже. Он лежал на асфальте, распластавшись неловко, одной рукой под головой, второй сжимая воздух, будто всё ещё пытался кого-то стряхнуть. Над ним склонился Евгений — бледный, встревоженный, с расширенными чёрными глазами, в которых плескалась плохо скрытая паника. — Бля, — Сергей застонал и попытался приподняться, но тут же снова рухнул обратно. — Мать твою, как же башка ноет… Он провёл ладонью по лбу, сморщился, словно только что получил по голове чем-то тяжёлым и исключительно злым. Евгений опустился рядом, почти на колени, глядя на него так, будто боялся дотронуться. — Что с тобой случилось? — быстро спросил он. — Я увидел, как ты лежал и дёргался. Ты кричал. И руками махал, как будто… Он осёкся, не договорив. Сергей фыркнул, хрипло рассмеявшись — смех вышел нервным, сорванным, больше похожим на кашель. — Как будто на меня пауки лезли? — усмехнулся он криво. — Да, прикинь, именно так. Он попытался сесть, опираясь на локоть, и снова скривился. — Чёртов город, — пробормотал он. — Даже прилечь спокойно не даёт. Решил, сука, поработать с воображением. Сергей бросил взгляд на свои руки, потом на асфальт вокруг, словно всё ещё ожидал увидеть чёрную живую массу. — Их не было, да? — спросил он, уже зная ответ, но всё равно раздражённо. — Скажи, что их не было, а то я сейчас начну орать снова. Он поднял глаза на Евгения и зло добавил, с натянутой ухмылкой: — Если это был очередной фокус этого места, то у него хуёвое чувство юмора. Хотя, — он хмыкнул. — Не хуже моего. Евгений осторожно подхватил Сергея под локоть, будто тот был не человеком, а подозрительно хрупкой конструкцией из стекла и матов. Сергей сначала дёрнулся, потом всё-таки позволил поставить себя на ноги, слегка пошатываясь, как человек, который только что проиграл драку собственному мозгу. — Спокойно, — пробормотал Евгений, придерживая его. — Не спеши. — Да я и не бегу, — огрызнулся Сергей и тут же поморщился. — Хотя ощущение такое, будто мне по башке дали лопатой. Причём с размаху. Причём я сам себе. Он выпрямился, огляделся, ещё раз проверил взглядом землю — пауков по-прежнему не наблюдалось, что его, по непонятной причине, злило ещё сильнее. Сергей шумно выдохнул и вдруг прищурился, глядя на Евгения. — Я, кстати, слыхал, — протянул он, — что ты пересекался с ебанутым. Евгений вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Сергей заметил. — Я… — он замялся, отвёл взгляд, как человек, который в этот момент очень хотел стать кустом. — Я просто решил прогуляться. Сергей скептически хмыкнул. — Конечно. Прогулка. В этом месте все так делают. Особенно когда берут с собой чувство вины и идут навстречу судьбе. Евгений сглотнул. — А потом встретил того типа. — Ну? — Сергей скрестил руки на груди, морщась от боли. — И что? — Он потребовал показать логово гостей. Сергей медленно моргнул. — Ишь какой, — протянул он с фальшивым уважением. — Убиться, значит, захотел? Евгений кивнул, напряжённо сжимая пальцы. — Он хотел сжечь их. С помощью канистры с бензином. На секунду повисла пауза. Потом Сергей фыркнул. — А Лёва, я смотрю, ещё и шашлычки любит. Евгений непонимающе поднял голову. — Лёва? — Ага, — кивнул Сергей, криво усмехнувшись. — Это его имя. Он наклонился чуть ближе, понизил голос и добавил с ехидной серьёзностью: — Запомни: если мужик с винтовкой и канистрой говорит, что у него есть план — значит, у него есть только канистра. Евгений посмотрел на Сергея внимательно, слишком внимательно — так, будто пытался понять, где именно заканчивается ирония и начинается сотрясение мозга. Сергей, в свою очередь, стоял с видом человека, который очень старается выглядеть бодро, но тело при этом уже подало заявление на увольнение. — Это опять твои странные шутки? — осторожно спросил Евгений. Сергей усмехнулся, криво, лениво, с тем самым выражением, которое всегда появлялось у него в моменты, когда он чувствовал себя паршиво, но ни за что не собирался это признавать. — Ой, Женька, — протянул он, нарочно мягко, почти ласково, — пошёл ты. Он сделал шаг и тут же понял, что мир сегодня явно против него: асфальт поехал куда-то вбок, горизонт решил сменить ориентацию, а ноги внезапно утратили веру в хозяина. Сергей без лишних церемоний опёрся на Евгения плечом. — Лучше помоги мне дойти до дома, — добавил он уже тише, с лёгкой усмешкой, будто между делом. — А то я сейчас либо упаду, либо начну флиртовать с ближайшим столбом. И, поверь, у него шансов больше, чем у тебя. Евгений напрягся, но не отстранился. Наоборот — подхватил Сергея крепче, одной рукой обхватив его за спину. Сердце стукнуло где-то слишком громко, слишком близко. — Ты невозможен, — буркнул он, стараясь не смотреть в лицо Сергею. — Знаю, — довольно откликнулся тот. — Но именно за это ты меня и терпишь. — Ну что, герой, — сказал Сергей с лукавой ноткой, — спасёшь меня ещё раз или дашь красиво умереть по дороге? Евгений закатил глаза, но уголок губ предательски дёрнулся. — Пошли уже, — сказал он, крепче сжимая его. — Пока ты окончательно не начал пользоваться своим обаянием как оружием массового поражения. Сергей тихо рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне — и позволил увести себя домой. *** Ночь выдалась слишком тихой — из тех, что настораживают сильнее любого крика. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, будто сам город затаил дыхание и ждал. Ни ветра, ни шелеста листвы, ни далёких звуков — только вязкая тишина, от которой начинало звенеть в ушах. Сон в такую ночь не приходил. Он будто обходил дома стороной, касаясь людей холодными пальцами и уходя, оставляя после себя тревогу. Лев так же не спал. Он сидел в автобусе, освещённом тусклой лампочкой под потолком, что слегка мерцала, как уставшее сердце. Потёртые сиденья, запах металла, старой резины и пыли — всё здесь давно стало ему привычным. Перед ним, на коленях, лежала колода карт. Он играл сам с собой, раскладывая партии аккуратно, почти педантично, словно соблюдение правил могло удержать мир от окончательного распада. Карты шуршали тихо, глухо. Этот звук почему-то резал слух сильнее, чем шаги снаружи. По улице медленно шли гости. Они двигались неторопливо, будто прогуливались перед сном: выпрямленные спины, расслабленные плечи, лица — спокойные, приветливые, даже добрые. Их улыбки были естественными, слишком правильными. Они останавливались у окон автобуса, наклонялись ближе, заглядывали внутрь. — Открой, — раздавалось мягко, почти ласково. — Мы просто поговорим. — Ты же один… Лев даже не поднимал головы. Он лишь бросал короткий, холодный взгляд — быстрый, оценивающий, как у охотника, который уже решил, что добыча не стоит патрона. Затем снова возвращался к картам, к привычному порядку мастей и чисел. — Слабак, — сказал он вслух, резко, будто выплюнул слово. Его голос прозвучал глухо, утонул в салоне автобуса, но отразился где-то внутри самого Льва. Он знал, о ком говорит. — Как только ты мог допустить это… — продолжил он, перекладывая карту. — Как мог позволить им умереть? Себе и дочери. Рука на мгновение дрогнула. Король выпал из пальцев и лег на пол автобуса. Лев замер, уставившись на карту, словно та была живой и теперь насмехалась над ним. Он стиснул зубы, наклонился, поднял её и с силой вернул в колоду. — Думал, семья — это броня? — процедил он сквозь зубы, обращаясь в пустоту. — В этом месте нет брони. Есть только те, кто выживает и те, кто нет. Он снова начал раскладывать карты, быстрее, резче, словно пытался заглушить мысли ритмом игры. Ведь он взял эту колоду не для себя. Карты должны были лечь на стол между ним и братом, под чей смех и язвительные комментарии. Должны были быть споры, ругань, сигаретный дым, ночи без сна. А теперь… Теперь он был один. Один в автобусе. Среди гостей. Снаружи кто-то снова постучал в дверь — мягко, вежливо, будто боялся потревожить. — Лев, — произнёс голос. — Открой. Лев медленно поднял голову. Улыбка гостей за окном стала шире. Слишком шире. Он ничего не ответил. Лишь с силой хлопнул картой по импровизированному столу и продолжил играть — в полном одиночестве, если не считать тех, кто терпеливо ждал снаружи, зная, что ночь ещё длинная. Из мутных окон автобуса открывался вид на улицу — неровный, будто искажённый, словно стекло было не просто грязным, а пропитанным самой ночью. Свет луны ложился на дома холодными пятнами, выхватывая отдельные фрагменты, а остальное оставляя в густой тени. Первым был дом, где жили Настя, Татьяна и Лариса. Он стоял чуть поодаль, приземистый, с криво покосившейся верандой. В одном из окон ещё теплился тусклый свет — неяркий, дрожащий, будто лампочка колебалась между «гореть» и «лопнуть». Занавеска едва заметно шевельнулась, хотя ветра не было. На секунду Льву показалось, что за стеклом мелькнул силуэт — тонкий, резкий, слишком быстрый для человеческого движения. Он прищурился. — Не нравится мне это, — пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от дома. Дом молчал. Но молчание это было нехорошее — плотное, как закрытая дверь, за которой кто-то стоит и слушает. Чуть дальше, почти растворяясь в темноте, виднелся другой дом. Тот самый. Супружеская пара. Слишком тихие, слишком правильные, слишком… неуместные. Их дом всегда выглядел так, будто в нём никто не жил: ни света, ни звуков, ни следов жизни. И всё же Лев знал — там кто-то есть. В одном из окон вдруг вспыхнул огонёк. Не свет — скорее отблеск, словно кто-то поднёс к стеклу свечу… или лицо. Лев напрягся. — Эй, — негромко сказал он, сам не понимая, к кому обращается. — Вы там чего? Ответа не последовало. Зато улыбки гостей за окном автобуса стали шире. Один из них медленно повернул голову — не к двери, а именно туда, в сторону дома странной пары. Его губы шевельнулись. — Они не спят, — произнёс он тихо, почти ласково. Лев резко обернулся к двери. — Я тебя не спрашивал, — рявкнул он. — И вообще, пасть закрой. Гость лишь кивнул, будто услышал не угрозу, а просьбу. Его отражение расплылось по стеклу, смешалось с тьмой, и Лев снова посмотрел в окна. Свет в доме Насти, Татьяны и Ларисы погас. А в дальнем доме — наоборот — стал ярче. Слишком ярким. — Чудесно, — процедил Лев сквозь зубы, сжимая карты в руках. — Просто охуенно. Он откинулся на спинку сиденья, не сводя глаз с домов. Ему казалось — или, может, он это знал, — что в эту ночь кто-то смотрит в ответ. Не гости. Не люди. Сам город. Лев уже собирался взять карту, когда почувствовал щекочущее прикосновение к запястью. Лев дёрнул рукой. — Да блять… — буркнул он, решив, что просто затекло. Но ощущение не исчезло. Напротив — оно поползло выше, медленно, мерзко, будто кто-то перебирал тонкими лапками прямо под кожей. Лев посмотрел на руку. По его запястью полз паук. Чёрный, жирный, с блестящим телом, будто покрытым маслом. Его лапы цеплялись за кожу, оставляя за собой ощущение холода. — Какого, — Лев резко смахнул его. Паук исчез. Лев замер. Он уставился на свою ладонь, потом на сиденье, потом на пол автобуса. Ничего. — Хуйню какую-то ловлю, — процедил он, пытаясь вернуть себе привычную злость. — Не на того нарвался, городок. Он вдохнул глубже, потянулся за картами — и вдруг почувствовал сразу несколько прикосновений. По ноге. Икре. Внутренней стороне бедра. Лев резко вскочил. — Твою мать! Он посмотрел вниз — и сердце неприятно ухнуло. Пауки. Они были повсюду. На полу автобуса, между сиденьями, на его ботинках, на штанине. Они лезли вверх, один за другим, будто автобус стал их гнездом, будто он сам был приманкой. — Пошли нахер! — рявкнул Лев, начиная стряхивать их, топтать, размахивать руками. Он чувствовал, как лапки цепляются за кожу, за ткань, как что-то холодное касается шеи. — Я сказал — НАХЕР! Он бил по себе ладонями, дёргался, тяжело дышал, почти задыхаясь от смеси ярости и липкого ужаса. — Это не по-настоящему, — проговорил он сквозь зубы, больше убеждая себя, чем кого-то ещё. — Не по-настоящему! Он зажмурился. Сильно. До белых пятен под веками. Секунда. Другая. Лев резко открыл глаза. Автобус был пуст. Пол — чистый. Сиденья — пустые. Ни одного паука. Только карты валялись на полу, рассыпанные, как выпавшие внутренности. Лев тяжело дышал, уперев руки в колени. Пот стекал по вискам. — Отлично, — хрипло усмехнулся он. — Значит, и до меня добрались. Он медленно выпрямился и посмотрел в мутное стекло автобуса. На мгновение — всего на одно — ему показалось, что по отражению его лица кто-то ползёт. Тонкая тень, перебирающая лапками по его щеке. Лев резко обернулся. — Хватит, — сказал он вслух, глухо и зло. — Слышишь? Хватит. За окном один из гостей остановился. Улыбнулся. И очень тихо, почти шёпотом, произнёс: — Они приходят ко всем. Лев медленно опустился обратно на сиденье, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Ладно, — прошептал он. — Значит, играем по вашим правилам. Но впервые за всё время в его голосе прозвучало не только бешенство. Там была трещина. И страх. Лев почти налетел на крыльцо, споткнулся о ступеньку, но удержался на ногах. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра изнутри. За спиной шуршало, хрипло дышало, шептало — он чувствовал это, даже не оборачиваясь. Он рванулся к двери и начал бить. Не стучать — именно бить, со всей силы, костяшками, ладонью, кулаком, будто пытался не просто привлечь внимание, а выбить себе путь внутрь живого мира. — ОТКРЫВАЙТЕ! Удар. Ещё удар. Дерево глухо стонало, дверь дрожала в косяке. — ОТКРЫВАЙТЕ, БЛЯТЬ! Лариса обернулась к двери, её лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. — Это, — Татьяна сглотнула. — Это он? Снаружи снова грохнуло. — Я ЗДЕСЬ! ОТКРОЙТЕ! — Это тот самый? — шёпотом спросила Лариса, уже подходя ближе, прислушиваясь не только ушами, но и чем-то глубже, внутренним. — Тот, из автобуса? Её пальцы сжались, будто она пыталась удержать невидимую нить. — Из-за Насти? — голос Татьяны дрогнул. — Он пришёл из-за неё? Снаружи Лев наконец обернулся. И тут же пожалел. В нескольких шагах от крыльца стояли гости. Улыбки — широкие, нетерпеливые. Один из них уже тянул руку, медленно, почти ласково, будто не собирался рвать — будто хотел пригласить. Лев развернулся обратно к двери и ударил снова, так, что боль вспыхнула до локтя. — ОТКРОЙТЕ, БАБЫ, БЛЯТЬ! — сорвался он на крик, хриплый, звериный. — ИЛИ МЕНЯ РАЗОРВУТ ПРЯМО У ВАШЕЙ ДВЕРИ! Татьяна вскрикнула и отшатнулась. — Лариса! Гадалка закрыла глаза на секунду — и резко открыла. — Он не врёт, — сказала она глухо. — Они уже рядом с ним. Снаружи раздался тихий смех. Чужие пальцы почти коснулись плеча Льва. — БЛЯТЬ, ОТКРЫВАЙТЕ! Татьяна сорвалась с места почти бегом. Пол под ногами скрипнул, будто тоже сопротивлялся этому решению. Лариса вскрикнула: — Татьяна, стой! Но было уже поздно. Рука Татьяны легла на ручку. Холодную. Она на мгновение замерла, будто чувствуя, как по ту сторону двери дышит ночь, как тянутся к щелям пальцы, как улыбаются те, кому не положено улыбаться. Глухой удар снаружи — и чей-то шёпот, почти ласковый: — Открой… Татьяна резко рванула дверь на себя. Ночь хлынула внутрь. В тот же миг Лев влетел в дом, буквально сбив её с ног плечом. Его тело врезалось в прихожую, ботинки заскользили по полу, он споткнулся, но удержался, развернулся и со всей силы захлопнул дверь. — ЗАКРОЙ! — заорал он, не оборачиваясь. Лариса метнулась вперёд, хлопнула ладонью по двери, вжимая её в косяк. Снаружи раздался удар — не кулаком, не ногой, а чем-то влажным, тяжёлым, будто по дереву шлёпнули живым мясом. За дверью послышались голоса. Смеющиеся. Радостные. — Ах, — протянул кто-то. — Успели. — В другой раз, — добавил второй. Лев сполз по стене на пол, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, глаза были бешеные, налитые кровью. Он провёл рукой по лицу — ладонь дрожала. — Твари, — выдавил он сквозь зубы. — Ещё секунда, грёбаная секунда… Лариса медленно обернулась теперь словно вслушивалась не только в дом, но и в то, что осталось снаружи. Её голос был глухим: — Они были готовы войти вместе с тобой. Татьяна держалась за стену. — Ты цел? Лев коротко усмехнулся — резко, нервно. — Цел? — он поднял руки. На костяшках выступала кровь. — Я был едой. Просто ещё не подали. За дверью смех постепенно стихал, растворяясь в ночи. Но ощущение чужого присутствия никуда не делось — будто кто-то остался стоять прямо по ту сторону, терпеливо, зная, что ночь длинная. Лев поднял взгляд на женщин. — Где девчонка? — резко спросил он. — Та, что кричала. Лариса первой отвела взгляд. Она словно подбирала слова не ртом, а чем-то глубже — тем, что обычно шепчет ей голоса. — С ней плохо, — наконец сказала она тихо, но от этого тише не стало. — Она жива. Пока. Но это не обморок и не истерика. Лев медленно повернул голову в сторону коридора, туда, где на полу лежала Настя. Маленькая, неподвижная, слишком тихая для живого человека. — Говори нормально, — рявкнул он. — Что значит «плохо»? Татьяна сглотнула. Губы у неё дрожали. — Она пошла в туалет, — начала она и сама запнулась, будто это звучало слишком обыденно для того, что произошло дальше. — А потом, — продолжила Татьяна, голос у неё сорвался, — она начала кричать. Сказала, что на неё ползут пауки. Сотни. Тысячи. Они были везде. На руках, на лице... — Но их не было, — перебила Лариса жёстко. — Вообще. Пол чистый. Стены чистые. Это не физическое. — Она билась на полу, — сказала Татьяна. — Мы кричали ей, что там ничего нет, а она будто нас не слышала. Лев встал и шагнул вперёд. Медленно. Тяжело. Его взгляд впился в Настю. — А потом? — спросил он глухо. — Потом она резко замолчала, — сказала Лариса. — Глаза побелели. Пульс есть, но слабый. Очень слабый. — То есть… — он говорил медленно, словно каждое слово приходилось вырывать из горла. — Эти мрази теперь даже не приходят. Они просто ломают изнутри? Лариса кивнула. — Похоже на то. Галлюцинации. Страхи. Чужие или свои — пока неясно. Но это место... оно стало глубже копать. Лев вдруг резко развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Глухой удар разнёсся по дому. — СУКИ! — заорал он. — Твари! Вы, блять, детей теперь жрёте?! Татьяна вздрогнула, но не отступила. — Ты ей сейчас ничем не поможешь, — тихо сказала она. Он резко повернулся к ней. Глаза горели. — Я не собираюсь сидеть, пока они по ночам доводят людей до смерти! — Если выйдешь — умрёшь, — спокойно сказала Лариса. — И это будет бесполезно. А за окном, словно в ответ, раздался тихий смешок. Лев выпрямился медленно, будто его тянули вверх за рёбра. Лицо было перекошено злостью, но под ней — что-то ещё, липкое и неприятное: страх, который он не собирался признавать. — У меня тоже были галлюцинации с этими пауками, — сказал он глухо. — Ползли по стенам, по рукам. Я их чувствовал. Слышал, как лапки скребут. Он коротко усмехнулся, зло. — Но в обморок я, блять, не падал. Лариса подняла на него глаза. В полумраке они казались почти чёрными. — Пока, — тихо сказала она. — Если мы не решим проблему, то будем. Все. В комнате повисла тишина. Даже дом будто затаил дыхание: ни скрипа, ни ветра, ни шагов за окнами. Лев резко повернулся к ней. — Значит, тебе нужно что-нибудь придумать, ведьма. Слово прозвучало как плевок. Лариса даже не дёрнулась. Только губы её сжались в тонкую линию. — Я не волшебница, — ответила она холодно. — Да, я сделала талисманы. Да, я чувствую это место. Но я знаю о нём не больше всех нас. Она кивнула в сторону окон. — Оно старше. Умнее. И явно злее. — Охуенно, — процедил Лев. — Просто охуенно. Татьяна резко шагнула вперёд. — Можно хоть иногда говорить повежливее? — сказала она жёстко, нахмурившись. — По крайней мере сейчас. Она посмотрела ему прямо в лицо. — Не знаю, как тебя там по имени и отчеству. Лев замер. Несколько секунд он просто смотрел на неё, тяжело дыша. Потом усмехнулся — коротко, без радости. — Лев, — бросил он. — Просто Лев. Без отчества. Без хуйни этой. Он провёл рукой по лицу и снова взглянул на Настю, лежащую на полу, слишком неподвижную, слишком бледную. — В любом случае, — сказал он уже тише, но от этого страшнее, — наши жизни в опасности. Тишина в комнате стала вязкой, удушающей. Лампа под потолком мерцала, будто вот-вот погаснет, отбрасывая на стены ломаные тени. Настя лежала на полу неподвижно, слишком лёгкая на вид, будто из неё уже вытянули часть жизни. Её грудь едва заметно поднималась. Татьяна выпрямилась и посмотрела на Льва. Во взгляде не было ни просьбы, ни благодарности — только сталь и усталость. — Помоги нам положить её в постель, Лев «Без хуйни этой», — сказала она ровно, но с такой интонацией, что слова резали хуже ножа. Лев дёрнулся, словно его хлестнули. Губы сжались, челюсть заходила ходуном. — Очень смешно, — процедил он. — Прямо пиздец как вовремя. Он шагнул ближе, глядя на Настю. На секунду агрессия в нём дала трещину — взгляд стал жёстким, но внимательным, почти бережным. Лариса уже была рядом с девочкой, осторожно поддерживая её голову. — Аккуратнее, — сказала она тихо. — Она сейчас между чем-то. Я не знаю, как это назвать. — Да похуй, как ты это называешь, — огрызнулся Лев, но всё же наклонился. — Главное, чтоб дышала. Он подхватил Настю под плечи. Она оказалась пугающе холодной. Лев выругался сквозь зубы. — Чёрт, она как тряпичная. — Не говори так, — резко сказала Татьяна, беря её за ноги. Они подняли Настю вместе. В этот момент за окном раздался протяжный, почти ласковый стук — кто-то провёл пальцами по стеклу. Лев замер. — Быстрее, — прошипел он. — Пока эти ублюдки не решили, что у вас тут распродажа. Они двинулись в сторону спальни. Пол скрипел под шагами, а тени на стенах будто шевелились, тянулись к ним. Настя не издала ни звука. Когда они уложили её на кровать, Лев резко отстранился, словно обжёгся. — Если она умрёт, — начал он, глядя на Ларису. — Она не умрёт, — перебила та, хотя голос её дрогнул. — Но это предупреждение. Для всех нас. Лев хмыкнул, зло, и отвернулся к двери. — Ненавижу места, которые любят играть с людьми, — сказал он глухо. — Особенно когда в игру втягивают детей. Татьяна стояла у изножья кровати, сжимая пальцы. Сердце всё ещё колотилось после беготни, криков, ударов в дверь — после того, как этот человек ворвался в дом, будто буря в человеческой шкуре. Лев стоял спиной к комнате. Широкие плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, словно он держал кого-то невидимого за горло. Он не смотрел на Настю — и в то же время было очевидно: он слушал. Каждый её неровный вдох. Каждый слабый шорох. И именно это ударило Татьяну сильнее всего. Два дня назад — холодный, злой, с винтовкой наперевес и глазами, в которых не было ничего, кроме ненависти и готовности нажать на курок. Человеком, для которого чужая жизнь стоила меньше патрона. Человеком, от которого хотелось держаться подальше, закрывать двери и шептать: не пускайте его. А сейчас он стоял здесь в доме. И — что было страшнее всего — не уходил. Татьяна невольно произнесла вслух, тише, чем собиралась: — Я думала, тебе вообще на всех нас наплевать. Лев резко обернулся. В его взгляде вспыхнула ярость — быстрая, резкая, как удар прикладом. — А ты думала правильно, — рявкнул он. — На большинство — да. Он шагнул к кровати, навис над Настей, будто закрывая её собой от чего-то невидимого. — Но дети — это другое, — сказал он уже глухо. — Дети не выбирают, куда их заносит. В отличие от нас. Лариса подняла на него взгляд, прищурившись. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — спросила она. — Мог бы уйти. Закрыть глаза. Сказать, что это не твоя проблема. Лев усмехнулся, криво и зло. — Потому что я уже однажды так сделал. Он замолчал. Татьяна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она посмотрела на Льва иначе. А как на человека, у которого внутри тоже что-то уже сломалось — просто гораздо раньше, чем у остальных. — Я ошиблась, — сказала она наконец, с трудом подбирая слова. — Ты не совсем пустой. Он коротко хохотнул. — Не радуйся, — бросил он. — Это делает меня только злее. Он снова повернулся к Насте, и Татьяна вдруг поняла, что именно это и пугало сильнее всего: если даже он боится за неё — значит, дело действительно очень плохо. *** Евгений сидел у стены, обхватив колени руками. Он всё время смотрел на Сергея — не напрямую, а будто краем глаза, словно боялся увидеть что-то лишнее. Сергей ходил из угла в угол, раздражённо потирая ладони, время от времени останавливаясь, будто прислушивался. — Тебе совсем дурно? — наконец спросил Евгений, нарушив тишину. — Не ешь нормально. Спишь тоже плохо. Сергей резко остановился. Его лицо дёрнулось, словно он только что очнулся от удара. — Я уже заебался, — процедил он сквозь зубы. — Заебался видеть эту ебучую балерину и слышать звук шкатулки. Практически без перерыва! А ещё эти сраные пауки! Он резко ударил ладонью по стене. В этот момент где-то — не в комнате, не в доме, а словно внутри головы — тонко и мерзко звякнул металлический звук. Ти-и-инь. Ти-и-инь. Евгений вздрогнул. — Я… — он замялся, сглотнул. — У меня плохое предчувствие. Сергей усмехнулся, но улыбка вышла кривой, больной. — Какое? — Это сложно объяснить, — начал Евгений. — Будто что-то нехорошее должно произойти. И это хуже гостей. Намного хуже! И эта сила даже мне непонятна абсолютно. Это мне и не даёт покоя. — И что предлагаешь делать? Надеюсь не лечь на землю и притвориться мёртвыми заранее. Он не успел услышать ответ. Сначала паук появился на полу — большой, чёрный, с влажно блестящими лапами. Потом второй. Третий. Они выползали из-под мебели, из трещин, из ниоткуда, словно комната вдруг решила родить их. — Да вы издеваетесь, — прошептал Сергей. Пауки поползли к нему. Слишком быстро. Слишком целенаправленно. — Серёжа, — Евгений вскочил на ноги. — Тут ничего нет! Но Сергей уже не слышал. Он закричал — резко, хрипло, так, будто из него вырывали что-то живое. Он начал отмахиваться, сбивая невидимых тварей с плеч, с лица, с груди. — Убери их! — заорал он. — УБЕРИ, БЛЯТЬ! Его нога зацепилась за край ковра, и он рухнул на пол с глухим ударом. Тело дёрнулось, выгнулось, пальцы скрючились. — Сергей! — Евгений подбежал, опустился рядом, схватил его за плечи. — Сергей, посмотри на меня! В ответ — только судорожный вдох. Глаза Сергея медленно закатились. Белки стали мутными, почти молочными, зрачки исчезли, будто их стёрли ластиком. Шкатулка зазвучала громче. Балерина — тонкая, сломанная, с вывернутой шеей — крутилась где-то над ними, скребя воздух носком пуанты. — Нет, — прошептал Евгений, чувствуя, как холод сжимает грудь. — Нет-нет-нет… Сергей обмяк. Его тело перестало дёргаться, дыхание стало редким, поверхностным. Евгений прижал ладонь к его груди, ловя каждый слабый толчок сердца. — Только не ты, — почти беззвучно сказал он. А шкатулка всё играла. Он подхватил Сергея под плечи. Тело было тяжёлым, неестественно вялым, будто из него уже вынули половину жизни. Голова безвольно запрокинулась, губы приоткрыты, дыхание — рваное, слабое, как у сломанного механизма, который вот-вот остановится. — Держись, слышишь? — прошипел Евгений, стиснув зубы. — Держись, сука, не смей сейчас умирать. Он почти тащил его, спотыкаясь, задевая мебель, ударяясь коленями о косяки. Дверь распахнулась с глухим треском — слишком громко, слишком резко. Евгений вышел, перехватывая Сергея удобнее, и сразу ускорился, насколько позволяли дрожащие ноги. Каждый шаг отдавался болью в спине, плечах, в самой груди. Сердце колотилось, как бешеное. — Потерпи, — бормотал он, словно заклинание. — Клиника близко. Валентин поможет. Он должен! Тени у домов зашевелились. Они вышли из темноты почти лениво — гости. Улыбки у них были слишком широкие, слишком спокойные. Лица — знакомо-чужие, будто снятые с кого-то живого и надетые неправильно. — О-о-о, — протянул один, склоняя голову. — Смотри-ка, он несёт друга. — Как трогательно, — захихикала женщина с фарфоровым лицом. — Почти по-человечески. Евгений не остановился. Даже не посмотрел на них. Он шёл, ускоряясь, будто от этого зависело всё. — Ты его уро-онишь, — пропел кто-то за спиной. — А мы подберём. — Нет, — прошипел Евгений сквозь зубы. — Не подберёте. Гости приблизились. Слишком близко. Их шаги были неслышными, но Евгений чувствовал их — кожей, костями, нутром. Один из них заглянул Сергею в лицо, наклонившись так низко, что его дыхание коснулось щеки Евгения. — Он не боится, — разочарованно сказал он. — Он вообще ничего не чувствует. — Скучно, — фыркнул другой. — Убивать без страха — неинтересно. — Пусть поживёт, — пожала плечами женщина. — Может, очнётся. Тогда будет весело. Они смеялись. Тихо, мягко, как дети, обсуждающие сломанную игрушку. Евгений стиснул Сергея крепче, почти вжимая его в себя, и рванул вперёд. — Заткнитесь, — выдавил он. — Все вы. Заткнитесь. — Беги, — ласково донеслось вслед. — Мы любим, когда бегут. Они не тронули Сергея. Евгений шёл почти бегом, дыхание сбивалось, ноги подкашивались, но он не останавливался. Шёл, вдавливая ступни в холодную землю, будто та могла удержать его, не дать упасть вместе с тем грузом, что висел у него на руках. — Держись, — повторил он, уже почти хрипя. — Я не позволю этому месту забрать тебя тоже. А за спиной, в темноте, гости всё ещё смеялись. Сергей был тяжёлым. Не просто физически — будто каждая прожитая им ошибка, каждый грех, каждая ночная боль сейчас легли Евгению на плечи дополнительным весом. Руки дрожали. Пальцы немели. Мышцы сводило судорогой. Он перехватил Сергея снова — неловко, больно, задевая его бок, и тот тихо застонал. Звук был таким слабым, что Евгений вздрогнул, будто услышал предсмертный хрип. — Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Не смей сейчас, слышишь? Голова Сергея мотнулась, глаза оставались белёсыми, закатившимися, как у сломанной куклы. Пот стекал по его вискам, рубашка была холодной и влажной. Он дышал, но это дыхание не внушало уверенности — слишком редкое, слишком неглубокое. Евгений чувствовал, как в груди поднимается злость. Густая, вязкая, почти чёрная. На себя. Это я, — стучало в голове. — Я его туда толкнул. Я должен был следить. Я должен был сказать раньше. Каждый шаг отзывался болью в пояснице. Плечи горели, словно их прожигали изнутри. Пот заливал глаза, мир расплывался, но Евгений не позволял себе остановиться. Он знал: стоит остановиться — и он уже не поднимется. Улица тянулась бесконечно. Дома по бокам казались одинаковыми, чужими, словно специально переставлялись, удлиняя путь. В окнах темно. Ни одного огонька. Ни одного живого звука — кроме редкого, липкого хихиканья, доносящегося из темноты. — Храбрец, — прошептал кто-то из тени. — Носит мясо к доктору, — ответил другой голос, ленивый, насмешливый. Евгений сжал челюсть так сильно, что почувствовал вкус крови. — Закройтесь! — прошипел он. — Хоть раз, закройтесь! Ему казалось, что Сергей становится тяжелее с каждой минутой. Будто город высасывал из него жизнь прямо на ходу, медленно, с наслаждением. Руки Евгения дрогнули, ноги подогнулись, и он на мгновение остановился, тяжело дыша. Перед глазами потемнело. Нет. Он уткнулся лбом в плечо Сергея, почти прижимаясь к нему, как к живому якорю. — Ты меня слышишь? — прошептал он, уже не агрессивно, а почти отчаянно. — Только не смей. Если умрёшь — я… я… Он не знал, что сделает. Убьёт? Себя? Всех? Мысль оборвалась. Клиника была уже близко. Слишком близко, чтобы позволить себе упасть. Белое здание вынырнуло из темноты, как призрак — безрадостный, холодный, но сейчас единственный возможный спасательный круг. Окна чёрные, дверь — закрыта. Тишина вокруг была такой плотной, что давила на уши. Евгений собрал последние силы. Шаг. Ещё шаг. Сердце колотилось в горле. Руки онемели почти полностью, но он держал. Держал, потому что другого выбора не было. — Валентин, — выдохнул он, глядя на дверь клиники. — Только будь там. За спиной снова послышался смех — мягкий, довольный. — Успеет? — лениво спросил кто-то. — А это уже не наша игра, — ответил другой. — Пока что. Евгений не обернулся. Он сделал последний шаг к двери, зная одно: если сейчас она не откроется — этот город заберёт ещё одного. Он поднял руку — она не слушалась, дрожала, как чужая. Кулак коснулся дерева слишком тихо, почти стыдливо. Тук. Звук утонул в ночи, не оставив после себя ничего. Евгений опустил голову, тяжело дыша, и попробовал ещё раз. Слабее уже некуда. Рука сорвалась, удар вышел смазанным, беспомощным. Тишина. Внутри что-то надломилось. — Валентин… — хрипло вырвалось у него, но голос был слишком тихим, будто и сам не верил, что его услышат. Он сжал зубы, втянул воздух так резко, что в груди защипало, и закричал: — ВАЛЕНТИН! Крик резанул ночь, отразился от стен клиники и повис в воздухе. Где-то в темноте гости замерли, будто прислушиваясь, но не вмешивались. Им было интересно. Прошла секунда. Другая. Евгений уже чувствовал, как ноги подгибаются, как Сергей становится неподъёмным, почти мёртвым грузом, когда изнутри донёсся звук шагов. Медленных, тяжёлых. Скрипнул засов. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель показалось лицо Валентина. Седые волосы растрёпаны, глаза воспалённые, красные от недосыпа. Он держал дверь так, словно боялся, что за Евгением внутрь ворвётся что-то ещё. — Кто… — начал он и тут же осёкся. — Господи. Дверь распахнулась шире. — Что случилось?! — резко спросил Валентин, заметив Сергея. Евгений сделал шаг вперёд — и силы его покинули. Он буквально ввалился внутрь, едва не уронив Сергея. Валентин успел подхватить его с другой стороны. — Осторожно! — процедил он. — Чёрт возьми, Серёжа? Сергей не ответил. Его голова безвольно мотнулась, глаза по-прежнему были белыми, пустыми. — Он — Евгений задыхался, слова путались, рвались на куски. — Он начал кричать… пауки! Он их видел, потом упал… глаза… — он судорожно вдохнул. — Он вырубился. Полностью. Валентин побледнел. — Белки закатились? — быстро уточнил он, уже ведя их внутрь. — Да, — кивнул Евгений. — И эта чёртова мелодия. Он всё время говорит про шкатулку. Балерину. Валентин, он уже не первый день не спал… Дверь за ними захлопнулась, и Валентин тут же задвинул засов. Его руки работали автоматически, но лицо было напряжённым, почти искажённым тревогой. — Клади его сюда, — коротко сказал он, указывая на кушетку. Они уложили Сергея. Тело рухнуло на простыни тяжело, глухо. Валентин тут же проверил пульс, наклонился к лицу, прислушался к дыханию. — Жив, — выдохнул он, но радости в голосе не было. — Но состояние плохое. Евгений отступил на шаг, упёрся спиной в стену. Ноги подкашивались. — Это место, — глухо сказал он. — Оно лезет в головы. Не только гостями. И, похоже, использует страхи. Валентин медленно выпрямился. Его взгляд стал тяжёлым, мрачным. — Значит, начинается, — тихо произнёс он. — Я этого боялся. — Чего? — почти прошептал Евгений. Валентин посмотрел на Сергея, затем на Евгения. — Массовых психозов. Или чего-то хуже. Когда это место перестаёт убивать телами и начинает ломать разум. Снаружи кто-то тихо засмеялся. Валентин дёрнулся, подошёл к окну и резко задёрнул занавеску. — Ты правильно сделал, что принёс его сюда, — сказал он уже тише. Евгений опустил голову, сжав кулаки. — Я не мог оставить его там. Валентин посмотрел на него внимательно, долго. — Знаю, — сказал он наконец. — И, боюсь, очень скоро нам всем придётся делать куда более тяжёлый выбор. Евгений медленно поднял голову. В клинике было слишком тихо. Не уютно — неестественно тихо, будто само здание затаило дыхание. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая рваные тени на стены, и каждая из них казалась движущейся, живой. Сергей лежал неподвижно, грудь едва заметно поднималась и опускалась, словно он боялся дышать слишком громко — чтобы оно не услышало. — О чём ты? — спросил Евгений. Голос его прозвучал глухо, надломленно. В нём не было любопытства — только страх человека, который уже знает, что ответ ему не понравится. Валентин не ответил сразу. Он стоял у стола, перебирая скудные остатки медицинских инструментов — бинты, пузырёк с мутной жидкостью, старый фонарик. Его движения были медленными, слишком осторожными, словно любое резкое действие могло что-то спровоцировать. Он провёл рукой по лицу, задержался пальцами на переносице, будто собирался с мыслями. — О том, что мы подошли к грани, — наконец сказал он. Евгений напрягся. — Ты всегда так говоришь, когда кто-то умирает, — хрипло бросил он. — Но сейчас он жив. Сергей жив. Валентин резко повернулся. — Пока, — отрезал он. — И это ключевое слово. Он подошёл ближе, остановился у кушетки. Свет лампы выхватил лицо Сергея: бледное, с застывшим выражением ужаса, будто даже без сознания он продолжал что-то видеть. Ресницы дрогнули — и снова замерли. — Ты заметил, что происходит? — спросил Валентин тише. — Не просто смерти. Не просто гости. Люди начинают видеть то, чего нет. Или что было. Евгений сглотнул. — Галлюцинации, — сказал он. — Усталость. Стресс. Этот город давит. Валентин усмехнулся. Коротко, без радости. — Хотел бы я, чтобы это было так просто. Но тогда объясни мне вот что. Он поднял палец, словно на лекции. — Почему страхи повторяются? Почему они передаются? И почему всегда выбирают самое уязвимое место? Евгений почувствовал, как холод ползёт вдоль позвоночника. — Пауки, — пробормотал он. — Сергей… балерина. Музыка. Шкатулка. — А до этого? — мягко, почти ласково уточнил Валентин. — Свет, лампочки, лопающиеся стёкла. Крики во сне. Черви под кожей. Всё это не случайные образы. Он наклонился ближе к Сергею и понизил голос, будто боялся, что стены подслушивают. — Это якоря. — Якоря чего? — Евгений едва слышал собственный голос. Валентин выпрямился. — Страхов. Травм. Того, что человек когда-то не пережил до конца. Это место, — он медленно провёл рукой по воздуху, — оно копается в нас. Вытаскивает самое гнилое и заставляет смотреть. Евгений резко качнул головой. — Нет. Гости убивают. Это понятно. Но это другое. — Именно, — кивнул Валентин. — Гости — это нож. А это место — рука, которая его держит. Где-то в коридоре что-то тихо щёлкнуло. Лампа над ними мигнула, на мгновение погасла — и тут же снова загорелась. Сергей дёрнулся. Евгений шагнул к кушетке. — Сергей? Тишина. Валентин сжал челюсть. — Если мы не поймём, что именно запускает эти видения, — он посмотрел Евгению прямо в глаза, — следующий может не очнуться. Как та девушка, которая была разорвана. Евгений опустился на стул, словно из него выдернули опору. — И что ты предлагаешь? — спросил он, уже зная, что ответ будет страшным. Валентин ответил не сразу. — Нам придётся смотреть страху в лицо. Осознанно. Понять, чей он. И почему это место вдруг решило, что пора их выпускать наружу. Он снова взглянул на Сергея. — Потому что когда город начинает говорить с тобой через кошмары, это значит, что он готовится забрать что-то большее, чем просто ещё одну жизнь. Евгений медленно провёл ладонями по лицу, будто пытался стереть с кожи липкое ощущение чужого взгляда. Сергей продолжал лежать неподвижно, слишком тихо, и это пугало сильнее криков. — Но кто может нам в этом помочь? — наконец выдохнул Евгений. Его голос дрогнул, будто он сам удивился собственной беспомощности. — Я правда не понимаю, что делать. Ни плана, ни идей. Ничего. Он поднял глаза на Валентина. В них было не отчаяние — хуже. Принятие того, что всё выходит из-под контроля. Валентин стоял у окна, скрестив руки на груди. Где-то вдали, почти ласково, слышался смех гостей — приглушённый, растянутый, словно они знали нечто, чего люди ещё не осмелились понять. — Есть двое, — сказал он наконец. Он не повернулся сразу. Будто сам боялся произнести имена вслух, чтобы не привлечь лишнее внимание. Лампа над потолком снова мигнула — коротко, нервно. — Смесь будет безумная, — продолжил Валентин глухо. — Но я уверен: они могут помочь. Не потому, что знают ответы. А потому что имеют связь с этим местом. Евгений напрягся. — Кто же? — спросил он. — Лариса — это понятно. Она чувствует, слышит… видит. Он запнулся. — И кто ещё? Валентин медленно повернулся. Его лицо было усталым, но в глазах появилось что-то жёсткое, почти упрямое. — И Виталий. Евгений моргнул. — Виталий? — переспросил он, искренне не веря. — Но он же просто странный. Болтает, строит теории, пишет у себя на руках, как сумасшедший. Он просто интересуется этим местом. — Именно, — перебил Валентин. Он подошёл ближе, опёрся рукой о край стола. Доски тихо скрипнули — будто недовольно. — Он интересуется, — повторил он медленно, расставляя слова. — Не боится задавать вопросы. Не отводит взгляд. Он смотрит туда, куда остальные предпочитают не смотреть. Евгений нахмурился. — Но этого недостаточно, чтобы… — Здесь достаточно, — резко сказал Валентин. — В этом городке выживают не самые сильные. И даже не самые умные. Он понизил голос. — Выживают те, кто вовремя замечает закономерности. Евгений взглянул на Сергея. Белёсые глаза, неподвижное тело, напряжённые пальцы, будто он держался за что-то невидимое. — Лариса чувствует, — продолжил Валентин. — А Виталий связывает факты. Он уже слышал музыку. Уже видел то же, что и вы. Он сделал паузу. — Это значит, что город разрешил ему видеть. От этих слов по спине Евгения пробежал холод. — Ты хочешь сказать… — медленно начал он, — что это место выбирает, кому что показывать? — Я хочу сказать, — тихо ответил Валентин, — что оно готовит нас к чему-то большему. И если мы не попытаемся понять его правила, оно просто… продолжит ломать нас по одному. Евгений сжал кулаки. — Лариса и Виталий, — повторил он. — Ведьма и теоретик. Валентин криво усмехнулся — без тени юмора. — Да. Абсурдная пара. Он посмотрел на Сергея, затем снова на Евгения. — Но сейчас это всё, что у нас есть. За окном кто-то тихо постучал по стеклу. Очень аккуратно. Почти вежливо. Оба вздрогнули. — Значит, — прошептал Евгений, — они наша надежда? Валентин не сразу ответил. — Наша последняя, — сказал он наконец. *** С первыми лучами солнца город выглядел обманчиво мирным. Туман стелился по земле, словно пытался скрыть следы ночных кошмаров, а дома стояли тихие и глухие, будто притворялись обычными. Слишком обычными. Именно это пугало больше всего. Лариса шла первой, кутаясь в свой плащ и то и дело бросая взгляды по сторонам. С восходом гости не исчезли — они лишь отступили в тень, растворились между деревьями и домами, оставив после себя вязкое ощущение чужого присутствия. Казалось, стоит моргнуть — и кто-то окажется совсем рядом. Позади неё шагала Татьяна, прижимая к груди сжатые руки. Лицо её было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Она всё время косилась на Настю — точнее, на то, что осталось от прежней Насти. Девочка не двигалась, не стонала, даже дыхание было почти незаметным. Лев нёс её на руках. Он шёл молча, широкими шагами, будто расстояние до клиники можно было сократить одной лишь злостью. Настя казалась слишком лёгкой — это настораживало. Голова её безвольно лежала у него на плече, волосы щекотали шею, а глаза оставались закрытыми, словно она не спала, а была где-то очень далеко. Дорога и правда была неблизкой. Асфальт под ногами потрескался, в щелях копошилась тень, и каждый шаг отдавался странным эхом — будто за ними кто-то повторял, но с запозданием. Татьяна наконец не выдержала тишины. — Не тяжело? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лев даже не посмотрел на неё. — Нет, — коротко ответил он. Сказал так, словно речь шла не о человеке, а о ноше, к которой он давно привык. Но челюсть его была сжата, а на виске дёргалась жила. Лариса замедлила шаг и обернулась. — Если станет тяжело, скажи, — тихо добавила она. — Мы можем остановиться. Хоть на минуту. Лев усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Остановиться — значит дать этому месту ещё один шанс, — буркнул он. — Я уже видел, что бывает, когда даёшь ему время. Он крепче прижал Настю к себе, словно боялся, что она может исчезнуть прямо из рук. Татьяна сглотнула. — Она дышит? — спросила она шёпотом, будто боялась, что громкие слова что-то сломают. Лариса кивнула. — Да. Слабо, но стабильно. Она помолчала, затем добавила: — Только вот её разум сейчас не здесь. — Где же он? — глухо спросил Лев. Лариса посмотрела вперёд, туда, где между домами уже виднелось здание клиники. — Там, куда это место любит заглядывать, — ответила она. — В страхах. В остатках чужой боли. Солнце поднималось всё выше, но теплее не становилось. Тени тянулись за ними слишком длинными, а в окнах домов будто мелькали силуэты — или это просто игра света. Лев ускорил шаг. — Тогда поспешим, — сказал он жёстко. — Пока оно не решило, что хочет забрать её окончательно. И они пошли дальше — три фигуры на пустой дороге, неся с собой не просто девочку, а очередную загадку этого проклятого городка, которая могла оказаться смертельно дорогой. Иногда Лев невольно наклонял голову, прислушиваясь к дыханию Насти, будто боялся уловить тишину вместо вдоха. Татьяна украдкой вытирала ладонью лицо. Лариса держалась чуть поодаль, её взгляд был устремлён вперёд, но явно не на дорогу — куда-то глубже, будто она видела то, чего другим видеть не стоило. Лев первым нарушил молчание. — Хотел всё спросить, — проговорил он низким голосом, не оборачиваясь. — Как вы вообще выживали без талисманов? Он наконец повернул голову и посмотрел на Ларису. — Слышал, что ты их создала. Лариса остановилась. Не резко — наоборот, слишком спокойно. Татьяна и Лев сделали ещё пару шагов, прежде чем заметили, что она отстала. Лариса стояла, опустив руку к земле, будто ощущала пульс самого городка. — Выживали? — тихо переспросила она. Она медленно подняла взгляд. В её глазах не было ни гордости, ни уверенности — только усталость, глубокая, как колодец. — Плохо, — ответила она. — Очень плохо. Татьяна обернулась. — Лариса… — Мы прятались, — продолжила та, не глядя на неё. — Заколачивали окна мебелью. Запирали двери всем, что находили. Молились, даже те, кто никогда этого не делал. Сидели в темноте и слушали, как они ходят вокруг домов. Как стучат. Как улыбаются. Лев нахмурился. — И это помогало? Лариса усмехнулась. Криво. — Иногда. Она сделала шаг вперёд, снова двигаясь вместе с ними. — Чаще — нет. Настя вдруг едва заметно дёрнулась. — Люди умирали, — продолжала Лариса. — По одному. Семьями. Иногда целыми домами. Мы думали, что дело в замках. Потом — в правилах. Потом — что это просто случайность. Но это место… — она запнулась, будто подбирая слово, — оно любит, когда ты ошибаешься. Лев спросил: — А талисманы? Лариса опустила глаза. — Я не создавала их сразу. Сначала я просто... слушала. Она коснулась виска. — Голоса не говорили прямо. Они никогда не говорят прямо. Они намекали. Повторяли одно и то же. Символы. Формы. Узоры. Я думала, что схожу с ума. Лев хмыкнул. — А потом перестала? Лариса посмотрела на него долго и внимательно. — Нет. Просто поняла, что в этом месте с ума сходят все. Вопрос лишь в том, успеешь ли ты сделать из этого что-то полезное. Татьяна почувствовала, как по спине пробежал холод. — И ты сделала талисманы. — Да, — кивнула Лариса. — И впервые за долгое время ночь стала тише. Не безопасной. Не спокойной. Просто тише. Лев сжал зубы. — Значит, до этого вы просто ждали, когда вас сожрут. — Да, — спокойно ответила Лариса. — Как и все, кто сюда попадает. Они снова замолчали. Впереди уже виднелась клиника Валентина — серое здание с тёмными окнами, похожее на уставшего сторожа этого ада. Лев посмотрел на Настю. — Тогда, — глухо сказал он, — нам чертовски повезло, что ты всё-таки их сделала. Лариса ничего не ответила. Потому что знала: в этом месте везение всегда временное. Валентин стоял у окна клиники, опираясь ладонями о подоконник. Утренний свет резал глаза, ложился на пыльные стекла тусклыми полосами, будто даже солнце не решалось войти внутрь по-настоящему. Он смотрел на дорогу без особой надежды — скорее по привычке, как смотрят туда, откуда обычно приходит беда. И она пришла. Три силуэта двигались со стороны домов медленно, тяжело, будто сам воздух сопротивлялся каждому их шагу. Валентин прищурился. Сначала он заметил ношу — не человека, а тело, безвольное, слишком неподвижное для живого. Он выпрямился резко. — Похоже, всё действительно плохо, — произнёс он глухо, не отрывая взгляда от окна. Евгений, сидевший на стуле у стены, вздрогнул и поднял голову. Лицо у него было серым, под глазами — тени, будто ночь до сих пор висела на нём мёртвым грузом. — В чём дело? — спросил он, уже поднимаясь. Валентин медленно повернулся к нему. — Их трое, — сказал он. — И девочку несут на руках. Евгений шагнул к окну, но остановился на полпути, словно боялся увидеть подтверждение собственных догадок. — Кого? — выдавил он. — Настю, — ответил Валентин и тут же добавил, будто спохватившись. Евгений побледнел ещё сильнее. — Её несут? Валентин кивнул. Он снова посмотрел в окно, отмечая фигуру мужчины, шагавшего впереди — крупного, напряжённого, с девочкой на руках, словно с тяжёлым, опасным грузом. — По походке этого мужчины видно: не из тех, кто паникует. И это плохо. Евгений судорожно сглотнул. — Почему плохо? Валентин уже шёл к задней комнате, где стояла единственная более-менее целая койка. — Потому что такие люди несут не тогда, когда надеются, — бросил он через плечо. — А когда нужно срочно что-то делать, иначе будет поздно. Он отдёрнул занавеску, проверил простыни, поморщился, заметив старое пятно, и резко стянул ткань. — Надо будет подготовить койку, — сказал он твёрдо. — И всё, что у нас ещё осталось из лекарств. Евгений стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая пальцы. — Думаешь это тоже пауки? — тихо спросил он. Валентин замер на секунду. Потом медленно выдохнул. — Думаю, — ответил он, — что это уже не просто галлюцинации. Я очень жалею, что не воспринял слова Сергея и Виталия всерьёз вчера. Дверь клиники распахнулась так резко, что петли жалобно взвыли, будто их рвали живьём. Лев вошёл первым. Не вошёл — вломился, пригибаясь, словно всё ещё ожидал выстрела или удара из темноты. На руках у него была Настя. Тело девочки безвольно свисало, голова запрокинута, рыжие волосы липли к его куртке. Он держал её слишком крепко — так держат не детей, а последний шанс, который нельзя уронить. Следом вбежали Татьяна и Лариса. — Сюда! — рявкнул Валентин, уже выдвигая койку. — Аккуратно, чёрт вас— Лев не стал слушать. Он шагнул к койке и почти швырнул Настю на простыни, но в последний момент удержал себя, бережно уложив её, будто внезапно вспомнил, что перед ним не мешок, а живой человек. И тут Лариса замерла. Её взгляд ушёл в сторону. Чуть левее. Ко второй койке. — …нет, — выдохнула она. Он лежал точно так же — неподвижно, с запрокинутой головой, глаза закрыты, лицо серое, будто из него выкачали всё живое. Простыня была смята, словно его бросили туда в спешке. И самое страшное — выражение. Оно было таким же пустым, как у Насти. Лев резко обернулся, взгляд его стал жёстким, почти звериным. — Это что ещё за хуйня?! — рявкнул он. — Почему он тоже так лежит?! Валентин нахмурился, подходя ближе. — Евгений привел ночью, — сказал он сухо. — Потерял сознание. Перед этим кричал, говорил про пауков. Про музыку. Про шкатулку. Лариса побледнела. — То же самое, — прошептала она. — Всё то же самое. Татьяна подняла голову, глаза у неё были мокрые и злые одновременно. — Вы хотите сказать, — медленно проговорила она, — что это одно и то же? Валентин не ответил сразу. Он проверял пульс Насти — долго, слишком долго. — Да, — наконец сказал он. — И мне это совсем не нравится. — Значит, эта тварь решила пройтись по всем сразу, — процедил Лев. — Детей, взрослых — похуй. Он шагнул ближе к Сергею, посмотрел на него сверху вниз. — Если они сдохнут, — глухо сказал Лев, — я этот город сожгу к чёртовой матери. Вместе с его «гостями». — Он жив, — резко бросил Евгений. — И Настя тоже. Слышишь? Лев посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Слышу, — сказал он наконец. — Но если они не очнутся… Он замолчал. Продолжение фразы повисло в воздухе, как приговор. Тишина в клинике стала плотной, вязкой, будто её можно было резать ножом. Она давила на уши сильнее любого крика. Настя и Сергей лежали на койках неподвижно, как два одинаковых кошмара, разложенные рядом для наглядности. Лев резко обернулся. — И что нам, блять, делать?! — рявкнул он, ударив кулаком по металлическому борту койки. Железо глухо звякнуло, Настя даже не дёрнулась. Татьяна вздрогнула, будто удар пришёлся по ней. Евгений сжал зубы, переводя взгляд то на Сергея, то на Валентина, словно ждал от кого-то из них чуда — слова, жеста, хоть намёка на выход. Валентин медленно выпрямился. Его лицо, обычно спокойное и собранное, сейчас было измождённым, старым. Он снял очки, протёр их краем халата, но взгляд яснее не стал. — Если бы я знал, — тихо сказал он, — я бы уже делал. Он посмотрел на Сергея. Потом на Настю. Задержался взглядом, будто извиняясь перед каждым из них по очереди. И только потом повернулся к Ларисе. — Лариса, — произнёс он медленно, подчёркнуто чётко, — сейчас прозвучит вещь, которая в другом месте и в другое время показалась бы полным бредом. Лев фыркнул. — Да тут, доктор, уже всё похоже на бред. Валентин даже не посмотрел на него. — Наша надежда — ты, — сказал он, глядя Ларисе прямо в глаза. — И Виталий. Лариса напряглась, будто её ударили током. — Я? Валентин, я не… — она запнулась, пальцы машинально сжали амулет на груди. — Я не знаю, как это лечить. Я не волшебница. Я делала талисманы вслепую, на ощущениях, на догадках… — Я знаю, — перебил он мягко, но жёстко. — Но ты слушаешь это место. А Виталий — изучает его. Записывает. Сопоставляет. Не решим эту проблему, их убьет как ту девушку. А мы станем следующими. Татьяна побледнела. Ответ повис в воздухе. Лев медленно выдохнул, будто сдерживал ярость зубами. Он посмотрел на Ларису. Не с угрозой. С отчаянной злостью человека, которому некуда отступать. — Вам лучше очень быстро понять, как это остановить. Валентин сделал шаг вперёд. — Пока не дошло и до нас, — тихо добавил он. Лариса стояла посреди клиники, будто на границе двух миров. Перед глазами — две койки, два неподвижных тела, два напоминания о том, что времени больше нет. Она медленно вдохнула. Воздух показался тяжёлым, холодным, как вода перед погружением. — Хорошо, — сказала она наконец. Голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нём было что-то упрямое, почти злое. — Я постараюсь сделать всё. Она сжала пальцы, будто удерживая дрожь. — Насчёт Виталия не знаю. — Лариса подняла глаза на Валентина. — Он непредсказуемый. Он говорит слишком много, иногда слишком странные вещи. Но я буду стараться. Валентин кивнул. Медленно. Устало. Так кивают люди, которые отдали последний вариант и теперь могут лишь ждать. — Виталий у Дэниэля и Луки, — сказал он. — Живёт на чердаке. Он задержал взгляд на её лице. — Поговори с ним. Всё, что угодно. Любая мысль сейчас может оказаться важной. Лариса молча кивнула в ответ, развернулась и пошла к выходу. Дверь клиники закрылась за ней с глухим, почти погребальным звуком. Лев стоял у двери, сжав челюсти. Его взгляд метался между закрывшейся дверью и Ларисой, уходящей всё дальше. — Так, и нам чё делать?! Татьяна подошла ближе, обхватив себя руками. — Ждать, — тихо сказала она. — И надеяться, что она успеет. Лев зло выдохнул, сплюнул в сторону. — Охуенно, — пробормотал он. — Просто охуенно. Он стоял, расставив ноги, как перед дракой или расстрелом. Кулаки всё ещё были сжаты, плечи напряжены, лицо — каменное, с тем самым выражением, при котором люди обычно замолкают. Винтовка висела за спиной, и от этого он выглядел ещё опаснее, чем если бы держал её в руках. — Если можешь предложить вариант получше — предлагай, — сказала Татьяна ровно, почти холодно. Её голос прорезал воздух, как нож. В нём не было истерики, только усталость и злость, накопленные за слишком короткое и слишком длинное время одновременно. Лев прищурился. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался, будто он искал трещину — страх, сомнение, слабость. Не нашёл. — Ты сейчас со мной так разговариваешь? — медленно произнёс он, делая шаг вперёд. Бетонный пол под его ботинком, казалось, хрустнул. — Ты вообще понимаешь, в каком мы дерьме? Татьяна не отступила ни на сантиметр. — Я прекрасно понимаю, — ответила она. — У меня постоянно перед глазами муж, который умер. И Настя без сознания. Её губы дрогнули, но голос остался твёрдым. — Так что да. Я с тобой так разговариваю. На секунду показалось, что Лев сейчас взорвётся. Его челюсть дёрнулась, ноздри раздулись. Он резко выдохнул, будто сдерживая что-то куда более страшное, чем крик. — Вариантов нет, — процедил он сквозь зубы. — И это бесит больше всего. Он отвёл взгляд, сплюнул в сторону и провёл рукой по лицу, будто стирая усталость вместе с яростью. Татьяна чуть тише добавила: — Тогда перестань давить. Нам и так страшно. Всем. Лев молчал. Долго. Потом хрипло усмехнулся — коротко, без радости. — Ладно, — сказал он наконец. — Значит, ждём ведьму и сумасшедшего теоретика. Он поднял глаза, и в них мелькнуло нечто тёмное, почти суеверное. — Только если они облажаются, нам пиздец. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Татьяна встала стояла у стола, где Валентин раньше раскладывал инструменты. Теперь там лежали списки, узелки с едой, какие-то старые тетради. Она провела пальцами по краю бумаги, словно проверяя, реальна ли она вообще. Лев стоял чуть поодаль, опершись плечом о стену. Его тень казалась больше самого тела — растянутая, угловатая, угрожающая. Татьяна подняла голову и посмотрела прямо на него. — Раз уж ты решил, что нам нужно чем-то заняться, — сказала она тихо, но отчётливо, — то помоги распределить запасы еды жителям. Лев медленно перевёл взгляд на неё. — Едой? — переспросил он, будто слово было ему чужим. — Да, едой, — кивнула Татьяна. — Раньше этим Алёна занималась. Имя повисло между ними, как холодный сквозняк. — Теперь я. Она на секунду опустила глаза, вдохнула, словно через грудь прошёл осколок. — И мне нужна помощь. Лев усмехнулся одними губами — коротко, почти болезненно. — Я думал, ты сейчас скажешь: «пойди и пристрели кого-нибудь для порядка». — Нет, — ответила она. — Стрелять — это просто. А вот сделать так, чтобы люди не начали жрать друг друга от голода, — сложнее. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены. Винтовка тихо звякнула ремнём. — И кто что получит? — спросил он уже деловито. — По справедливости или по принципу «кто громче орёт»? — По поровну, — сказала Татьяна. — Ладно, — сказал он глухо. — Показывай, что у вас есть. Татьяна кивнула, будто ожидала именно этого ответа. — И ещё, — добавила она. — Без угроз. Без «я решаю». Мы здесь не в армии. Он остановился, повернулся к ней через плечо. — Не обещаю, — сказал Лев. — Но постараюсь. Татьяна задержалась у порога клиники на долю секунды дольше, чем было нужно. Лев стоял рядом, нетерпеливо сжимая ремень винтовки. Его взгляд то и дело скользил к окнам. Татьяна повернулась к нему. — Ну постарайся, — сказала она. Без упрёка. Без иронии. Просто устало, почти по-человечески. Лев хмыкнул. — Я не чудотворец, — буркнул он. — Но если дело дойдёт до выбора, то я выберу так, чтобы потом можно было смотреть себе в глаза. — Этого достаточно, — ответила Татьяна. *** Лариса шла быстрым шагом, почти не глядя по сторонам, будто боялась, что город, если поймает её взгляд, снова начнёт шептать. Дом Дэниэля и Луки уже маячил впереди. Во дворе было непривычно тихо. Слишком. И именно поэтому картина, которая открылась ей дальше, выглядела… ну, мягко говоря, странно. Виталий стоял у старого дерева, того самого, что росло почти вплотную к дому. Стоял неподвижно, склонив голову, прижав ухо к коре, словно это был не дуб, а огромный телефон-автомат, который вот-вот зазвонит. В одной руке — блокнот, другой он машинально что-то царапал прямо на собственной ладони. Лариса замедлила шаг. Потом остановилась. Потом глубоко вдохнула. — …Я даже не хочу знать, — сказала она вслух. Виталий вздрогнул, резко отлепился от дерева и обернулся, будто его поймали за чем-то постыдным. — Лариса! Отлично! Очень вовремя! — глаза у него загорелись. — Ты знала, что деревья могут резонировать? — Виталий, — она прищурилась, скрестив руки на груди, — ты сейчас слушал дерево. — Не слушал, — обиделся он. — Я фиксировал вибрации. — Ухом. — Самый чувствительный инструмент, между прочим! — он ткнул себя в висок. — И ухом. Лариса подошла ближе, посмотрела на дерево, потом на него, потом снова на дерево, будто ожидала, что оно сейчас заговорит и подтвердит его слова. — И? — сухо спросила она. — Оно тебе что-то нашептало? Про конец света, балерин или пауков, например? Виталий замялся, но тут же оживился ещё сильнее. — Вот именно! — он поднял блокнот. — Я слышал ритм. Почти как мелодию. Повторяющуюся. Цикличную. Как музыкальная шкатулка, только… — Нет, — резко сказала Лариса. — Даже не продолжай. — …глубже, — закончил он, не обращая внимания. — Будто сам город — это механизм. А мы внутри. — Прекрасно, — вздохнула она. — Значит, пока одни сходят с ума от галлюцинаций, ты решил поговорить с флорой. — Я работаю, — возмутился Виталий. — В отличие от некоторых, я пытаюсь понять закономерность! — А я пытаюсь спасти людей, — отрезала Лариса. — И, спойлер: у нас Сергей и Настя без сознания. Это подействовало. Виталий замер. Улыбка медленно сползла с его лица. — …Оба? — тихо переспросил он. — Оба, — кивнула она. — С одинаковыми симптомами. Пауки. Потеря сознания. Белые глаза. И если ты сейчас скажешь, что дерево тоже видело пауков, я тебя стукну. Он сглотнул, нервно оглянулся на дерево. — Оно не видело, — осторожно сказал он. — Но оно чувствует. Как и всё здесь. Лариса устало потерла переносицу. — Ладно, профессор Дятел, — сказала она. — Собирай свои теории, ухо и блокнот. Ты нам нужен. — Значит, я был прав? — осторожно оживился он. — Это всё связано? — Если нет, — мрачно ответила Лариса, — я лично закопаю тебя под этим деревом, чтобы ты мог слушать его вечно. Виталий задумался, а потом кивнул. — Справедливо, — сказал он. — Пойдём. Только можно я ещё одну гипотезу? — В дороге, — буркнула Лариса, разворачиваясь к дому. — И если в ней будет слово «резонанс», я тебя ускорю пинком. Они шли по улице. Виталий шагал рядом с Ларисой, оживлённый, как человек, которому наконец-то дали официальное разрешение быть странным. Блокнот он держал прижатым к груди, будто святыню, а второй рукой время от времени делал пометки — то на бумаге, то, по привычке, у себя на ладони. — Значит так, — начал он без предисловий, — у меня есть несколько рабочих гипотез. И мне крайне важно твоё мнение. Не как человека, — он выделил это слово, — а как эксперта. — Я уже боюсь, — буркнула Лариса, не сбавляя шага. — Говори. — Хорошо. Версия первая: город — это замкнутая система коллективного бессознательного. Она бросила на него взгляд. — Уже нет. — Подожди! — тут же вскинулся Виталий. — Смотри: страхи умерших начинают проявляться у живых. Пауки у Алёны, лампочки у мужа Татьяны… Это не просто галлюцинации, это отпечатки. — Ты сейчас описал кошмарный симбиоз психологии и некромантии, — сухо сказала Лариса. — И мне это не нравится. — Но возможно? — с надеждой спросил он. Она помолчала. — Возможно, — нехотя признала. — Но продолжай. Виталий просиял. — Версия вторая! — он аж подпрыгнул на месте. — Город — это фильтр. Он вытаскивает самое уязвимое. Страх — это якорь. Чем сильнее якорь, тем легче за него тянуть. — Кто тянет? — тут же спросила Лариса. — Вот! — он ткнул в неё пальцем. — Отличный вопрос. Я думал, что гости. Но теперь не уверен. — Потому что гости выглядят тупо злыми, а не тонкими манипуляторами? — усмехнулась она. — Именно! — восторженно подтвердил Виталий. — Они — следствие, а не причина. Хищники, которых выпустили в экосистему. — А город тогда кто? — спросила Лариса. — Лесник? — Или ловушка, — тихо сказал он. — Или организм. Она остановилась. — Не говори мне, что ты считаешь это место живым. — Я подозреваю, — поправил он. — И вот тут мне важно твоё мнение как экстрасенса. Ты чувствуешь у города… намерение? Лариса задумалась. Долго. Слишком долго. — Я чувствую, — медленно сказала она, — что этому месту интересно. Мы для него не просто еда. Мы — материал. — Так! — Виталий аж хлопнул в ладоши. — Значит, версия третья… — Подожди, — она подняла палец. — Если ты сейчас скажешь «эксперимент», я сверну в сторону леса и оставлю тебя там. — …наблюдение, — быстро исправился он. — Долгосрочное. — Уже лучше, — вздохнула Лариса. Они снова пошли. — Тогда ещё вопрос, — осторожно начал Виталий. — Если страхи активируются, можно ли их… обезвредить? — Теоретически, — сказала Лариса. — Принять. Осознать. Лишить силы. — Практически? — Практически, — она криво усмехнулась, — когда на тебя лезут невидимые пауки, философия как-то не очень помогает. Виталий кивнул, делая пометку. — Понятно. Значит, нужен якорь реальности. Или… — он поднял на неё глаза, — ритуал? Лариса посмотрела на него тяжёлым взглядом. — Я не ведьма из книжки, Виталий. — Но и я не просто ботаник, — с лёгкой улыбкой ответил он. — Видишь? Мы идеально дополняем друг друга. Она фыркнула. — Если мы выживем, я запрещу тебе так говорить. — Принято, — радостно кивнул он. — Тогда последний вопрос. Самый важный. — Валяй. — Если город действительно питается страхами… — он понизил голос, — что будет, если мы перестанем бояться? — Тогда, — сказала она тихо, — ему придётся придумать что-то пострашнее. И почему-то от этой мысли смешно уже не было. Они с Виталием шли в сторону леса — когда тишина внутри неё вдруг сменилась шёпотом. Не звуком. Не словами. А чем-то, что возникло прямо в голове, как чужая мысль, притворившаяся её собственной. Вы не успеете. Лариса резко остановилась. — Стой, — сказала она Виталию, не глядя на него. — Что? — он уже открыл было рот для очередной теории, но замолчал, увидев её лицо. Шёпот стал гуще. Он не кричал — он наслаждался. Пока играет шкатулка, они живы. Лариса сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — Нет… — прошептала она. — Лариса? — насторожился Виталий. — Ты что-то слышишь? Но как она умолкнет… Голоса были те же самые. Она узнала их мгновенно — как узнают старый шрам или запах пожара. Те, что тогда, в темноте, вцеплялись ей в сознание, шипели, подталкивали, нашёптывали, что проще, что правильнее, что одним меньше — одним больше. Те, что требовали крови. Настиной крови. — Они снова здесь, — тихо сказала Лариса. — Кто — они? — Виталий сделал шаг к ней, но она резко подняла руку, останавливая его. — Не подходи. Они будут страдать. Шёпот стал ласковым, почти нежным. Долго. Лариса почувствовала, как холод ползёт по позвоночнику вверх, под кожу, под волосы. Перед глазами на миг вспыхнули образы — слишком живые, слишком подробные: белые глаза, судорожно выгнутая спина, ногти, царапающие пол, беззвучный крик. — Прекратите, — прошептала она, уже не уверенная, обращается ли к ним или к себе. Пока их не разорвёт. Эти слова прозвучали не как угроза. Как обещание. — Лариса, ты побледнела, — голос Виталия звучал теперь тревожно, сбивчиво. — Это не похоже на обычные твои, ну, состояния. Она медленно повернула к нему голову. В глазах у неё стоял страх — не истеричный, не громкий, а тот, что приходит, когда человек слишком многое понял. — Шкатулка, — сказала она глухо. — Всё завязано на ней. — На балерине? — быстро подхватил Виталий. — На мелодии? Слушай нас. — Пока она играет, — Лариса сглотнула. — Они живы. А потом — нет. Она резко зажала уши ладонями, но это не помогло. Голоса были не снаружи. Они были внутри. — Лариса, — Виталий почти шептал, — если это снова, если они говорят тебе сделать что-то… — Нет, — резко сказала она. — Сейчас — нет. Она выпрямилась, словно собирая себя по кускам. — Но они правы в одном, — добавила она тише. — Время у нас заканчивается. Голоса засмеялись. Тихо. Довольные. Вы не успеете. Лариса резко выдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. Даже птицы молчали. Деревья впереди — тёмная стена леса — казались не просто растениями, а чем-то выжидающим, собранным в один общий силуэт. Лес смотрел на них так же пристально, как и они на него. — Нам нужно торопиться, — сказала Лариса. Голос её дрогнул, но не сломался. — Я чувствую, что ответы в лесу. Виталий замер. Ручка, которую он крутил между пальцами, остановилась. — В лесу, — медленно повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Это логично. Очень логично, если учитывать концентрацию аномалий, эпицентры появления гостей, странные топологические сбои— — Виталий, — перебила она его, повернувшись. В её взгляде не было раздражения, только усталость и тревога. — Я не думаю. Я знаю. Он замолчал. Это было редкостью. Лариса сделала шаг в сторону деревьев. Тень от них легла ей на лицо, и на мгновение показалось, что свет отступает, не желая идти дальше. — Голоса боятся, — тихо добавила она. — Они смеются, но это не смех силы. Это насмешка тех, кто тянет время. Виталий нервно усмехнулся: — Прекрасно. Лес, голоса, проклятая шкатулка, галлюцинации, коллективные психозы… — Он покачал головой, но глаза у него горели. — Знаешь, в нормальном мире это звучало бы как полный бред. — А здесь? — спросила Лариса, не оборачиваясь. — А здесь, — он шагнул за ней, ближе к кромке леса, — это, к сожалению, складывается в систему. Из глубины чащи донёсся лёгкий скрип. Не ветер — слишком ритмичный. Словно кто-то переступал с корня на корень. Лариса остановилась. — Ты это слышал? Виталий кивнул, уже не шутя: — Да. Они стояли молча, и лес будто дышал им в лицо — влажно, холодно, медленно. — Если мы пойдём туда, — сказал Виталий, понизив голос, — есть шанс, что мы не вернёмся с ответами. Лариса сжала амулет на шее. — Если мы не пойдём, — ответила она, — ответы найдут нас сами. И мне совсем не нравится, как именно. Где-то вдалеке, едва различимо, заиграла музыка. Тонкая, как паутина. Почти ласковая. Лариса побледнела. — Пойдём, — сказала она. — Пока она не замолчала. И они шагнули к лесу, туда, где тьма уже знала их имена.