«Не отпускай меня в темноте»

Татьяна сидела за длинным столом в полутёмном помещении — бывшем складе, который давно перестал быть складом и превратился в место тихой, гнетущей необходимости. Доски под ногами поскрипывали, будто жаловались вместе с ней. Перед ней были разложены продукты: несколько мешочков с морковкой, горсть картофелин с подозрительными тёмными пятнами, несколько помидоров — мягких, словно переживших чужие руки и чужой страх. Мало. Слишком мало. Татьяна медленно перекладывала продукты, будто надеялась, что от движения их станет больше. Она считала не вслух, а про себя, сжимая губы. Каждая цифра резала по живому. Раньше она делала это с Алёной — та всегда умела как-то сгладить углы, пошутить, найти лишнюю банку «вдруг завалявшуюся». Теперь Алёны не было. И пустота ощущалась почти физически — как недостающий предмет на столе. Снаружи было тихо. Подозрительно тихо. Татьяна потянулась к последнему мешочку с морковкой, когда за её спиной раздался тяжёлый шаг. Не осторожный — уверенный. Такой, каким ходят люди, привыкшие, что им уступают дорогу. — А чё так мало? — голос Льва прозвучал грубо, без злобы, но с привычной резкостью. — Этим ребёнка не накормить. Экономия пошла, что ли? Татьяна вздрогнула — не от испуга, а от напряжения. Она не обернулась сразу. Медленно положила мешочек на стол, аккуратно, словно боялась, что тот рассыплется от неловкого движения. — Это не экономия, — ответила она тихо. — Это реальность. Она повернулась. Лев стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось ещё жёстче: тени подчёркивали резкие скулы, под глазами залегли тёмные круги — бессонница, злость, тревога. Всё сразу. — Урожая почти нет, — продолжила Татьяна, глядя ему прямо в глаза. — Овощи гниют. Почва будто отвергает всё живое. Дэниэль старался, правда. Но это место решает иначе. Лев хмыкнул, сделал шаг ближе, взглянул на стол. Его взгляд задержался на картофеле, потом на мешочках. — Место, — повторил он с горькой усмешкой. — Удобное слово. Всё на него списывать можно. — А ты попробуй не списывать, — резко ответила Татьяна, и в голосе её впервые зазвенела сталь. — Попробуй придумать, откуда взять еду, когда земля мертва, а люди боятся выйти ночью из дома. Он посмотрел на неё внимательно. Дольше, чем нужно. Будто впервые видел не просто женщину, а человека, который держит этот хрупкий порядок на одних нервах. — Я не наезжаю, — сказал он наконец, тише. — Просто, — он запнулся, раздражённо провёл рукой по волосам. — Просто раздражает. Всё это. Особенно когда дети в этом замешаны. Татьяна опустила взгляд на продукты. — Меня тоже, — сказала она. — Каждый день. Между ними повисла тишина. Не враждебная — тяжёлая, как воздух перед грозой. Где-то далеко, почти на грани слуха, поскрипывало что-то ритмичное. Слишком знакомое. Татьяна вздрогнула и быстрее продолжила раскладывать продукты, будто спешила закончить до того, как станет хуже. Мужчина же, на удивление, не продолжил спорить или хоть как-то комментировать. Татьяна уже собиралась поднять первую корзину, когда за спиной резко скрипнули половицы. Лев шагнул ближе — быстро, почти зло, как будто сам воздух мешал ему двигаться. Он посмотрел на её руки: тонкие, побелевшие на костяшках, с едва заметной дрожью, которую она упорно пыталась скрыть. — Ладно, — бросил он глухо, протягивая руку. — Давай сюда корзины. Понесём вместе. Татьяна инстинктивно прижала одну из них к себе, словно защищая не вещи, а право делать хоть что-то самой. — Они не тяжёлые, — отрезала она. — Я справлюсь. Лев сжал челюсть. В этом движении было слишком много сдерживаемого — злости, страха, бессилия. Он шагнул ещё ближе, так, что между ними почти не осталось пространства. Его голос стал ниже, резче, но в нём явственно слышалась не угроза — забота, грубая, неумелая, почти болезненная. — Блять, — процедил он, — просто дай. Он не кричал. И от этого слова ударили сильнее, чем если бы он сорвался. Лев осторожно, почти противореча своему тону, взял корзину из её рук. Сделал это медленно, будто боялся причинить вред. Татьяна замерла. На секунду ей захотелось вырвать корзину обратно — из упрямства, из привычки быть одной. Но она увидела его руки: крепкие, напряжённые, и то, как он чуть сильнее сжал пальцы, будто удерживал не груз, а собственные эмоции. — Ты не обязана всё тащить на себе, — добавил он уже тише, не глядя на неё. — Даже если привыкла. Она сглотнула. Сердце болезненно кольнуло — от усталости, от неожиданного понимания. — Я не прошу, чтобы меня жалели, — сказала Татьяна, тихо, но жёстко. — А я и не жалею, — буркнул Лев, подхватывая вторую корзину. — Я просто не хочу, чтобы ты свалилась рядом с остальными. Он развернулся к выходу. Шаги его были тяжёлыми, уверенными. На пороге он на секунду остановился, не оборачиваясь. — Пошли, — бросил он. — Пока ещё есть кому есть. Татьяна взяла оставшееся и пошла следом. Внутри у неё всё дрожало — не от страха. От странного, почти забытоого ощущения, что рядом есть кто-то, кто будет ругаться, злиться, материться, но всё равно не даст упасть. Корзины с глухим стуком опустились на длинный, исцарапанный стол. Дерево жалобно скрипнуло, будто и оно не выдерживало тяжести — не веса еды, а того напряжения, которое висело в воздухе плотнее дыма. В помещении сразу стало шумно: люди подтягивались ближе, тянули шеи, заглядывали внутрь, пересчитывали глазами жалкие остатки — несколько морщинистых овощей, мешочки. Молчание длилось всего секунду. — Почему так мало?! — рявкнул кто-то из толпы. Голос был злой, визгливый, с хрипотцой. — Сами небось жрёте всё! Слова ударили, как плевок. Люди зашумели, кто-то одобрительно загудел, кто-то наоборот — нервно заёрзал, отводя глаза. Татьяна инстинктивно выпрямилась, пальцы сжались в кулаки. Она уже открыла рот, чтобы ответить — резко, по-деловому, — но не успела. Лев шагнул вперёд. Он встал так, что оказался между корзинами и толпой, широко расставив ноги, будто вбивая себя в пол. Его плечи напряглись, спина стала жёсткой, как доска. Он обвёл людей тяжёлым взглядом — не суетливым, не истеричным, а спокойным и опасным, как у зверя, которого долго тыкали палкой. — Радуйтесь, что есть хоть что-то, — рявкнул он, и шум резко стих. — А тебе, уёбок, — его взгляд точно, безошибочно нашёл того самого крикнувшего, — не помешало бы жир скинуть. Такая диета поможет. Тут же стало так тихо, что слышно было, как кто-то нервно сглотнул. Тот мужчина открыл рот — видимо, хотел что-то ответить, — но Лев сделал шаг вперёд. Всего один. Этого оказалось достаточно. Воздух вокруг него будто сгустился. — Кто ещё хочет поорать? — спросил он уже тише, но от этого голос стал только страшнее. — Или, может, кто-то знает, как заставить землю родить больше, а еду — не гнить? Никто не ответил. Татьяна стояла рядом, чувствуя, как у неё дрожат руки от сдерживаемого напряжения. Она посмотрела на Льва сбоку. Его челюсть была сжата, на шее вздулась жила. Он явно злился — но не на неё и не из-за еды. Он злился, потому что люди начинали грызть друг друга, потому что страх превращался в жадность. — Делим поровну, — сказала она наконец, твёрдо, перекрывая остатки шепота. Лев коротко кивнул, не глядя на неё, будто подтверждая: я здесь, если что. Люди начали расходиться, уже тише, осторожнее. Недовольный опустил глаза и отступил назад, растворяясь в толпе. Когда стало чуть свободнее, Лев наклонился к Татьяне и буркнул вполголоса: — В следующий раз, если кто-то вякнет — скажи. Я объясню ещё раз. Медленно. Слова повисли между ними, как натянутая проволока. В его голосе всё ещё была агрессия — грубая, шершавая. Но под ней ясно чувствовалось другое: желание защитить. Любой ценой. Татьяна остановилась, уже взявшись за ручку двери. В коридоре было холодно и пахло сыростью — как всегда перед рассветом, когда ночь ещё не отпустила, но день уже подбирался, шаркая ногами. Лев стоял чуть позади, всё ещё напряжённый после раздачи, будто драка так и не случилась, а просто была отложена на потом. Он смотрел на неё исподлобья, тяжело, внимательно. Не как на женщину. Как на проблему, которую нельзя бросить. — Я просто, — начал он и осёкся, раздражённо выдохнув. — Тут не до геройства. Если кто-то полезет — я рядом. Поняла? Татьяна медленно обернулась. На лице — усталость, под глазами тени, но взгляд ясный и острый. Она не повышала голос. И от этого её слова прозвучали куда жёстче любого крика. — Спасибо, — сказала она ровно, — но обойдусь без такой «заботы». Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию почти вплотную. — Я не ребёнок, — добавила тише. — И не вещь, которую нужно таскать и прикрывать грудью. Лев сжал челюсть. В нём вскипело что-то резкое, защитное, злое — он хотел огрызнуться, хотел рявкнуть, хотел сказать, что в этом чёртовом месте никто не выживает в одиночку. Но вместо этого он коротко усмехнулся — зло, криво. — Упрямая, — бросил он. — До хруста в костях. — А ты, — парировала она, — лезешь туда, куда не просят. На секунду между ними снова возникло напряжение — не враждебное, а странное, колкое, как электричество перед ударом. Лев отвёл взгляд первым, потер переносицу, будто сдерживал слова, которые могли всё испортить. — Делай как знаешь, — пробурчал он. — Но если что — я всё равно вмешаюсь. Татьяна кивнула, принимая это не как обещание, а как факт. — Я и не сомневалась, — сказала она и толкнула дверь. Дверь закрылась с глухим щелчком. Лев остался стоять на месте ещё пару секунд, глядя в пустоту, а потом зло выдохнул сквозь зубы: — Чёртова… — и замолчал, не договорив, потому что слова всё равно были бессильны против неё. *** Лес днём не был безопаснее, чем ночью. Он просто притворялся. Свет пробивался сквозь кроны рваными лоскутами, ложился на землю пятнами, будто кто-то сверху небрежно проливал бледное золото. Воздух был густым, влажным, пах гнилью, смолой и чем-то металлическим — так пахнет страх, когда его долго держат взаперти. Лариса и Виталий бежали, спотыкаясь о корни, раздвигая ветви руками, не заботясь о ссадинах и порванной одежде. Лариса бежала первой. Сердце билось слишком громко, почти перекрывая шорохи леса, но она всё равно слышала больше, чем хотела. Шёпоты не исчезли — они просто отступили глубже, притаились между ударами пульса. Виталий едва поспевал за ней, запыхавшийся, но возбуждённый, с лихорадочным блеском в глазах, словно происходящее не пугало его, а подтверждало самые безумные догадки. — Ты чувствуешь? — выдохнул он на бегу. — Лес… он не просто декорация. Он как система. Как орган. Всё здесь зачем-то. — Замолчи и смотри под ноги, — резко бросила Лариса, не оборачиваясь. — Он слушает. — Кто — он? — почти радостно переспросил Виталий. — Лес? Место? Или… Она резко остановилась. Виталий врезался в неё, едва не сбив с ног, и замолчал на полуслове. Перед ними лес обрывался. Не резко — нет. Деревья просто расступались, словно их вежливо попросили уйти. Впереди лежала поляна, залитая ровным, неестественно спокойным светом. Трава была примята кругами, будто здесь часто стояли люди. Или не люди. Лариса шагнула вперёд — и замерла. — …Нет, — тихо сказала она. — Только не это. В центре поляны стояло пугало. Потом второе. Третье. Четвёртое. Они были расставлены полукругом, лицом к центру, как зрители в амфитеатре. Самодельные, грубые: крестовины из веток, перевязанные верёвками и проволокой. На них висела старая одежда — рубашки, куртки, детские кофты. Некоторые вещи были выцветшими, другие — подозрительно новыми. Головы были сделаны из мешков, набитых чем-то неровным. На одних углём были нарисованы глаза. На других — глаза были пришиты. Пуговицы, монеты, осколки зеркала. Виталий шагнул ближе, забыв про осторожность. — Это не для птиц, — сказал он почти шёпотом, с дрожащей улыбкой. — Пугала не стоят так. Они не смотрят друг на друга. Они не собираются группами. Лариса чувствовала, как по позвоночнику ползёт холод. — Это не пугала, — сказала она. — Это заместители. — Кого? — спросил Виталий. Она медленно перевела взгляд на одно из них. На нём была детская куртка. Слишком знакомая. — Нас, — ответила Лариса. — Или тех, кто уже здесь был. Ветер прошёлся по поляне, и верёвки тихо заскрипели. Пугала закачались, словно переглядывались. В этот момент Лариса услышала шёпот — не в голове, нет. Вокруг. Вы пришли слишком рано. Или слишком поздно. — Зачем их несколько? — хрипло спросил Виталий, впервые потеряв уверенность. — Одного хватило бы для ритуала. Лариса медленно подняла руку, указывая в центр круга. В самом её центре, там, где трава была выжжена до земли, чернел символ. Он не был вырезан аккуратно — скорее, вдавлен в почву, будто что-то тяжёлое и упрямое много раз вбивали в одно и то же место. Перевёрнутый треугольник. Перечёркнутый. Линии неровные, местами раздвоенные, словно рука, что их выводила, дрожала — или сопротивлялась. В углублениях застоялась тёмная влага, слишком густая для дождевой воды. Лариса почувствовала это ещё до того, как подошла ближе. Воздух над символом был иным. Гуще. Он давил на грудь, заставляя дышать медленнее, осторожнее, как перед прыжком в ледяную воду. В ушах появился тонкий звон, будто где-то далеко натянули струну — и забыли отпустить. Виталий, напротив, оживился. Он присел на корточки у края круга, почти с благоговением разглядывая знак, как археолог — находку всей жизни. — О! — выдохнул он, слишком громко для этого места. — Вот он. Тот самый. Он поднял на Ларису сияющие глаза. — Перевёрнутый перечёркнутый треугольник. Я же говорил! Он повторяется везде: на домах, на деревьях… — он осёкся, кашлянул. Потом, понизив голос, добавил, уже почти шёпотом, но с плохо скрываемым восторгом: — Чувствуешь от него какую-то энергию, Лариса? Она не ответила сразу. Лариса сделала шаг вперёд — и тут же остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Внутри всё сжалось. Символ смотрел на неё. Не глазами — намерением. Он был как открытая пасть, замершая в ожидании. — Это не энергия, — медленно сказала она. — Это присутствие. — То есть да? — тут же уточнил Виталий, уже доставая из кармана карандаш и блокнот. — Я так и думал. Магнитное поле? Остаточный след? Явление коллективного бессознательного, закреплённое— — Виталий, — резко перебила она. Он замолчал. Лариса закрыла глаза. И мир качнулся. На секунду ей показалось, что линии символа шевельнулись. Не физически — нет. Они просто стали глубже. Старше. В голове зашептали голоса, те самые, знакомые. Лариса резко открыла глаза и отступила на шаг назад, будто обожглась. — Не подходи ближе, — сказала она глухо. — И ничего не записывай. — Почему? — растерянно спросил Виталий. — Это же шанс понять— — Потому что это не символ для нас, — её голос дрожал, но взгляд был твёрдым. — Это метка для них. И если ты начнёшь его изучать, он начнёт изучать тебя. Ветер прошёлся по поляне, и пугала заскрипели разом, словно кто-то невидимый одобрительно хлопнул в ладони. Виталий медленно выпрямился. — …Ладно, — тихо сказал он. — Понял. Без экспериментов. Он бросил последний взгляд на треугольник и добавил, уже без улыбки: — Но одно ясно. Это место — центр. И всё, что происходит отсюда. Лариса смотрела на символ и думала только об одном: если это центр — значит, дальше будет только хуже. Вдруг поняла — что-то подступает. Не извне. Изнутри. Сначала это было похоже на резкий перепад давления, будто мир на секунду провалился. Воздух сжался, в груди стало тесно, сердце ударило слишком сильно — один раз, второй — и на третьем ударе реальность дала трещину. Звон в ушах усилился. Лес вокруг потускнел, цвета будто выцвели, звуки отодвинулись далеко-далеко, как если бы она опустила голову под воду. — Лариса? — донёсся голос Виталия, искажённый, глухой. — Эй, ты чего? Она не ответила. Символ вспыхнул — не светом, нет. Пониманием. Узнаванием. И мир исчез. Она стояла в помещении. Низком. Сыром. Потолок нависал тяжёлой плитой, местами с него капала вода, и каждый капающий звук отдавался глухим эхом, словно кто-то медленно отсчитывал время. Стены — камни, покрытый тёмными потёками. Это было похоже на подвал. В центре — цепи. Толстые, грубые, вросшие в потолок и стены. Они натянуты вниз, под углом, будто удерживают нечто слишком тяжёлое, слишком ценное, чтобы отпускать. И на этих цепях — двое. Лариса узнала их мгновенно. Сергей. Его руки были подняты вверх, скованные, плечи вывернуты под неестественным углом. Голова свесилась на грудь, короткие волосы слиплись от пота. Он не двигался. Грудь едва-едва поднималась, будто мир позволял ему дышать лишь по ошибке. Рядом — Настя. Слишком маленькая для этих цепей. Они казались издевательски большими, как будто само место насмехалось над тем, что держит ребёнка. Ноги едва касались пола. Рыжие волосы свисали вниз, закрывая лицо. Глаза были закрыты. Они не боролись. Просто висели. Будто спали. Лариса шагнула вперёд — и цепи тихо зазвенели, словно услышали её. Звук прошёлся по всему месту, отразился от стен и вернулся к ней чужим, издевательским эхом. — Нет, — прошептала она, и её голос показался здесь лишним. — Нет, нет, нет… В темноте, за пределами её зрения, что-то шевельнулось. Она не видела этого — но знала. Чувствовала. Как чувствуют взгляд в спину. Пока играет шкатулка — они в плену. Голос возник прямо в голове, сладкий и вязкий, как мёд, смешанный с гнилью. Пока она звучит — они спят. Цепи слегка натянулись. Сергей едва заметно дёрнулся, словно ему снилось что-то болезненное. Настя тихо, почти неслышно застонала. Крик не возник сразу. Сначала это был едва уловимый звук — как если бы кто-то пытался вдохнуть сквозь залитые водой лёгкие. Глухой, сорванный, на грани слышимости. Лариса замерла, ещё не понимая, что именно слышит, — только кожей ощущая, как воздух вокруг напрягся, стал плотным, вязким. Потом звук надломился. Из глубины, из того самого подвала, который ещё секунду назад был лишь видением, вырвалось нечто иное — не голос, не крик, а боль, которой дали форму звука. Сначала — Сергей. Глухой, низкий, надсадный вой, будто его рвало изнутри. Крик поднимался, срывался, снова поднимался, как если бы кто-то тянул его за горло вверх, не давая замолчать. Это был не человеческий звук — человек так кричит только тогда, когда в нём ломают саму суть. — Нет, — выдохнула Лариса, чувствуя, как сердце ударило где-то в горле. И тут — Настя. Её крик был выше. Тоньше. Он резал, как стекло по металлу. В нём не было силы — только чистый, абсолютный ужас, такой, каким кричат дети в кошмарах, когда уже не надеются, что кто-то придёт. Два крика слились. Они не перебивали друг друга — наоборот, сплелись в одну жуткую, рваную симфонию боли, от которой у Ларисы подкосились ноги. Она резко отшатнулась назад, сделала шаг, второй — каблук зацепился за корень, и она едва не рухнула на землю. — Настя! — закричала она, сорвав голос. — Сергей! Ответом был только крик. Он бил по ушам, по костям, по внутренностям. Казалось, лес вокруг сжался, деревья наклонились, словно прислушиваясь. Пугала на поляне заскрипели, верёвки на их «руках» натянулись, будто и они чувствовали это. — Остановитесь, — прошептала Лариса, прижимая ладони к ушам. — Прошу вас! Но крики не стихали. *** Валентин склонился над Сергеем, проверяя дыхание, когда дверь распахнулась, и внутрь почти ввалились Дэниэль с Лукой. — We heard something— — начал Дэниэль, и в этот момент это случилось. Крик ударил по клинике, как взрыв. Сергей выгнулся на койке, цепляясь пальцами за простыню. Его рот был широко раскрыт, глаза — побелевшие, пустые, смотрящие в никуда. Звук вырывался из него непрерывно, будто его тянули за душу наружу. И почти одновременно — Настя. Тонкий, истошный вопль разорвал воздух. Она дёрнулась, спина выгнулась дугой, пальцы судорожно сжались, ногти впились в матрас. — Oh my God! — вырвалось у Дэниэля, он отшатнулся, побледнев. — What’s wrong with them?! Лука замер. Лицо медбрата побледнело так резко, словно из него выкачали кровь. Он машинально шагнул к Насте, но остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Это, — его голос дрогнул. — Это не судороги. Я видел судороги. Это… другое! Евгений рванулся к Сергею. — Сергей! — закричал он, хватая его за плечи. — Слышь меня! Чёрт тебя дери, слышь! Но тот не реагировал. Крик продолжал литься из него, будто тело стало всего лишь инструментом. Валентин побледнел, но не отступил. Он резко выпрямился, и в его глазах вспыхнуло то самое, страшное спокойствие врача, который понимает: привычные знания здесь бесполезны. — Это не физическое, — сказал он глухо. — Ни черта не физическое. Он посмотрел на обоих сразу — на Сергея и на Настю, кричащих в унисон, как если бы их связали невидимой нитью. — Что бы это ни было, — Валентин стиснул зубы. — Оно уже там, с ними. Крики продолжались. Не стихали — они обрывались. Как будто кто-то тянул за невидимую верёвку, натягивал её до предела, а потом отпускал лишь затем, чтобы дернуть снова. Воздух в клинике дрожал, лампы под потолком едва заметно мерцали, и каждый такой всполох совпадал с надрывом в голосах Сергея и Насти. Дэниэль стоял у стены, сжавшись, будто надеялся слиться с ней, исчезнуть. — Is there really nothing that can be done?! — выкрикнул он, почти сорвавшись на истерику. Его акцент стал резче, слова путались. — Evgeny, you're one of them! You should know how to at least calm them down! Евгений резко обернулся. — Я понятия не имею! — выкрикнул он в ответ, и в этом крике было не меньше отчаяния, чем у Сергея на койке. Он замолчал так внезапно, будто его оборвали на полуслове. Лицо его изменилось — не побледнело, нет. Оно стало пустым, сосредоточенным, словно он наконец принял решение, которого избегал всё это время. Евгений шагнул вперёд. Медленно прошёл между двумя койками. Сергей и Настя продолжали кричать, но теперь их звуки будто отдалялись, словно доносились из глубины колодца. Евгений встал ровно между ними — как граница, как заслон — и поднял руки. Ладонь легла на лоб Сергея. Вторая — на лоб Насти. И в тот же миг он услышал. Не ушами. Внутри. Голос был холодным, чужим, слишком спокойным для того, чтобы быть настоящим. Он не кричал — он знал, что кричать не нужно. Ты не сможешь остановить неизбежное. Евгений вздрогнул. Пальцы его напряглись, но руки он не убрал. — Нет, — прошептал он едва слышно. Голос отозвался сразу же, стал плотнее, тяжелее, будто приблизился. Они уже отмечены. — Убирайся, — прошептал он снова. — Не сейчас. Воздух в клинике сгустился. Лука отступил на шаг, чувствуя, как по позвоночнику побежал холод. Валентин смотрел, не моргая, понимая: он стал свидетелем чего-то, что не имеет названия в медицине. Голос внутри Евгения стал грубее, ниже, будто в нём появилось раздражение. Ты всего лишь дверь. — Тогда я захлопну её, — выдохнул Евгений. Он повторил слова. Потом ещё раз. И ещё. Каждый шёпот был другим — резче, увереннее, злее. Не заклинание. Не молитва. Что-то личное. Что-то, чему его никто не учил. И вдруг — Крики оборвались. Резко. Как если бы ножом перерезали звук. Сергей обмяк на койке, грудь его всё ещё тяжело поднималась, но лицо расслабилось. Глаза закатились обратно под веки. Настя тоже затихла — дыхание прерывистое, слабое, но живое. Тишина ударила сильнее любого крика. Евгений убрал руки и сделал шаг назад. Его пошатнуло. Он опёрся о край койки, тяжело дыша, будто только что пробежал несколько километров. — Что ты сделал? — тихо спросил Валентин. Его голос был хриплым. Евгений поднял на него глаза. В них было что-то изломанное. Усталое. Старое. — Временно прогнал сущность, что пытает их, — сказал он глухо. — Но это ненадолго. Он выпрямился, с трудом удерживая равновесие. — Она вернётся. — И в следующий раз… — он сглотнул. — Я уже ничего не смогу сделать. В клинике снова повисла тишина. Но теперь она была хуже криков. *** Лариса всё ещё прижимала ладони к ушам, будто это могло удержать крики внутри черепа и не дать им разорвать её изнутри. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, звук должен быть слышен на всё помещение. И вдруг — тишина. Не постепенная, не успокаивающая. Резкая. Обрубленная. Она медленно убрала руки. Сергей и Настя висели на цепях — безвольные, безжизненные, слишком неподвижные. Их тела слегка покачивались, как куклы, забытые в тёмном подвале. Головы опущены. Рты закрыты. Крик будто никогда и не существовал. — Нет, — выдохнула Лариса, сама не понимая, к кому обращается. И в этот самый миг — между ударами сердца, между вдохом и выдохом — она услышала шёпот. Тихий. Скользкий. Не в ушах — внутри головы. Не слова даже, а намёк на них. А затем — всё рассыпалось. — ЛАРИСА! Голос ударил резко, грубо, выдёргивая её из видения, как крюк из плоти. — Лариса! Кто-то тряс её за плечи. Сильно. Нервно. Она вдохнула резко, судорожно, будто вынырнула из-под воды, и открыла глаза. Над ней нависало лицо Виталия — бледное, искажённое тревогой. Очки съехали набок, дыхание сбивчивое. Он держал её так, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. — Ты упала, — быстро заговорил он. — Просто взяла и рухнула! Я думал… Лариса моргнула. Холод. Сырая земля под спиной. Жёсткие линии, впивающиеся в кожу. Она медленно повернула голову. Она лежала прямо в центре символа. Того самого — выложенного палками, костями и выжженной землёй перевёрнутого перечёркнутого треугольника. Чёткие линии, будто кто-то обновлял их снова и снова. А вокруг — пугала. Они смотрели. Не глазами — всей своей сутью. Лариса резко села, задыхаясь. — У меня, — она провела рукой по виску, пальцы дрожали. — У меня опять были судороги? Виталий сглотнул. — Ты дёргалась, — тихо сказал он. — Да. И… — он замялся, — ты что-то бормотала. Я не всё разобрал. Лариса подняла на него взгляд. — Крики, — прошептала она. — Они прекратились. Резко. Она обвела взглядом поляну, символ, пугала. — Значит, — голос её сорвался, — значит, они ещё живы. Виталий всё ещё стоял рядом, не убирая рук, будто боялся, что Лариса снова провалится в землю, в символ, в то место, откуда возвращаются не все. Его пальцы подрагивали, но взгляд был цепкий, жадный — не от страха даже, а от интереса, от той самой опасной смеси ужаса и азарта, в которой он чувствовал себя почти живым. Лариса медленно поднялась на локти. Голова гудела, как после удара, во рту стоял металлический привкус. Поляна вокруг будто потускнела: краски стали глуше, воздух — тяжелее. Даже дневной свет здесь казался не своим, словно его пропустили через грязное стекло. — Это… — Виталий выдохнул, оглядывая символ под её спиной, пугала, лес, — это отлично, что они живы, но что с ними? Он говорил тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то услышит и ответит вместо неё. Лариса закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Перед внутренним взором снова вспыхнули цепи. Бледные лица. Белые глаза. Рты, раскрытые в крике, который больше не звучал. — С ними не проклятие в привычном смысле., — медленно сказала она. Голос её был хриплым, чужим. — И Виталий наклонился ближе. — А что тогда? Она посмотрела на него. Долго. Будто решала, стоит ли говорить это вслух. — Их держат, — наконец произнесла Лариса. — Не здесь. Не телами. А… — она сжала пальцы, будто пытаясь ухватить невидимую нить, — где-то между. Они как наживка. — Для кого? — Виталий сглотнул. — Для гостей? Лариса покачала головой. — Нет. Гости — это просто… — она поискала слово и скривилась, — падальщики. То, что с ними происходит, глубже. Старше. Она медленно обвела рукой круг символа. — Пока играет шкатулка, они живы. Я это слышала. Не ушами — здесь, — она коснулась груди. — Но это не милость. Это отсрочка. Ветер прошёлся по поляне, и пугала едва заметно заскрипели. Одна из тряпок на «плече» пугала дернулась, словно кто-то под ней шевельнулся. Виталий нервно усмехнулся. — То есть, их не убивают сразу. Их что, мучают? Лариса резко посмотрела на него. — Да. Улыбка сползла с его лица. — Значит, крики… — Это не тела кричали, — перебила она. — Это рвалось то, что ещё держит их людьми. Она опустила взгляд, голос стал тише. — И когда шкатулка умолкнет… — Лариса не договорила. Не потому, что не знала, как закончить. А потому, что не хотела. Виталий всё понял сам. Он оглянулся на лес, будто ожидал увидеть между деревьями вход в тот самый подвал из её видений. — Значит, у ннас действительно мало времени. Лариса медленно кивнула. — Очень мало. Она снова почувствовала это — лёгкое, почти ласковое давление в голове. Как будто кто-то одобрительно наблюдал за их разговором. Позволял. — И самое страшное, Виталий, — добавила она, понизив голос до шёпота. — Это только начало. Они проверяют, сколько боли мы выдержим, прежде чем сломаемся. Это место хочет, чтобы мы сломались. Виталий распрямился. В нём вдруг появилось что-то упрямое, почти мальчишеское — не бравада даже, а вызов. Он усмехнулся, провёл ладонью по затылку, будто стряхивая с себя тяжесть сказанного. — Меня уж точно не сломить, — сказал он твёрдо, слишком уверенно для человека, который только что стоял на краю чужого кошмара. Лариса медленно повернулась к нему. Взгляд у неё был внимательный, цепкий, с той самой опасной глубиной, которую обычно принимают за спокойствие. — Никогда не разбрасывайся такими словами, — ответила она негромко. Виталий приподнял бровь, будто слова задели его не страхом, а интересом. — Что ж, — протянул он, делая шаг ближе, — раз уж мне это советует такая гадалка… Он улыбался, но глаза выдавали: внутри всё ещё дрожало, просто он умел это прятать. Лариса усмехнулась краешком губ. — Какая такая? Он на секунду задумался, скользнул взглядом по её лицу, задержался слишком долго — ровно настолько, чтобы это уже нельзя было списать на случайность. — Опасная, — сказал он тихо. — И, по всей видимости, очень упрямая. Из тех, кто сначала пугает до смерти, а потом вытаскивает за шиворот из самого ада. Лариса фыркнула, но в голосе прозвучала тёплая ирония. — Ты меня с кем-то путаешь. Я людей из ада не вытаскиваю. Я только показываю, где он начинается. Виталий усмехнулся шире. — Уже неплохо. Большинство даже этого не умеют. — Пойдём, теоретик, — сказала Лариса. — Пока твою уверенность не решили проверить на прочность. Виталий пошёл рядом, чуть ближе, чем нужно. — Слушай, — добавил он уже на ходу, почти невзначай, — если меня всё-таки попытаются сломать… Он наклонился к ней, понизив голос. — Я бы предпочёл, чтобы ты была рядом. Для научной, разумеется, поддержки. Лариса покачала головой, но на губах всё-таки мелькнула улыбка. — Самоуверенный идиот. — Зато живой, — весело ответил он. Лариса вдруг резко остановилась, так внезапно, что Виталий по инерции сделал ещё шаг и едва не врезался ей в спину. — Тихо! — бросила она шёпотом, но в этом шёпоте было больше приказа, чем в крике. Лес будто послушался. Птицы смолкли. Даже ветер, секунду назад шуршавший листвой, притих, оставив после себя плотную, звенящую тишину. Лариса медленно подняла руку, словно осязая воздух. — Я слышу шкатулку, — сказала она, и голос её дрогнул. — Будто она где-то далеко… играет. Виталий нахмурился, инстинктивно огляделся, хотя понимал: смотреть бессмысленно. — Где? — спросил он тихо, почти одними губами. Лариса закрыла глаза. Лицо её стало сосредоточенным, напряжённым, словно она пыталась удержать ускользающую нить сна на грани пробуждения. Несколько секунд тянулись мучительно долго. Потом она едва заметно повернула голову. — Идём на звук? — спросил Виталий, и в этот раз в его голосе не было ни шутки, ни самоуверенности. — Да… — протянула она, снова прислушиваясь. — М-м-м… налево. Она указала вглубь леса, туда, где деревья стояли плотнее, темнее, будто сплетались ветвями, не желая никого пускать. Они пошли. Шли медленно, осторожно, словно боялись не спугнуть, а наоборот — не привлечь слишком много внимания. Земля под ногами была мягкой, местами вязкой, усыпанной влажными листьями, которые неприятно чавкали при каждом шаге. Корни деревьев выпирали из почвы, извиваясь, как застывшие змеи, и Виталий пару раз споткнулся, едва удержав равновесие. Шкатулка звучала… странно. Не громко — нет. Это была не мелодия, а её тень. Обрывки, едва различимые ноты, словно кто-то крутил механизм очень медленно, намеренно растягивая каждое движение. Иногда казалось, что звук исчезает совсем, и тогда Лариса замирала, затаив дыхание, пока он не возвращался снова — уже с другой стороны, чуть глубже, чуть дальше. — Она играет не здесь, — прошептал Виталий. — Она будто ведёт нас. — Именно, — ответила Лариса. — И ей важно, чтобы мы шли сами. Чем дальше они заходили, тем тяжелее становился воздух. Он будто густел, давил на грудь, заставляя дышать чаще. Свет между деревьями тускнел, солнечные пятна исчезли, сменившись серо-зелёным полумраком. Лес больше не казался живым — скорее, выжидающим. Иногда Лариса останавливалась, склоняла голову, словно слушала не только звук, но и паузы между нотами. В такие моменты Виталий чувствовал, как по спине пробегает холодок — будто кто-то смотрит им в спину, но стоит обернуться, и там ничего нет. Постепенно деревья начали редеть. Лес расступился неожиданно — словно занавес, дёрнутый невидимой рукой. Перед ними открылось странное пространство: небольшой, неровный участок земли, лишённый растительности. Ни травы, ни кустов. Почва была утоптана, серая, будто здесь давно не росло ничего живого. И там, в самом конце поляны, они остановились. Перед ними возвышалось нечто, что не вписывалось в лес совершенно. Массивная, угловатая конструкция, наполовину вросшая в землю. Бетонные стены, потемневшие от времени, покрытые трещинами и мхом. Узкий, тяжёлый металлический вход, будто вдавленный в склон, с ржавыми потёками по краям. Ни окон. Ни опознавательных знаков. Только грубая геометрия и ощущение глухой, мёртвой тишины. Бункер. И где-то изнутри, приглушённо, словно из-под земли, всё ещё играла шкатулка. Лариса побледнела. — Вот, — прошептала она. — Значит, сюда. Виталий сглотнул, глядя на тёмный проём входа. — Ну что ж, — выдохнул он. — Если это приглашение, то оно чертовски настойчивое. Шкатулка сделала ещё один медленный оборот. И дверь будто ждала. *** Шкафчики жалобно скрипели и глухо стонали, когда Лев с силой дёргал дверцы одну за другой. Дерево било о дерево, стекло внутри звякало, что-то падало и перекатывалось по полкам. Он копался так, будто хотел не найти — а наказать. Само пространство. Этот дом. Этот день. Татьяна стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и молча наблюдала, как он методично превращает аккуратное хранилище в подобие поля боя. В воздухе ещё висел запах овощей и пыли от корзин, но к нему примешивалось нечто другое — напряжение, острое, как запах пороха. — Прекрати рушить всё, — наконец сказала она, голосом ровным, но с явным усилием, — и просто скажи, что тебе нужно. Лев с грохотом захлопнул очередную пустую дверцу. Медленно выпрямился. Повернулся к ней, с тем самым суровым выражением лица, от которого обычно люди либо затыкались, либо делали шаг назад. — Мне необходимо выпить. Секунда тишины. Татьяна приподняла бровь. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы это выглядело как приговор. — Во-первых, — начала она, подчёркнуто спокойно, — ты ищешь как идиот. Алкоголь в баре, а не в шкафах с крупой. Она сделала шаг ближе. — А во-вторых, — продолжила, — ты уверен, что это, — она обвела рукой помещение, — прекрасное место, чтобы напиться? Лев фыркнул, резко, почти зло. — Мне насрать. Сейчас день. Бояться нечего. Он снова отвернулся, словно разговор был закрыт, и с раздражением пнул ногой пустую корзину. Та прокатилась по полу и глухо стукнулась о стену. Татьяна прищурилась. — А если ты пьяный решишь полезть к гостям ночью? — спросила она. Лев резко развернулся. — Если я буду пьяный, — отчеканил он, приближаясь, — это не значит, что ебанутым. Он остановился совсем близко. Слишком близко для спокойного разговора. Воздух между ними сгустился, как перед ударом. Татьяна несколько секунд смотрела ему прямо в глаза. Потом хмыкнула — коротко, неожиданно. — Успокаивает, — сухо сказала она. — Просто мечта, а не аргумент. Она развернулась и пошла в сторону бара, бросив через плечо: — Иди уже. Пока ты тут шкафы убиваешь, алкоголь сам к тебе не придёт. Лев задержался на секунду, потом криво усмехнулся и двинулся следом. — Вот видишь, — буркнул он, — умеешь быть полезной. — Не обольщайся, — не оборачиваясь ответила Татьяна. — Я просто слежу, чтобы ты не начал пить из банки с уксусом. И где-то глубоко внутри, на фоне всей этой злости и усталости, это почему-то звучало почти смешно. Лев раздражённо дёрнул плечом и бросил на Татьяну косой взгляд — тот в котором обычно было больше угроз, чем слов. — Покажи хоть, где тут бар, — процедил он, словно требовал не направление, а последнее право на жизнь. Татьяна вздохнула так, будто ей пришлось объяснять очевидное человеку, который принципиально отказывался понимать реальность. — Он напротив находится. — Ну простите, — огрызнулся Лев, резко махнув рукой, — я тут всего два дня. И то проторчал днями в автобусе. В его голосе прозвучала усталость, но он тут же задавил её злостью — как если бы признать слабость было опаснее, чем признать ненависть. Татьяна ничего не ответила. Просто развернулась и пошла первой. Они вышли наружу. Солнце висело низко, лениво. Лев шёл следом, шаги тяжёлые, намеренно громкие, будто он хотел доказать этому месту, что его не запугать. Он бросал взгляды по сторонам, напряжённый, готовый в любой момент схватиться за оружие — или за бутылку, что, судя по его выражению лица, сейчас было равнозначно. Бар оказался низким приземистым зданием, с вывеской, выцветшей настолько, что слово на ней угадывалось скорее по памяти, чем по буквам. Дверь скрипнула, когда Татьяна толкнула её плечом. Внутри пахло пылью, старым деревом и застоявшимся алкоголем — запахом, в котором было больше прошлого, чем настоящего. — Добро пожаловать, — сухо сказала Татьяна. — Рай для отчаявшихся. Лев хмыкнул и вошёл следом. Полки за стойкой были полупустыми. Там стояли бутылки, покрытые толстым слоем серой пыли, будто их забыли задолго до конца света. Стекло мутное, этикетки выцветшие, некоторые надорванные, словно время пыталось их содрать. Несколько бутылок дешёвой водки — безымянной, с перекошенными крышками. Пара бутылок виски, судя по виду, настолько старых, что они могли помнить ещё нормальный мир. Где-то в углу — тёмный ром, почти чёрный, с осадком на дне. И одна бутылка вина, запечатанная пробкой, покрытой плесенью, словно сама природа сомневалась, стоит ли её вообще открывать. — Негусто, — пробормотал Лев, проводя пальцем по полке. Пыль осталась на коже толстым серым следом. — Прямо выбор века. — Это ещё повезло, — ответила Татьяна. — Раньше было больше. Потом люди начали верить, что алкоголь помогает не сойти с ума. Она усмехнулась, криво, без радости. Лев взял одну из бутылок, покрутил в руке, посмотрел на свет. — Ну, — сказал он, — проверим, работает ли. Он резко стукнул бутылкой о стойку, стряхивая пыль. — Если уж умирать, — добавил он, глядя на Татьяну, — то хотя бы не на трезвую голову. — Главное, — холодно ответила она, — чтобы ты не решил устроить конец света раньше времени. Лев уже успел откупорить бутылку — пробка вышла с сухим, неприятным щелчком, словно что-то надломилось окончательно. Он налил в два пыльных, мутных стакана, найденных под стойкой, даже не пытаясь протереть их как следует. Алкоголь пах резко, грубо, почти оскорбительно — как и всё в этом месте. Он протянул один стакан Татьяне. — Ты тоже пей за компанию, — сказал он тоном, в котором приказ прятался за подобием просьбы. — Ненавижу пить один. Татьяна посмотрела сначала на стакан, потом на него. Медленно, с тем самым взглядом, которым обычно оценивают, стоит ли тратить силы на спор или проще дать человеку самому врезаться в стену. — Ты уверен, что это хорошая идея? — спросила она, скрестив руки. — Алкоголь, нервы, ты и твой характер — отличная смесь для катастрофы. Лев усмехнулся, криво, без веселья. — Катастрофа тут уже произошла, — бросил он и сделал глоток. Поморщился, но стакан не опустил. — Просто я предлагаю перестать делать вид, что мы ещё что-то контролируем. Он снова протянул стакан, на этот раз ближе, почти в лицо. — Да ладно, — добавил он с язвительным смешком. — Обещаю не лезть к гостям, не устраивать стрельбу и не петь песни. Максимум — стану чуть менее мудаком. Татьяна фыркнула. — «Чуть» — это сколько? Процентов пять? — Для меня это прогресс, — отрезал он. — Исторический. Она ещё секунду смотрела на мутную жидкость, будто решая, что опаснее — выпить или оставить его одного. Потом резко выхватила стакан. — Если ты начнёшь нести пьяную чушь — я тебя вырублю, — сказала она спокойно. Лев поднял свой стакан. — Вот за это я тебя уже уважаю. Они чокнулись. Стекло звякнуло слишком громко, словно в пустом баре звук умножился и ушёл куда-то вглубь стен. Татьяна сделала глоток и тут же скривилась. — Господи, это что, бензин? — Нет, — хмыкнул Лев. — Это надежда. Просто очень старая. Бар медленно наполнялся тяжёлым, вязким запахом спирта. Лев пил жадно, без пауз, будто каждый глоток был не про вкус — про необходимость. Алкоголь стекал по горлу огненной полосой, оседал в груди, глушил шум в голове, но не до конца. Он наливал снова, не спрашивая, просто механически — два стакана, одинаково мутные. Татьяна пила иначе. Небольшими глотками, с паузами, будто давала себе время почувствовать, как алкоголь разъедает напряжение изнутри. Она не смотрела на него, пока говорила — смотрела вглубь стакана, словно там можно было найти ответы. — Алкоголь, — сказала она наконец, — помогает откровенничать. Рассказываешь, что на душе. О проблемах. О том, что обычно держишь при себе. Лев хмыкнул, резко, почти зло, и осушил стакан наполовину. — Я не очень хочу поднимать никакую тему. — Это пока, — спокойно ответила она и сделала глоток. Он усмехнулся, налил ещё. — Ну посмотрим. Ты меня не разговоришь. Да и я уверен, что ты про себя ничего рассказывать не будешь. Татьяна приподняла бровь, но промолчала. Просто смотрела. Не давила. И это почему-то злило сильнее, чем допрос. Лев снова сделал глоток. На этот раз медленнее. Дольше. Потом поставил стакан с глухим стуком, словно поставил точку, но передумал. — Чёрт, нихера, — сказал он резко. — Есть то, что меня терзает. Татьяна чуть повернулась к нему. Всё. Он попался. И они оба это поняли. — Не могу себе простить, — продолжил Лев, голос стал ниже, грубее, — что племянница умерла тут. И брата презираю за это. Как он мог позволить ей умереть здесь? — он скривился. — Я всегда знал, что ему нельзя было иметь детей. В баре повисла тишина. Даже пыль, казалось, осела. — Он не виноват был, — тихо сказала Татьяна. Без эмоций, но уверенно. — Поверь мне. Лев резко повернул голову. — Ты-то откуда знаешь? Она не отвела взгляд. — Как минимум потому что я… видела тела, — сказала она глухо. — И потому что твоя племянница, скорее всего, сама открыла окно одному из гостей. А брат… — она сделала паузу, — не успел её остановить. Так что не злись на него. Не на того ты направляешь злость. Лев молчал. Долго. Потом медленно поднял стакан, покрутил его в руке, посмотрел на мутное дно. — Хм, — выдохнул он наконец. Не извинение. Не согласие. Но и не ярость. Он выпил. И на этот раз — до дна. Лев поставил стакан на стойку, но не отпустил его — пальцы сжимали стекло слишком крепко, будто он боялся, что если разожмёт руку, что-то внутри него тоже рассыплется. Он не смотрел на Татьяну, когда заговорил. Смотрел в пустоту, в отражение мутной бутылки. — А есть то, что терзает тебя? Вопрос прозвучал резко, почти грубо, без привычной иронии. Не попытка подколоть. Не провокация. Скорее — выстрел наугад, который вдруг оказался слишком точным. Татьяна замерла. Она медленно опустила стакан. Алкоголь внутри даже не колыхнулся — рука была неподвижна, слишком собранная для человека, которому задали такой вопрос. Лицо стало каменным, но в этом камне уже шли трещины. — Есть, — сказала она после паузы. Коротко. Сухо. Лев повернулся к ней, впервые за весь вечер глядя прямо. Его агрессия не исчезла, но изменила форму — стала напряжённой, настороженной. — Ну? — выдохнул он. — Раз уж начали. Татьяна усмехнулась. Криво. Без веселья. — То, что я убила мужа. Слова упали на пол между ними, как что-то тяжёлое, мокрое. Не с грохотом — наоборот, почти беззвучно. От этого стало только хуже. Лев моргнул. Один раз. Второй. Потом медленно выдохнул через нос. — Чего?— бросил он. — В смысле убила? — В самом прямом, — ответила она спокойно. Слишком спокойно. — Я нажала на курок. — Блять, — выругался он тихо. — Ты это сейчас серьёзно? — К сожалению, — она посмотрела в стакан, — да. Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как дым. Лев провёл ладонью по лицу, зло, резко, будто пытался стереть услышанное. — И ты, — он замялся, раздражённо сжав челюсть, — ты так спокойно об этом говоришь? Татьяна наконец подняла глаза. В них не было истерики. Не было слёз. Только усталость. И вина, въевшаяся слишком глубоко, чтобы вылезти наружу. — Я не спокойно, — сказала она. — Я просто уже всё прокричала. Всё выплакала. Прожгла внутри. Осталась только пустота и это, — она сделала неопределённый жест рукой к груди. — Оно не отпускает. Лев молчал. Потом резко плеснул себе ещё и выпил, не делая паузы. — Почему? — спросил он глухо. — Зачем? — Потому что он сошёл с ума, — голос Татьяны дрогнул, но она тут же его удержала. — Он решил, что всё происходящее — сон. Что если он «проснётся», то всё исчезнет. И начал стрелять в людей. Лев медленно выпрямился. — И ты… — Я остановила его, — перебила она. — Или он убил бы ещё. Может, всех. Она замолчала. Потом добавила тише: — Я знаю, что поступила правильно. Но это не значит, что я могу себе это простить. Лев сжал стакан так, что стекло жалобно хрустнуло. — Пиздец, — прошептал он. — Вот это пиздец. Он посмотрел на неё иначе. Без насмешки. Без злобы. Даже без привычной грубости. Просто тяжело. — Значит, — медленно сказал он, — мы оба тут с трупами за спиной. Татьяна кивнула. — Да. Некоторое время они сидели молча. Два сломанных человека в пыльном баре, среди старого алкоголя и чужих призраков. — Знаешь, — наконец пробормотал Лев, не глядя на неё, — если бы не это место, я бы сказал, что тебе не за что себя грызть. Она слабо усмехнулась. — А здесь? — А здесь, — он усмехнулся криво, — грехи почему-то весят вдвое больше. И он снова налил. Уже не от злости. От боли. Лев долго молчал. Слишком долго — так, что тишина между ними снова начала звенеть, как натянутая струна. Он вертел стакан в пальцах, разглядывая, как мутный алкоголь лениво ползёт по стенкам, оставляя следы. Потом он резко остановил движение, поставил стакан на стойку и сказал — тихо, без привычной грубости, но так твёрдо, будто это был приговор, вынесенный самому себе: — В любом случае, ты сделала правильный выбор. Татьяна вздрогнула. Не от громкости — от неожиданности. Она медленно повернула к нему голову, всматриваясь в лицо, словно проверяя: не издевается ли. Не врёт ли. Не скажет ли сейчас что-нибудь, что тут же всё испортит. — М? — протянула она недоверчиво. — Ты хоть в чём-то можешь быть одобрителен? В её голосе была горечь, но не злая. Уставшая. Такая, что появляется, когда человек уже не ждёт поддержки, но всё ещё не перестал в неё верить. Лев хмыкнул. Коротко. Почти болезненно. — Не люблю я это дело, — буркнул он. — Одобрять. Обычно всё вокруг — сплошное дерьмо, и притворяться, что это не так, смысла нет. Он замолчал, потом добавил, уже тише: — Но в твоём случае, ты не выбирала между «хорошо» и «плохо». Ты выбирала между «ещё живые» и «ещё мёртвые». Татьяна опустила взгляд. Пальцы её дрогнули, сжав край стола. — Я до сих пор слышу выстрел, — призналась она почти шёпотом. — Иногда кажется, что он где-то рядом. Как гости. Как этот город. Лев стиснул зубы. — Значит, ты живая, — сказал он грубо. — Мёртвым похер, что им снится. Она горько усмехнулась. — Ты умеешь утешать… по-своему. — Ага, — он кивнул, делая глоток. — Плохой, но честный сервис. И всё же, несмотря на резкость, в его голосе впервые за всё время не было осуждения. Только признание. И тихое, упрямое уважение — к выбору, который невозможно пережить без шрамов. Татьяна держала паузу недолго. — А ещё, — начала она и замолчала, будто слово застряло где-то в горле. — Я жалею, что не родила ему ребёнка. Лев медленно повернулся к ней. В этот раз без усмешки, без колкости. Его взгляд стал тяжёлым, внимательным — таким, каким смотрят, когда понимают: сейчас будет больно, и перебивать нельзя. — А чего? — спросил он негромко, почти осторожно, что для него было редкостью. — Не хотела? Татьяна коротко выдохнула. Слишком коротко — как будто этим выдохом она уже сказала всё. — Не могла, — ответила она. — Я бесплодна. Слова упали на стол между ними глухо, без эха. Ни драматизма, ни истерики — только факт, выжженный внутри неё много лет назад. Она наконец подняла глаза, и в них не было слёз. Они закончились задолго до этого разговора. — Врачи говорили красиво, — продолжила она тихо. — «Шансы», «варианты», «возможно». А потом просто сказали: смирись. Он делал вид, что ему всё равно. Говорил, что и так счастливы. Она горько усмехнулась. — А я видела, как он смотрит на детей. И каждый раз думала: это я у него отняла. Лев резко сжал стакан. — Херня, — процедил он. — Это не ты отняла. Это жизнь — паскудная сука — отняла у вас обоих. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену, будто там была точка, за которую можно зацепиться. — Ты не обязана была рожать, чтобы быть ему семьёй, — добавил он глухо. — И уж точно не обязана теперь себя за это жрать. Татьяна покачала головой. — Головой я это понимаю. А вот тут… — она коснулась груди. — Тут не выходит. Лев тяжело вздохнул. В его лице мелькнуло что-то надломленное, почти беспомощное. — Значит, носи это, — сказал он. — Но не как вину. А как шрам. Шрамы — это не наказание. Это доказательство, что ты выжила. Он поднял стакан. — За тех, кого мы не смогли спасти. И за то, что мы всё ещё здесь. Татьяна медленно кивнула и тоже подняла свой. Стёкла тихо звякнули. И в этом звуке было больше скорби, чем в любом крике. Лев уже поднёс стакан к губам, но остановился. Его рука зависла в воздухе. Он посмотрел на Татьяну — не насмешливо, не грубо, а устало. — Да и, — начал он и хмыкнул, опуская взгляд в жидкость в стакане. — Находи плюсы. Татьяна вопросительно приподняла бровь, но ничего не сказала. Она просто ждала. Лев чуть повернул стакан, и свет лампы прошёлся по стеклу, оставив на его лице резкую тень. — Хорошо было бы, — продолжил он, — застрять тут с ребёнком? Слова прозвучали просто, почти буднично. Но за ними стояло слишком многое. Татьяна замерла. В горле что-то болезненно сжалось. Она представила это — маленькие руки, ночи без сна, страх, умноженный вдвое, невозможность объяснить, почему нельзя открыть дверь, почему улыбки за окном — смертельная ловушка. — Нет, — выдохнула она наконец. — Это был бы ад. — Вот именно, — кивнул Лев. — Этот город и без того жрёт людей живьём. А детей он бы просто перемолол. Он поднял на неё взгляд — жёсткий, но не злой. — Иногда отсутствие — это тоже защита. Просто криво выглядит. Татьяна опустила глаза, чувствуя, как внутри медленно, очень медленно, что-то отпускает. Не боль — нет. Но тяжесть стала чуть менее острой. — Ты сейчас утешаешь? — спросила она тихо. — Не льсти себе, — фыркнул он. — Я просто говорю, как есть. Татьяна поставила стакан на стойку и шумно выдохнула, словно только что сбросила с плеч тяжёлый рюкзак. Алкоголь слегка ударил в голову, но не притупил язык — наоборот, развязал его. Она повернулась к Льву боком, оперлась локтем о стойку и посмотрела на него искоса — уже без страха, но с осторожной иронией. — Ну-ну, — протянула она. — Но спасибо, чо ты, хотя бы, немного смягчился. А то рядом с тобой стоять было невозможно. Сплошной комок агрессии. Лев усмехнулся. Сделал ещё один глоток и только потом повернулся к ней. В его взгляде мелькнуло что-то колкое, почти живое. — А ты всегда как занудная стерва себя ведёшь? — спросил он спокойно, почти лениво, будто обсуждал погоду. Татьяна даже не сразу ответила. Секунду она просто смотрела на него, затем фыркнула — неожиданно громко. — О, отлично, — сказала она. — Значит, мы перешли на честный уровень общения. — Я всегда честный, — пожал плечами Лев. — Просто обычно мне некогда разговаривать. — Это заметно, — хмыкнула она. — Ты больше по части «смотреть так, будто сейчас пристрелишь». — Экономия слов, — сухо ответил он. — Рабочая привычка. Татьяна покачала головой, едва заметно улыбаясь. — Знаешь, — сказала она, — в другой жизни мы бы друг друга убили. Или я бы тебя выгнала из дома уже на второй минуте. — А я бы не зашёл, — парировал Лев. — Не люблю гостеприимство. Они на мгновение замолчали. Напряжение всё ещё висело в воздухе, но теперь оно было другим — не опасным, а почти… терпимым. — Ладно, — наконец сказала Татьяна, беря стакан. — Давай считать, что это перемирие. Лев кивнул. — До следующей ссоры. — С тобой она неизбежна. — Вот за это ты мне и нравишься, — бросил он и тут же добавил: — Хотя не признавайся никому. — Тебе могут нравиться люди? — сказала вдова с явным недоверием. — Второй раз уже удивляешь. Лев хмыкнул и откинулся спиной к стойке, поставив локоть так, будто метил территорию. Взгляд его скользнул в сторону, затем вернулся к ней — цепкий, оценивающий. — Не путай, — буркнул он. — Я не сказал, что ты мне нравишься. — Ага, — протянула Татьяна. — То есть это был… как это у тебя? Экономичный комплимент? — Скорее побочный эффект алкоголя, — усмехнулся он. — И твоего умения не затыкаться. — О, спасибо, — фыркнула она. — Очень трогательно. Я сейчас заплачу и напишу об этом в мемуарах. Лев сделал ещё один глоток, на этот раз заметно медленнее, словно что-то обдумывал. — Иногда, — нехотя сказал он, — люди оказываются не такими бесполезными, как кажутся. — Ва-ау, — Татьяна хлопнула в ладоши. — Это уже почти признание. — Не перегибай, — резко оборвал он. — Мне просто не хочется тебя пристрелить. Пока. Она рассмеялась — коротко, нервно, но искренне. — Знаешь, Лев, — сказала она, — по твоей шкале ценностей это, считай, дружба. Он посмотрел на неё исподлобья, уголок рта дёрнулся. — Не наглей. — Поздно, — ответила она и подняла стакан. — За то, что ты всё-таки способен удивлять. Даже самого себя. Лев на секунду замер, затем слегка стукнул своим стаканом о её. — Не привыкай, — сказал он. — Это опасно. В этом городке — особенно. Татьяна уже поднесла стакан к губам, когда услышала это — резкое, почти приказное, брошенное тем самым тоном, которым Лев, кажется, привык останавливать и людей, и пули. — И вообще, тебе уже хватит пить. Она даже не сразу отреагировала. Сделала демонстративно маленький глоток, будто проверяя его терпение на прочность, и только потом повернула голову. — С чего это вдруг? — прищурилась она. — Ты у нас теперь ещё и бармен-надзиратель? Лев молча наблюдал, как она допивает остатки. В его взгляде не было ни улыбки, ни злости — только твёрдое, упрямое решение. Как только стакан опустел и тихо стукнулся о стойку, он взял его двумя пальцами и перевернул вверх дном, поставив так, чтобы это выглядело окончательно. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит. — Всё, — сказал он коротко. — Достаточно. Татьяна уставилась на перевёрнутый стакан, затем медленно подняла глаза на Льва. — Да ну тебя, — фыркнула она. — Я же почти не пила. — Именно, — усмехнулся он. — И на этом предлагаю закончить, пока ты не начала говорить со стенами и не записала меня в лучшие друзья. — О, не переживай, — она скрестила руки на груди. — Для этого нужно выпить куда больше. — Вот поэтому и стоп, — ответил Лев. — Я видел, как люди «почти не пьют». Заканчивалось это всегда одинаково. Татьяна закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. — Зануда, — пробормотала она. — Заботливый зануда, — поправил он. — Большая разница. Она вздохнула, отодвигая перевёрнутый стакан, словно тот всё ещё мог её соблазнить. — Ладно, бармен-надзиратель, — сказала она с насмешкой. — Убедил. Но если завтра мир не рухнет, я тебе это припомню. Лев хмыкнул и отвернулся к полкам. — Если завтра мир не рухнет, — бросил он через плечо, — считай, я сделал доброе дело. Татьяна посмотрела на Льва с тем выражением, которое обычно предвещает либо скандал, либо историю, о которой потом жалеют. — А давай я тебе расскажу одну историю, — сказала она вдруг, прищурившись. — Очень поучительную. И очень позорную. Лев скептически поднял бровь. — Уже страшно, — буркнул он. — Но давай. Раз уж пить мне тоже не даёшь, хоть посмеюсь. Татьяна усмехнулась и постучала пальцем по стойке, будто собиралась вызвать воспоминания из глубины памяти. — Короче. Я и Миша. Один из вечеров, когда у нас всё было прекрасно. Решили «чуть-чуть» выпить. Она сделала в воздухе жест кавычек. — Классика. — Самые опасные слова, — хмыкнул Лев. — Именно. Началось с вина. Потом Миша сказал: «А давай заодно и водки, чтобы не мешать». Логика, конечно, железная. Она фыркнула, уже смеясь. — Через час мы решили, что умеем петь. — Уже плохо, — констатировал Лев. — Подожди. Лучше. Мы решили, что умеем петь оперу. Татьяна наклонилась вперёд, понизила голос: — Миша встал на табурет, замотался в занавеску и объявил себя, — она сделала паузу, — «графом трагической судьбы». Лев не выдержал и усмехнулся. — Я уже уважаю этого человека. — А я, дура, его поддержала. Нашла какую-то деревянную ложку и начала дирижировать. Соседи снизу стучат в потолок, а мы решили, что это аплодисменты. — Гениально. — В кульминации, — продолжила Татьяна, уже смеясь в голос, — Миша делает драматический шаг и падает. Прямо. Вместе с табуретом. Она закрыла лицо ладонью. — И лежит. Молчит. Я думаю: всё, конец, убился. Подбегаю, в панике, а он открывает один глаз и говорит: — «Не мешай, это часть спектакля». Лев фыркнул так резко, что едва не поперхнулся воздухом. — И чем закончилось? — Тем, что я попыталась его «оживить» холодной водой, перепутала кастрюли и облила его борщом. Она развела руками. — Красный, холодный, везде. Он встаёт, весь в пятнах, смотрит на меня и говорит: — «Ну вот. Теперь я точно трагический герой». Лев уже откровенно смеялся, коротко и хрипло, впервые за долгое время без злости. — И вы как? — выдавил он. — Выжили? — Проснулись утром на полу, — пожала плечами Татьяна. — С борщом в волосах, с больной головой и с клятвами, что «больше никогда». Она на секунду замолчала, потом тихо добавила: — Но знаешь, тогда было смешно. По-настоящему. Лев посмотрел на неё внимательнее, уже без насмешки. — Вот видишь, — сказал он. — Значит, вы умели быть живыми. Даже если очень глупо. — О, мы были чемпионами по глупости, — усмехнулась Татьяна. Лев кивнул, отводя взгляд. — Ладно, — буркнул он. — За такую историю можно и… Он кивнул на перевёрнутый стакан. — …не наливать. — Вот и договорились, — фыркнула она. Татьяна, всё ещё улыбаясь и прищурившись, глядя на Льва исподлобья, будто прицеливалась. — А может, теперь и ты что-нибудь расскажешь, — сказала она нарочито невинно. — Для баланса. А то я тут душу нараспашку, а ты — каменная глыба. Лев фыркнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки. — Нет, спасибо. — Ого, — протянула Татьяна. — Ты настолько злой человек? — Нет, — отрезал он. — Просто ты пьяная и весёлая. А это опасная комбинация. — Я успокоюсь, — пообещала она тут же, выпрямившись слишком резко. — Вот смотри. Она сделала серьёзное лицо. продержалась ровно две секунды. — Всё. Спокойна. Как монашка. Лев бросил на неё долгий взгляд. Тот самый — оценивающий, усталый, будто он решал, стоит ли вообще открывать эту дверь. Потом шумно выдохнул. — Чёрт с тобой, — буркнул он. — Только одна история. И если засмеёшься слишком громко — я уйду. — Я буду смеяться тихо, — шепнула Татьяна заговорщицки. — Обещаю. Он помолчал, провёл ладонью по лицу. — Короче. Племянница. Ей тогда лет было. Умная до невозможности и с характером, — он скривился, — вся в меня, к сожалению. — Уже нравится, — вставила Татьяна. — Мы с братом сидим на кухне, разговариваем. Она пропала из виду — что само по себе подозрительно. Слишком тихо стало. Лев усмехнулся краешком губ. — Через минут десять она выходит. В моих берцах. — О нет. — Именно. Берцы ей до колен, шнурки волочатся по полу, а на голове, — он сделал паузу, — моя кожаная куртка. Застёгнутая. Криво. Серьёзная такая. Татьяна уже зажала рот ладонью. — Она встаёт посреди кухни, смотрит на нас и говорит: Он нарочно понизил голос, изображая детскую серьёзность: — «Я готова защищать семью. Где враги?» Татьяна держалась, как могла. — Брат мой подавился чаем, — продолжил Лев. — А я, идиот, решил подыграть. Говорю: — «Враги — под столом». — Лев, — простонала Татьяна. — Она не думая ныряет под стол, — он уже сам едва сдерживал смешок, — и с боевым кличем бьётся лбом об перекладину. Пауза. — Тишина. Мы оба в панике. Я уже представляю, как нас сажают. — И? — Она вылезает обратно, потирая лоб, смотрит на меня с абсолютным презрением и говорит: — «Дядя Лев, враги оказались слишком низкими». Татьяна рассмеялась вслух, не сдержавшись. — Я же сказал — тихо, — проворчал он, но в голосе уже не было злости. — Прости, — выдавила она между смешками. — Это прекрасно. Лев отвернулся, но плечи его дрогнули. — С тех пор брат мне запрещал «воспитывать ребёнка», — добавил он тише. — Говорил, что я плохой пример. — А ты был идеальным, — мягко сказала Татьяна. — Она явно тебя обожала. Он на секунду замолчал. Потом коротко кивнул. — Да, — выдохнул он. — Обожала. Татьяна всё ещё улыбалась по инерции, но эта улыбка медленно, почти болезненно сползала с лица, будто она вдруг вспомнила, где они находятся и почему эта история вообще была рассказана. Она посмотрела на Льва внимательнее. Уже не с вызовом и не с насмешкой — а осторожно, словно подходила к ране, о существовании которой догадывалась, но не хотела задеть. — Извини, — сказала она тише, чем раньше, почти неловко. — Тебе, наверно, неприятно. Лев не ответил сразу. Он сидел неподвижно, уставившись в столешницу, где под слоем липкости и царапин виднелись старые круги от стаканов — следы чьих-то прошлых попыток забыться. Его пальцы сжались вокруг своего стакана. — Неприятно? — переспросил он, усмехнувшись криво, без веселья. — Да нет… Пауза. — Просто странно. Он поднял глаза. В них всё ещё жила насмешка — привычная, защитная, — но под ней проступало что-то глухое и тяжёлое, как синяк, который уже не болит, но всё ещё напоминает о себе. — Я редко вспоминаю такие вещи, — продолжил он. — А когда вспоминаю, они почему-то всегда оказываются смешными. Он хмыкнул. — Как будто память специально издевается. Мол, вот тебе — смейся. А дальше уже сам разбирайся. Татьяна неловко пожала плечами, покрутила стакан и попыталась вернуть тон легче: — Ну, чувство юмора у неё, явно, в семье передавалось. — Ага, — отозвался Лев. — Только вот наследство хуёвое. Он всё-таки сделал глоток, короткий, резкий, будто ставил точку. Потом поставил стакан на стол с негромким стуком. — Не извиняйся, — добавил он после паузы. — Это не самое худшее, что можно вспомнить. Даже наоборот. И, уже с привычной колкостью: — К тому же, ты бы всё равно не остановилась. Вид у тебя такой — копаешь, пока не наткнёшься. Татьяна фыркнула, но улыбка вышла мягкой, осторожной. — Есть такое, — признала она. Бар уже начал казаться слишком тесным. Воздух в нём загустел от алкоголя, пыли и выдохшихся эмоций, будто стены впитали в себя всё сказанное и теперь давили обратно. Лев поднялся первым. Резко, почти с вызовом гравитации — стул скрипнул, отъехал назад, ножка царапнула пол. Он потянулся, будто стряхивая с себя и разговор, и выпитое. — Пожалуй, нам пора, — сказал он деловым тоном, который плохо маскировал усталость. — Доведу тебя до твоего дома, а потом пойду в свой автобус. Он уже потянулся за курткой, когда услышал в ответ ленивое, протяжное: — Не хочу… Татьяна опустила голову на сложенные руки, щекой прижалась к холодной, липкой столешнице и, не поднимая взгляда, пробормотала: — Я бы и тут уснула. Лев медленно повернулся. Окинул её взглядом — растрёпанные волосы, чуть покрасневшие щёки, этот опасно-расслабленный вид человека, который уже не чувствует грань. — Тут? — переспросил он. — В баре? Скептически фыркнул. — Отличная идея. Проснёшься ночью, вокруг темнота, пустые бутылки и гости с улыбками до ушей. Романтика, мать её. — Зато тепло… — пробормотала она, не открывая глаз. — И не надо никуда идти. Он подошёл ближе, опёрся ладонями о стол, наклонившись к ней так, что их разделяли считанные сантиметры. — Вставай, — сказал он тише, но жёстко. — Пока я добрый. — Ты? Добрый? — она усмехнулась, лениво повернув голову. — Это когда? — Вот сейчас, — ответил он сухо. — Редкий экземпляр. Можешь загадывать желание. Татьяна фыркнула, но всё же приоткрыла глаза. — Хочу, — начала она задумчиво. — Чтобы ты перестал ворчать. — Не сработает, — отрезал Лев. — Это уже хроническое. Он выпрямился, вздохнул и, не особо церемонясь, аккуратно, но настойчиво потянул её за локоть. — Подъём, вдова. Иначе я тебя тут реально оставлю — но уже без одеяла и подушки. — Вот хам, — пробормотала она, но всё-таки поднялась, слегка пошатнувшись. Лев тут же подхватил её под локоть. — Осторожно, — буркнул он. — Мне ещё тащить тебя по улице, а не нести на руках. Не обольщайся. — Жаль, — с притворным сожалением вздохнула Татьяна. — А мог бы почувствовать себя героем. — Я и так герой, — отозвался он, направляясь к выходу. — Просто без плаща и с похмельем на подходе. Дверь бара за ними скрипнула, выпуская их наружу — в свежий, тревожно-тихий воздух, где день уже начал сдавать позиции ночи. Улица встретила их странной тишиной — той самой, дневной, обманчиво безопасной. Солнце ещё держалось, но свет уже стал жёстким, косым, вырезающим из мира лишние детали. Лев шёл чуть впереди, не отпуская Татьяну, будто боялся, что она в любой момент решит свернуть не туда — или вообще сесть прямо на дорогу. Она шла неровно, но упрямо, держась за его рукав, словно это было естественно и правильно. Он бросил на неё косой взгляд и вдруг усмехнулся — криво, без веселья. — И вообще, — сказал он, резко, почти с насмешкой, — пьяная баба страшнее мужика. Татьяна фыркнула. — О, началось… Лев не остановился. Его голос стал грубее, как будто он нарочно выбирал слова пожёстче. — Сейчас вон расслабленная, — продолжил он, — на мужика вешается, смеётся. А утром — бац. Он уже тварь, насильник и вообще исчадие ада. Она резко дёрнула руку, вырываясь. Шагнула в сторону, чуть не потеряв равновесие, но выстояла. Лицо мгновенно изменилось — алкоголь не смыл главное, он лишь обнажил его. — Ты за кого меня принимаешь?! — вспыхнула Татьяна. Голос её дрогнул, но не от слабости — от злости. — Я верна своему мужу. Лев замер. Медленно повернулся к ней. Его брови сошлись, взгляд стал тяжёлым. — Твой муж помер, — сказал он прямо. Без злобы. Без смягчения. Как факт, выброшенный на асфальт. На секунду показалось, что воздух между ними треснул. Татьяна выпрямилась. Вся её расслабленность исчезла, будто её выдернули из тела. Она стояла перед ним ровно, с поднятым подбородком, и в её глазах вдруг появилось что-то опасное — не истерика, а сталь. — Это, — произнесла она медленно, отчеканивая каждое слово, — не отменяет того факта, что я всегда буду ему верна. Тишина повисла плотной стеной. Лев смотрел на неё долго. Потом хмыкнул, отвёл взгляд и тихо выдохнул: — Упрямая, — пробормотал он. — Даже мёртвым покоя не даёшь. — Он бы одобрил, — резко ответила Татьяна. — В отличие от тебя. Он усмехнулся краем губ — уже без насмешки. — Ладно, — сказал он после паузы. — Считай, принял к сведению. И, чуть тише добавил: — Тогда давай хотя бы дойдём до дома без революций. Она фыркнула, но снова взялась за его рукав. — Вот видишь, — буркнула она. — Можно же по-человечески. Лев покачал головой. — С тобой? — хмыкнул он. — Сомневаюсь. Татьяна пошатнулась, но тут же выпрямилась, уперев свободную руку в бок. Вторая всё ещё цеплялась за рукав Льва, словно за последнюю точку опоры — и моральную, и физическую. Она прищурилась, оглядела его с ног до головы — медленно, демонстративно, с той самой пьяной внимательностью, которая может быть опаснее ножа. — Ты-то? — протянула она с ленивым, ядовитым смешком. Пауза. — Я вообще сомневаюсь, что ты хотя бы когда-то контактировал с женщинами. Секунду ничего не происходило. Потом Лев остановился как вкопанный. Медленно повернул к ней голову. Очень медленно. Взгляд у него стал таким, будто она только что бросила спичку в бензин — и теперь с интересом ждала. — Что? — переспросил он тихо. — Ну а что? — пожала плечами Татьяна, чуть не потеряв равновесие, но гордо устояв. — Вечно злой, вечно хмурый. Говоришь так, будто женщины для тебя — это мифические существа. Типа единорогов. Или привидений. Она наклонилась к нему ближе и заговорщицки прошептала: — Ты их вообще видел? Живьём? Лев фыркнул. Резко. Почти рассмеялся — но смех был короткий, сухой. — Ты сейчас серьёзно нарываешься, — сказал он. — Причём пьяно и безрассудно. — Ага, — довольно кивнула она. — Значит, всё-таки контактировал. Уже прогресс. Он провёл рукой по лицу, словно собирая остатки терпения в кулак. — Женщина, — процедил он, — я жил нормальной жизнью до этого проклятого места. — Нормальной? — оживилась Татьяна. — Тогда объясни, почему ты разговариваешь так, будто тебя всю жизнь били сковородкой? Лев резко выдохнул, посмотрел в небо, словно ища там хоть каплю милосердия, потом снова на неё. — Всё. — Он ткнул пальцем в сторону её дома. — Ещё одно слово — и я тебя донесу туда молча, как мешок с картошкой. Она расплылась в широкой, победной улыбке. — Ой, — протянула она. — Значит, носить женщин ты тоже умеешь. Я удивляюсь в третий раз за день. Он скрипнул зубами. — Ты невозможная. — А ты просто не привык, — спокойно ответила она и снова крепче вцепилась в его рукав. — К общению. С живыми. Особенно с женщинами. Лев покачал головой, но уголок его губ всё-таки дрогнул. — Когда-нибудь, — буркнул он, — я пожалею, что не оставил тебя спать в баре. — Врёшь, — весело сказала Татьяна. — Тебе бы было скучно. Он смотрел на неё сверху вниз, прищурившись, будто прицеливался. Взгляд трезвый, жёсткий. — Всё, — сказал он. Коротко. Чётко. Пауза. — С этого дня ты больше не пьёшь. Татьяна моргнула. Потом ещё раз. — …Чего? — переспросила она, искренне не веря, что услышала именно это, а не очередную галлюцинацию этого проклятого места. — Ты меня услышала, — отрезал он. — Ни капли. Ни «для расслабиться». Ни «за компанию». Ни «мне плохо». Всё. Кончилась лавочка. Она медленно выпрямилась, убрала руку с его рукава и скрестила руки на груди. Покачнулась, но гордо удержалась. — Ты сейчас с кем разговариваешь? — прищурилась она. — С вдовой, пережившей ад, или с ребёнком, у которого конфету отобрали? — С человеком, который сегодня нажрался и еле стоит на ногах, — спокойно ответил Лев. — И которому завтра может понадобиться ясная голова, а не похмелье. — О, — протянула Татьяна с кривой улыбкой. — Заботливый какой. А ты всегда так командуешь или только после пары стаканов становишься диктатором? Он наклонился чуть ближе, понизил голос: — Я не командую. Я предупреждаю. — И что будет, если я не послушаюсь? — язвительно спросила она. — Накажешь? Заберёшь стаканы? Проведёшь лекцию о вреде алкоголя? — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Я просто не буду рядом, когда тебе станет хуже. А тебе станет. Татьяна замолчала. На секунду в ней что-то дёрнулось — злость, обида, желание огрызнуться. Но вместо этого она хмыкнула и устало вздохнула. — Вот уж не думала, — сказала она, — что в этом месте меня будут контролировать хуже, чем мой покойный муж. Лев отвёл взгляд, будто это задело чуть сильнее, чем он ожидал. — Он бы тоже тебе это сказал, — тихо бросил он. — Просто по-другому. Она посмотрела на него внимательнее. Потом усмехнулась — уже мягче, почти тепло. — Знаешь, — сказала она, — ты ужасный человек. — Знаю. — Грубый. — В курсе. — Невыносимый. — Это комплимент? — Нет, — фыркнула Татьяна. — Это диагноз. Она сделала шаг к нему, ткнула пальцем ему в грудь: — Но если я завтра проснусь с ясной головой — знай: это не потому, что ты приказал. — А почему? — Потому что мне, чёрт возьми, лень снова слушать твои нотации. Лев усмехнулся. Коротко. Почти незаметно. — Подойдёт, — сказал он. — Главное — результат. И, не давая ей возразить, снова аккуратно, но твёрдо взял её под руку и повёл дальше — к дому, пока не наступила ночь и не решила напомнить, кто здесь на самом деле устанавливает правила. Где-то далеко стрекотали насекомые. Лев шёл чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжены, как у человека, который всё время готов свернуть кому-то шею — даже если вокруг никого нет. Татьяна плелась рядом, уже заметно трезвея, но всё ещё с тем дерзким блеском в глазах, который появляется, когда язык быстрее головы. Она покосилась на него, прикинула расстояние до ближайшего дерева и, как бы между делом, выдала: — Слушай, — протянула она. — Ты ходил когда-нибудь к психологу? А ещё лучше — к психотерапевту. Лев даже не сразу отреагировал. Только шаг стал чуть медленнее. — Это сейчас был вопрос или попытка оскорбить? — буркнул он. — Искренний интерес, — пожала плечами Татьяна. — Просто ты либо человек с очень богатым внутренним миром, либо ходячий сборник подавленных травм. Я ещё не решила. Он фыркнул. — Если бы я ходил к психотерапевту каждый раз, когда кто-то считает меня ебанутым, — сказал он, — у меня бы тут уже был свой кабинет. И тут он увидел их. Сначала — краем глаза. Как движение, которое не вписывалось в ритм дня. Он машинально повернул голову к лесу, что тянулся вдоль дороги — густому, зелёному, на первый взгляд живому. Между стволами стояли дети. Трое. Нет, четверо. Маленькие фигуры, слишком неподвижные. Светлая одежда — будто выцветшие рубашки, платья. Они не играли, не бегали, не разговаривали. Просто стояли, чуть в стороне, между деревьями, и смотрели. На него. Лев остановился. Сердце дёрнулось, но лицо осталось каменным. Он медленно вдохнул, будто проверяя, не пьяный ли он всё-таки, не сошёл ли с ума окончательно. Дети не исчезли. Один из них — совсем маленький — наклонил голову набок. Слишком резко. Не по-детски. — Эй! — раздалось рядом. — Слушай! Татьяна дернула его за рукав. — Я же с тобой говорю, — нахмурилась она. — Ты чего завис? Опять решил строить из себя мрачного молчуна? Он не сразу ответил. Смотрел в лес. — Ты, — начал он медленно, — детей видишь? Она проследила за его взглядом. Лес был пуст. Только солнечные пятна на траве и тишина. — Каких, блять, детей? — переспросила она и тут же прищурилась. — Лев, Он резко отвёл взгляд от деревьев. Дети исчезли — будто их и не было. Ни движения, ни следа. — Показалось, — сухо сказал он. — Забей. — Ага, — протянула Татьяна, — конечно. Показалось. Слушай, ты точно уверен, что тебе не надо… ну, хотя бы раз… поговорить со специалистом? Он посмотрел на неё сверху вниз, с тем самым выражением, где злость мешалась с чёрным юмором. — Если я начну говорить вслух обо всём, что здесь вижу, — сказал он, — мне понадобится не психотерапевт, а смирительная рубашка. Она хмыкнула. — Ну, — сказала она, — по крайней мере, ты будешь популярен. Тут половине жителей она бы не помешала. Лев снова бросил быстрый взгляд на лес — пусто. — Пошли, — коротко сказал он. — И давай без диагнозов. Сегодня. — Ладно, — усмехнулась Татьяна, ускоряя шаг. — Но если завтра ты начнёшь разговаривать с воображаемыми детьми — я первая скажу: «Я же говорила». Он не ответил. Потому что где-то глубоко внутри уже знал: это были не воображаемые дети. Они прошли ещё шагов десять. Дорога была всё та же — серая, потрескавшаяся, будто усталая от чужих ног. Татьяна шла, опустив голову, что-то бурча себе под нос — то ли про идиотский город, то ли про то, что алкоголь тут, как назло, оказался крепче, чем следовало. И вдруг она резко остановилась. Не споткнулась — именно остановилась. Так резко, что Лев по инерции сделал ещё шаг и обернулся. — Ты чего встала? — раздражённо бросил он. — Решила корни пустить? Она не ответила. Её лицо побледнело так быстро, будто из неё за секунду выкачали кровь. Глаза расширились, зрачки дрогнули, а рот приоткрылся — не для слов, а для воздуха. — О… — выдохнула она. Пауза. — …боже мой. Лев сразу понял, куда она смотрит. Лес. Теперь дети стояли ближе. Не в глубине между деревьев — нет. Они вышли почти к самой кромке, туда, где трава переходила в дорогу. Их было уже пятеро. Разного роста. Один — с плюшевым зайцем в руках, грязным, с оторванным ухом. Девочка в платье с оборками, слишком аккуратном для этого места. Мальчик с пустыми глазами, в которых не отражалось солнце. Они улыбались. Не широко. Не радостно. А так, как улыбаются, когда знают что-то важное и неприятное. Татьяна сделала шаг назад. — Лев, — прошептала она. — Они смотрят на нас. Один из детей медленно поднял руку и помахал. Плавно. Почти вежливо. — Нет, — тихо сказала Татьяна. — Нет, нет, нет… этого не может быть! Лев скрестил руки на груди и, несмотря на холодок, пробежавший по спине, усмехнулся — криво, зло, почти победно. — Я тебе говорил. Она резко повернула к нему голову. — НЕ СЕЙЧАС, БЛЯТЬ, — сорвалась она. — Это не тот момент, когда ты можешь быть «я же говорил»! — А когда, Тань? — хмыкнул он. — Когда они начнут спрашивать, который час? Дети сделали шаг вперёд. Трава под их ногами не шевельнулась. — Они, — голос Татьяны задрожал, — они не двигаются нормально. Ты видишь? — Вижу, — коротко ответил Лев. — И вижу, что нам лучше не стоять. — А если они подойдут? — Тогда побежим. — А если побегут за нами?! — Тогда очень быстро побежим. Один из детей вдруг наклонил голову. Щелчком. Неправильно. Будто шея была не из костей, а из резины. Татьяна всхлипнула и вцепилась Льву в рукав. — Это из-за меня? — прошептала она. — Я же не должна была их видеть. Это ведь ты… — О, давай без этого, — перебил он. — Если это моя вина, я уже привык. Вставай слева и не паникуй. — Я НЕ ПАНИКУЮ! — прошипела она, тут же повысив голос. — Я ПРОСТО ВИЖУ ДЕТЕЙ, КОТОРЫХ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! — Отлично сформулировала, — кивнул Лев. — Горжусь тобой. Дети перестали улыбаться. И в этот момент Лев понял: юмор закончился. Дорога словно сжалась, стала уже, чем была секунду назад. Воздух потяжелел, напитался чем-то сырым, лесным, будто из-под земли тянуло холодом. Дети шли молча. Не спеша. Не ускоряясь. Каждый их шаг был слишком ровным — без колебаний, без случайности, как если бы их вели невидимые нити. Татьяна первой не выдержала тишины. — Что вам... — голос сорвался, она сглотнула и попробовала снова. — Что вам от нас надо? Слова повисли в воздухе, как брошенный камень, который так и не упал. Лев медленно выдохнул через нос. — Сомневаюсь, — сказал он глухо, — что они ответят. Он оказался прав. Дети молчали. Просто продолжали идти. Ещё шаг. И ещё. Трава под их ногами не приминалась. Солнечный свет будто обходил их стороной — лица оставались в полутени, даже днём. Улыбки исчезли окончательно, оставив после себя пустые, усталые выражения. — Стойте, — прошептала Татьяна. Лев больше не ждал. Движение было резким, выверенным, почти инстинктивным. Ружьё оказалось у него в руках так быстро, будто всегда там и было. Он развернулся корпусом, встал устойчиво, прижал приклад к плечу. Ствол дрогнул лишь на мгновение — и замер, направленный прямо в толпу маленьких фигур. — Стоять, — процедил он. — Или я буду стрелять. Татьяна резко обернулась к нему. — Ты… — она побледнела. — Ты серьёзно? — Более чем. — В детей?! — её голос дрогнул, но в нём появилась злость. — Ты собираешься стрелять в детей?! Лев не отвёл взгляда от прицела. — Это не дети, — жёстко сказал он. — Это чудовища. — Нет! — Татьяна шагнула вперёд, почти встав перед ним. — Посмотри на них! Они выглядят замученными. Лев стиснул челюсть. Он посмотрел внимательнее. И это было ошибкой. У девочки в розовом, выцветшем платье действительно почти не было волос. Кожа головы просвечивала, будто пергамент. Глаза — слишком большие для худого лица — смотрели не с угрозой, а с чем-то похожим на боль. На усталость, которая не знает сна. У другого ребёнка руки были испещрены тёмными пятнами, похожими на старые синяки. Мальчик с зайцем держал игрушку так, словно боялся, что её отберут. Лев нахмурился. Ружьё чуть опустилось, буквально на сантиметр. — Чёрт, — выдохнул он. — Видишь? — тихо сказала Татьяна. — Это не похоже на гостей. Они не улыбаются. Они не играют. Как будто давно уже не живут. Дети остановились. Все сразу. Тишина стала оглушающей. — В любом случае, — Лев снова поднял ствол, голос его стал холодным, — доверять им нельзя. Он чувствовал это кожей. Под рёбрами. В затылке. Как зудящее предупреждение. Из всей неподвижной группы детей одна девочка сделала шаг вперёд. Остальные остались стоять — не качнулись, не шелохнулись, будто были не живыми существами, а вырезанными из тени силуэтами. Только она одна двигалась. Её шаг был тихим, но Татьяне показалось, что он прозвучал громче выстрела. Девочка была худой, почти прозрачной, в старом светлом платье, слишком тонком для лесной прохлады. Волосы — редкие, спутанные — липли ко лбу. Глаза были странные. Не пустые, не злые — слишком осмысленные для ребёнка. Слишком взрослые. Она остановилась в нескольких шагах от них. И сказала всего одно слово: — Помни. Голос был негромким. Не детским — в нём не было ни капризной интонации, ни страха. Он прозвучал так, будто пришёл не изо рта, а прямо из воздуха, из-под земли, изнутри головы. Татьяна вздрогнула. — А? — она растерянно моргнула и машинально наклонилась вперёд, будто пыталась рассмотреть девочку получше. — О чём ты? Она ожидала продолжения. Объяснения. Угрозы. Чего угодно. Но девочка молчала. Её губы оставались приоткрытыми, словно слово ещё не до конца покинуло их. Взгляд скользнул мимо Татьяны — куда-то вглубь, за плечо, будто там было что-то важнее живых людей. Лев крепче сжал ружьё. — Эй, — хрипло сказал он. — Ты кому сказала? Никакой реакции. Девочка не моргала. Татьяне стало не по себе. В груди возникло давящее ощущение, как перед внезапным воспоминанием, которое ты не хочешь, но которое вот-вот всплывёт. — Помни, — прошептала она сама, не осознавая, зачем повторяет это слово. И в этот момент ей показалось — лишь на долю секунды — что лес вокруг чуть склонился к ним, словно прислушиваясь. А девочка уже знала, что именно Татьяна должна вспомнить. — Они явно хотят нам что-то сказать, — глухо произнесла она, не отрывая взгляда от девочки впереди. — Ага, — зло усмехнулся Лев. — Хотят, да. Но, конечно, блять, не могут, да? Татьяна резко обернулась. — Прекрати, наконец, грубить! — Если ты такая умная, — Лев сделал шаг вперёд, плечо дёрнулось, — разговори их, мать твою! Его голос эхом прокатился между деревьями — и тут же утонул, словно лес проглотил его, не дав отзвука. Татьяна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но она всё равно сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Осторожно, почти церемониально, будто подходила к диким животным. Она опустила руки, показывая, что безоружна, и заговорила тихо, мягко, с тем странным спокойствием, которое появляется только в минуты настоящего ужаса: — Пожалуйста, — сказала она. — Скажите, что вам нужно? Дети не ответили. Ни один звук не сорвался с их губ. Лишь одновременно, как по команде, они повернулись спиной. И пошли. Не побежали. Не ускорились. Просто двинулись вглубь леса — туда, где между стволами уже сгущалась тень, хотя день был в самом разгаре. Лев резко сплюнул в сторону. — Вас плохо спросили? — бросил он им вслед. Ответа не последовало. Татьяна нахмурилась, глядя на удаляющиеся фигуры. — Может, — медленно сказала она, — они хотят показать? Лев повернулся к ней так резко, что ремень ружья скрипнул. — Ты вообще в своём уме? — процедил он. — И ты считаешь хорошей идеей идти с этими детьми в лес? Татьяна не ответила. Она просто пошла. Шаг. Второй. Лес будто расступался перед ней — неохотно, с шорохом, как если бы ветки отодвигали невидимые руки. Лев выругался вполголоса. — Дура пьяная, — бросил он ей в спину. — Будь ты трезвая, никогда в жизни бы туда не полезла. Но, чертыхнувшись ещё раз, он всё равно двинулся следом. Потому что оставить её одну среди этих детей и этого леса было куда более страшной идеей. Дети шли впереди цепочкой, слишком ровно, слишком синхронно, будто не ступали по земле, а скользили над ней. Ни один не обернулся. Ни один не споткнулся о корни, которых здесь было больше, чем трезвых мыслей у живых. Татьяна шла первой из взрослых. Шла медленно, но упрямо, будто если остановится — страх догонит. Лев держался на шаг позади, сжимая ружьё. Его взгляд метался по сторонам, цепляясь за тени между деревьями, за движение листвы, за каждый шорох. — Мне это не нравится, — наконец буркнул он, нарушив гнетущую тишину. — Вообще нихера не нравится. — Мне тоже, — не оборачиваясь, ответила Татьяна. — Но мы уже идём. — Вот именно, — зло фыркнул Лев. — И это как раз проблема. Они шли всё глубже. Свет редел, будто солнце ленилось заглядывать сюда. Воздух стал влажным, тяжёлым, с металлическим привкусом — таким бывает перед грозой или перед смертью. Где-то далеко щёлкнула ветка. Лев резко обернулся, но за спиной были только деревья. И тени. Слишком длинные для дневного времени. — Скажи честно, — тихо произнёс он, — ты правда веришь, что эти дети не заведут нас туда, откуда мы не выйдем? Татьяна на мгновение замедлила шаг. — А у нас есть выбор? — спросила она так же тихо. Лев стиснул зубы. — Я знал, что ты это скажешь. Дети вдруг остановились. Расступились в стороны — медленно, почти церемониально. Перед ними открылась тёмная пасть в скале. Пещера. Неровный каменный зев, обрамлённый корнями и мхом, будто сама земля разошлась, чтобы показать внутренности. Оттуда тянуло холодом и гнилью. И чем-то ещё — старым, злым, знакомым. Лев замер. Его лицо вмиг окаменело. — Я знаю это место, — сказал он глухо. — Меня сюда приводил этот гость. Татьяна медленно повернулась к нему. — Евгений? — Да, — кивнул он. — Он. Она нахмурилась. — Для чего? Лев усмехнулся — коротко, без радости. — Я хотел канистрой сжечь их логово. Думал, если огонь — значит конец. — Он перевёл взгляд на тёмный вход. — Привёл он меня именно сюда. Татьяна почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось. — Погоди, — медленно сказала она. — Ты хочешь сказать, дети привели нас к логову гостей? Лев бросил на неё раздражённый взгляд. — А ты что ожидала? — огрызнулся он. — Что они укажут на выход из этого проклятого места? Помашут ручкой и скажут: «Вон там свобода, тётя»? — Ты замолчишь наконец? — резко сказала Татьяна. — Схерали я молчать должен?! — слова Льва хлестнули, как пощёчина — громко, зло, наотмашь. — Чтобы ты, как идиотка, полезла туда?! Будь ты трезвая — хер бы ты туда сунулась! Татьяна резко обернулась. Её глаза сверкнули опасно, почти хищно. — Хочешь сказать, что я трусиха? — медленно, с нажимом произнесла она. Лев провёл ладонью по лицу, сдерживаясь из последних сил. — Бля-я-я-ять… — выдохнул он, глядя в землю, словно там был ответ, который не мог дать вслух. Татьяна выпрямилась. — Если они нас сюда привели, — сказала она жёстко, — значит, это действительно важно. И, не дожидаясь реакции, шагнула в пещеру. Тьма сомкнулась вокруг неё сразу, будто проглотила. Камень под ногами был влажным, скользким, уходил вниз под углом, и каждый шаг отдавался глухим эхом, словно пещера запоминала их присутствие. — Стой, ненормальная! — рявкнул Лев и, выругавшись сквозь зубы, пошёл следом. Внутри было холоднее, чем снаружи. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то древним, застоявшимся. Влага капала с потолка, и каждый капающий звук звучал слишком громко, будто кто-то невидимый щёлкал языком в темноте. Татьяна шла осторожно, вытянув руки вперёд. — Ничего не вижу, — раздражённо сказала она. — Вообще ни хера. — А я, по-твоему, вижу?! — огрызнулся Лев сзади. — Отличная идея — переться в чёрную дыру без света! — Ты мог бы не орать! — А ты могла бы не лезть первой, как будто у тебя запасная жизнь в кармане! Они остановились. Тишина тут же навалилась тяжёлым колпаком. Где-то в глубине пещеры что-то шевельнулось — не звук шагов, нет… скорее, дыхание. Медленное. Терпеливое. Лев выругался снова, тише. — Чёрт, — он хлопнул себя по карманам, резко, нервно. — Да подожди ты. Татьяна обернулась, напряжённая. — Что ещё? Лев замер. Его пальцы нащупали знакомый вес. Он усмехнулся — криво, почти зло. — А я ведь идиот, — пробормотал он. — Забыл. Он достал зажигалку. Она была крупной, тяжёлой, явно не дешёвой: матовый металл, гравировка по корпусу, края отполированы, будто её часто держали в руках. Не одноразовая дрянь — вещь, у которой была история. Щёлкнула крышка, звук прозвучал в пещере неприлично громко. — Ну конечно, — фыркнула Татьяна. — Дорогая зажигалка у мужика с ружьём. Как же иначе. Лев метнул на неё злой взгляд. — Закрой рот, пока она у меня есть, — сказал он и чиркнул кремнём. Огонёк зажигалки дрогнул — и мир перед ними внезапно встал. Свет вырвал из темноты фигуры. Не тени. Не сталактиты. Существа. Они стояли слишком близко. Слишком прямо. Кожа — блеклая, матовая, как старая бумага, местами натянутая так, будто под ней не было мышц, только пустота. Лица — почти человеческие, но без выражения: закрытые глаза, приоткрытые рты с острыми зубами, маленькие глаза. Они не шевелились. Даже не дышали. Татьяна вдохнула резко, судорожно — и страх сорвался с губ. — О, б— Руки Льва сомкнулись мгновенно. Он рванул её к себе, прижал так жёстко, что из лёгких выбило воздух, ладонь накрыла рот, вторая — вдавила затылок ему в грудь. Она почувствовала запах металла, пороха, холодного пота. Сердце Льва билось быстро, но ровно, как у человека, который уже видел подобное и знал цену звуку. Татьяна дёрнулась, попыталась вырваться — рефлекс, паника, животный ужас. Но он держал крепко. Не больно. Не нежно. Необходимo. Существа были вокруг. Стояли, как забытые статуи в чужом храме. — Тсс… — почти беззвучно прошипел Лев ей в ухо. — Разбудишь их — нам пиздец. Это подействовало лучше любого крика. Татьяна замерла. Перестала брыкаться. Даже дышать стала тише, осторожнее, будто воздух мог быть услышан. Она чувствовала, как холод от пещеры пропитывает кожу, как страх оседает где-то под рёбрами тяжёлым камнем. Лев медленно, очень медленно убрал ладонь с её рта. Не сразу отпустил полностью — будто проверял, выдержит ли она тишину. Она выдержала. Теперь Татьяна смотрела. Свет зажигалки скользил по неподвижным телам. У одного существа пальцы были слишком длинные, с лишним суставом. У другого — на шее виднелась странная складка, словно горло когда-то было разорвано и срослось неправильно. У третьего — волосы редкие, клочьями, будто выпали от болезни. — Это, — прошептала она, почти не шевеля губами. — Это их настоящие формы? Лев не ответил сразу. Он тоже смотрел, прищурившись, будто пытался понять, кто из них опаснее — тот, кто спит, или тот, кто притворяется. — И они спят стоя? — добавила Татьяна, голос дрогнул. Лев медленно повернул к ней голову. В его взгляде не было ни страха, ни удивления — только раздражённая усталость человека, который оказался не там и не с теми. — Я бы предпочёл, — прошептал он сквозь зубы, — убраться отсюда нахер, а не задавать столь много тупых вопросов. Он чуть приподнял зажигалку, уменьшая дрожь пламени, и сделал осторожный шаг вперёд. Существа не шевельнулись. Ни один. Татьяна сглотнула и последовала за ним. Каждый их шаг отдавался внутри пещеры глухим, вязким эхом, словно камень не просто слышал их — запоминал. Огонёк выхватывал всё новые неподвижные силуэты, и казалось, что их становится больше, хотя они знали — это невозможно. И всё же… Где-то на границе света одна из фигур выглядела так, будто её голова была чуть-чуть повернута в их сторону. Совсем чуть-чуть. Но ни Лев, ни Татьяна не решились проверить. Тишина в пещере была неестественной. Не пустой — а напряжённой, как натянутая жила, готовая лопнуть от одного лишнего звука. Огонёк зажигалки колебался, выхватывая из темноты застывшие силуэты. Они шли медленно, почти скользя, стараясь не задеть камни, не зацепить воздух. Татьяна чувствовала, как холод поднимается от земли по ногам, забирается под кожу, оседает в груди. И тогда она услышала это. Сначала — будто бы память. Как если бы мозг сам вытащил звук из глубины, не спросив разрешения. — Таня… Она споткнулась. Голос был тихим. Знакомым до боли. Не эхом, не шёпотом пещеры — живым, тёплым, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него по утрам. — Танюшка… Сердце дёрнулось так резко, что у неё потемнело в глазах. — …не бойся. Татьяна остановилась окончательно. Рука дрогнула, пальцы сжались в пустоте. — Миша? — выдохнула она. Имя сорвалось само. Почти молитвой. Мир вокруг будто отступил: пещера, существа, холод — всё стало фоном. Был только голос. И воспоминание о том, как он звал её так же, когда она плакала. Когда просыпалась от кошмаров. Когда он был жив. — Я здесь, — продолжал голос. — Всё хорошо. Иди ко мне. Лев резко обернулся. — Татьяна, — прошипел он, схватив её за руку. — Не смей. Она посмотрела на него так, будто не сразу узнала. Глаза блестели, дыхание сбилось. — Ты слышал? — прошептала она. — Это Миша. Это он. Лев стиснул зубы. Его пальцы сжались сильнее, почти до боли. — Я слышал тишину, — жёстко сказал он. — И это уже хреновый знак. Голос Миши зазвучал ближе. Не громче — ближе, будто кто-то стоял прямо за каменной стеной. — Таня, — мягко. — Ты же всегда верила мне. Иди сюда. Я ждал тебя. Татьяна сделала шаг вперёд. Лев рванул её назад. — Нет! — резко, почти зло. — Это не он. — Откуда ты знаешь?! — сорвалась она, голос дрожал, в нём мешались злость и отчаяние. — Ты его не знал! — Зато я знаю это место, — процедил Лев. — И уже знаю, чем тут ловят. Он говорил уверенно, но внутри у него всё уже напряглось до предела. Потому что в следующий момент… — Дядя Лёва? Он замер. Этот голос был другим. Тонким. Детским. Сломанным. — Дядя Лёва, ты где? Холод прошёлся по позвоночнику, как нож. Он узнал его сразу. Голос племянницы был именно таким — чуть неуверенным, всегда будто спрашивающим разрешения на существование. — Мне страшно, — продолжал голос, откуда-то сбоку, из глубины пещеры. — Ты же обещал, что защитишь меня… Лев медленно выдохнул через нос. Вот оно. Он даже не обернулся. — Сволочи, — прошептал он почти спокойно. — Значит, и до меня добрались. Татьяна посмотрела на него, и страх в её глазах стал другим — острым, осознанным. — Ты тоже слышишь? — тихо спросила она. — Слышу, — кивнул Лев. — И именно поэтому мы никуда не пойдём. Голос племянницы стал настойчивее. — Ты же всегда приходил. Почему сейчас не идёшь? Лев сжал зажигалку. — Потому что ты мертва, — сказал он глухо, в пустоту. — А это — ловушка. Пламя дрогнуло. Стоячие существа вокруг по-прежнему не двигались. Но Татьяне на мгновение показалось, что у одного из них губы стали чуть шире приоткрыты. Словно кто-то улыбался, слушая их. Лев резко шагнул к ней и встал почти вплотную, заслоняя собой и пещеру, и шевелящуюся темноту за её спиной. Огонёк зажигалки дёрнулся, вытянулся, как испуганное животное, и на мгновение осветил лицо Татьяны полностью. Она выглядела потерянной. Не напуганной — именно потерянной, как человек, у которого только что вырвали что-то жизненно важное и оставили стоять с пустыми руками. Губы дрожали, дыхание было неровным, взгляд скользил куда-то мимо Льва, вглубь пещеры, туда, откуда ещё секунду назад звучал голос. — Пойдём, — сказал Лев. Он не повысил голос. Именно это делало слова опаснее крика. Татьяна не двинулась. Она словно приросла к камню под ногами. Плечи опустились, руки повисли, как у марионетки, у которой перерезали нити. Из груди вырвался тихий, сорванный вдох. — Я… — начала она и тут же замолчала. Лев сжал челюсть. — Я недостаточно ясно сказал? — повторил он, уже жёстче. Он сделал шаг ближе, почти грубо взял её за подбородок, заставляя поднять лицо. И только тогда заметил. Глаза Татьяны были мокрыми. Не от истерики — от тихих, неконтролируемых слёз, которые просто текли, не спрашивая разрешения. Слёзы катились по щекам медленно, оставляя холодные дорожки, и исчезали где-то у линии подбородка. Лев замер на долю секунды. — Дерьмо, — выдохнул он сквозь зубы. Где-то в глубине пещеры послышался едва различимый шорох — будто камень сдвинули, будто кто-то прислушивался. — Он говорил со мной, — прошептала Татьяна. — Так же, как раньше. Тем же голосом. Он знал, что сказать. Лев резко убрал руку и оглянулся, быстро, напряжённо, проверяя неподвижные фигуры вокруг. Они по-прежнему стояли. Но ощущение сна ушло. — Они врут, — процедил он. — Они вытаскивают самое больное и надевают, как маску. Он снова повернулся к ней, теперь уже ниже голосом, почти шёпотом, но с той самой жёсткой, давящей уверенностью: — Если ты сейчас останешься, ты пойдёшь за голосом. А если пойдёшь за голосом — обратно тебя уже не вытащат. Татьяна моргнула. Слёзы продолжали течь, но взгляд стал чуть более осмысленным. — А если… — она запнулась. — А если это правда был он? Лев наклонился к ней почти вплотную, так, что она чувствовала его дыхание. — Тогда он бы не звал тебя сюда, — сказал он тихо. — Потому что любящий человек не ведёт в пасть. В темноте что-то щёлкнуло. Один из стоячих силуэтов будто бы чуть изменил позу. Лев резко дёрнул Татьяну за руку. — Всё. Хватит, — отрезал он. — Мы уходим. Сейчас. Она не сопротивлялась. Не сразу — но пошла. Её шаги были неуверенными, будто пол под ногами стал зыбким, будто реальность ещё не до конца вернулась. Лев шёл первым, держал её крепко, не оглядываясь, зажигалка дрожала, отбрасывая уродливые тени. И уже когда они почти отошли, из глубины пещеры, совсем тихо, почти ласково, донёсся детский шёпот: — Дядя Лёва, ты опять уходишь?.. Лев не остановился. — Заткнись, — сказал он сквозь зубы, не оборачиваясь. — Ты не она. И тьма позади словно обиделась. Они шли дальше. Пещера сужалась, будто намеренно поджимала их, вынуждая идти ближе друг к другу. Каменные стены были влажными, холодными, покрытыми тёмными разводами — словно кто-то когда-то водил по ним руками, оставляя следы, которые не смыло время. Капли воды падали с потолка медленно и тяжело, каждая — как удар по нервам. Огонёк зажигалки дрожал, вытягивая тени. Тени тянулись, ломались, иногда казалось — отставали на шаг, а иногда наоборот, обгоняли их, словно что-то шло впереди. Татьяна молчала долго. Слишком долго. Лев уже начал думать, что она снова ушла в себя, туда, где голоса звучат убедительнее живых людей. Но потом она заговорила — тихо, глухо, будто слова приходилось вытаскивать из груди с болью. — Почему ты решил меня спасать? — спросила она. Пауза. — Мог бы оставить. Лев остановился. Резко. Огонёк зажигалки качнулся, осветил его профиль — жёсткий, изрезанный тенями, с напряжённой линией скул. Он не сразу повернулся. Секунду просто стоял, будто собираясь с чем-то внутри. — Ты это серьёзно сейчас? — спросил он наконец. Татьяна пожала плечами. Этот жест был слабым, сломанным. — Ты сам сказал, — она сглотнула. — Пьяная, глупая. Полезла куда не надо. Я бы поняла, если бы ты ушёл. Лев резко обернулся. — Поняла бы? — он хмыкнул, но в этом звуке не было смеха. — Ты думаешь, я чудовище? Он подошёл ближе. Слишком близко. Тьма сомкнулась вокруг них плотнее, будто пещера слушала. — Думаешь, я из тех, кто бросает людей, когда им хуже всего? — продолжил он тише. — Думаешь, я смотрю, как кто-то тонет, и говорю: «ну, сама виновата»? Татьяна подняла на него глаза. В них всё ещё стояла влага, но теперь там было и что-то другое — усталость, стыд, бесконечная тяжесть. — Я не знаю, кто ты, — прошептала она. — Я вообще уже не знаю, кому можно доверять. Здесь всё врёт. Даже мёртвые говорят. Лев выдохнул. Долго. Тяжело. — Вот именно, — сказал он. — Здесь всё врёт. Он отвёл взгляд, снова повернулся и пошёл дальше, но теперь медленнее, будто подстраиваясь под её шаг. — Я уже оставлял. Однажды. Татьяна насторожилась. — И чем это закончилось? Лев не ответил сразу. Лишь когда они прошли ещё несколько шагов, он бросил, почти себе под нос: — Тем, что я больше так не делаю. После паузы, добавил: — Я не спасаю тебя. Просто не позволяю этому месту забрать ещё одного человека. Татьяна тихо кивнула. — Спасибо, — сказала она. Лев не обернулся. — Не за что, — ответил он грубо. — Только больше не предлагай мне оставить тебя. Я плохо переношу такие идеи. Они прошли ещё несколько метров в тишине. Татьяна замедлила шаг. Потом остановилась совсем. — Лев, — позвала она негромко. Он не сразу обернулся. Сначала напрягся, будто ожидал снова услышать чужой голос — детский, мёртвый, лживый. Лишь убедившись, что это она, он повернул голову. — Чего? — буркнул он. — Только не говори, что опять слышишь кого-то. — Нет, — покачала она головой. Э Она сделала шаг ближе. Свет зажигалки выхватил её лицо — бледное, уставшее, с покрасневшими глазами. Слёзы больше не текли, но их следы никуда не делись. — Я должна извиниться, — сказала Татьяна. — Мне жаль, что я подумала о тебе как о чудовище. Лев сжал челюсть. В свете зажигалки было видно, как напряглись мышцы на его лице. — Если честно, — сказал он глухо, — иногда я сам о себе так думаю. Татьяна вздрогнула. — Но сегодня, — он сделал паузу. — Сегодня я не хочу быть таким. Он повернулся к ней полностью. — Так что извинения приняты. Но больше не надо проверять, брошу я тебя или нет. Я и так здесь. Этого должно хватить. Татьяна медленно кивнула. — Хватит, — сказала она. — Спасибо. Лев щёлкнул зажигалкой, усиливая пламя. — Пошли, — буркнул он. — Пока эта дыра не решила поговорить с нами сама. Они снова двинулись вперёд — не как случайные попутчики, а как два человека, которые уже слишком много потеряли, чтобы позволить себе потерять друг друга здесь, в этой живой, шепчущей темноте. *** Подвал встретил Виталия и Ларису не темнотой — и это пугало сильнее всего. Свет был ровный, холодный, будто разлитый по воздуху без видимого источника. Каменные стены уходили вверх грубыми, влажными пластами, пол под ногами был неровным, истёртым, словно по нему веками ходили туда-сюда, но никогда — быстро. Воздух пах сыростью, старым железом и чем-то ещё… металлическим, живым. Лариса машинально сжала пальцы, словно ожидая, что в них вот-вот появится её символ из палок. — Не нравится мне это, — пробормотала она. — Подвалы должны быть тёмными. Это… противоестественно. Виталий, напротив, сиял, как ребёнок, которого пустили в запретную комнату. — Невероятно, — выдохнул он, медленно оборачиваясь вокруг своей оси. — Освещённый подвал без ламп, без проводки… Камень не местный. Идеальная акустика, кстати. Слышишь, как шаги возвращаются? Он топнул ногой. Эхо отозвалось с задержкой, будто сначала подумало, стоит ли вообще отвечать. Лариса подошла к массивной металлической двери в конце помещения и дёрнула за ручку. Ничего. Ещё раз — сильнее. — Проклятье! — процедила она сквозь зубы. — Закрыто. Виталий подошёл ближе, наклонился, разглядывая замок с таким выражением лица, будто перед ним был старый знакомый. — Не переживай, — сказал он ободряюще. — Я же работал журналистом. Когда-то. Лариса медленно повернула к нему голову. — Когда-то, — подчеркнула она. — Да, — кивнул он с важным видом. — К сожалению, меня уволили. По совершенно нелепой причине. — Даже представить не могу, — сухо сказала Лариса, всё ещё дёргая дверь, будто надеялась, что та передумает. Виталий выпрямился, поднял палец. — Потому что я решил разоблачать питерских путан! Повисла пауза. Свет в подвале будто стал ярче, чтобы лучше рассмотреть выражение лица Ларисы. Она моргнула. Один раз. Второй. — …что? — тихо спросила она. — Питерских. Путан, — уточнил он, словно речь шла о погоде. — Там была целая схема. Адреса, псевдонимы, подставные объявления. Заговор, Лариса! Мне почти удалось— — Так, — перебила она, поднимая ладонь. — Стоп. Давай договоримся: мы сейчас в странном подвале, где стены светятся сами по себе, а мои друзья висят между жизнью и чем-то похуже. Я физически не готова к этой информации. Виталий кашлянул. — Ну, в общем, дело не в этом, — поспешно продолжил он. — Суть в том, что во времена, когда кто-то пытался тщательно скрыть от меня правду, приходилось взламывать замки! Он снова наклонился к двери, постучал по замку костяшками пальцев. — О-о, да ты посмотри на него. Классический. Старый. Ржавый. Таких я вскрывал ещё до первого увольнения. Лариса скептически прищурилась. — Этот сможешь? Он выглядит… — она коснулась металла, и тот отозвался неприятным холодом, — не просто ржавым. Он выглядит так, будто может проклясть. — Сущий пустяк! — бодро заявил Виталий. Он вытащил из кармана какие-то изогнутые металлические штуки, явно собранные не для красоты. — Ты носишь это с собой постоянно? — спросила Лариса. — Конечно. Никогда не знаешь, когда придётся вскрывать двери, тайны или чьи-то лживые алиби. — Или мистические подвалы, — пробормотала она. Виталий вставил отмычку в замок. Металл жалобно скрипнул — звук был таким, будто дверь недовольно вздохнула. — Слышишь? — прошептал он. — Он сопротивляется. Значит, за ним что-то важное. — Или что-то очень не хочет, чтобы мы туда заходили, — ответила Лариса. — Ну, — ухмыльнулся Виталий, не отрываясь от замка, — тогда мы точно на верном пути. Дверь тихо скрипнула, будто обиженно, но ещё не сдалась. Замок сопротивлялся — Виталий чувствовал это пальцами, как живое существо, которое не желает пускать чужаков внутрь. Именно в этот момент Лариса резко сказала: — Подожди. Виталий замер, так и не вытащив отмычку из замка. — Если ты сейчас скажешь «я что-то чувствую», — произнёс он с нервной улыбкой, — я, конечно, поверю, но морально пострадаю. Лариса проигнорировала шутку. Она отступила на шаг, сунула руку под платье, в карман, которого там вроде бы быть не должно, и достала несколько небольших талисманов. Они были грубо сделаны: тонкие палочки, связанные чёрной нитью, маленькие узлы, в которые вплетены обломки коры, перья и что-то похожее на осколок стекла. На каждом — едва заметный символ перевёрнутого перечёркнутого треугольника. Свет подвала странно отреагировал: стал чуть тусклее, будто неохотно признавая их существование. — Прежде чем мы туда зайдём, — сказала Лариса тихо, но твёрдо, — возьми. Она протянула один талисман Виталию. — Не знаю, работают ли они хорошо, — добавила она честно, — но удача нам не помешает. Виталий посмотрел на амулет с неподдельным интересом, как на редкий экспонат. — То есть, — он взял его двумя пальцами, — это не плацебо? Не «поверь — и станет легче»? — Это «поверь — и, возможно, не умрёшь», — сухо уточнила Лариса. Он оживился ещё больше. — Обожаю конкретику! С энтузиазмом он повесил талисман себе на шею, поправил, чтобы лежал ровно, и довольно кивнул. — Знаешь, — сказал он, — если меня убьёт древняя сущность, но при этом я буду выглядеть защищённым ведьмой, я считаю это достойным финалом. Лариса хмыкнула. — Ты удивительно спокойно относишься к смерти. — Я журналист, — пожал плечами Виталий. — Мы либо ищем правду, либо нарываемся на неприятности. Иногда — одновременно. Затем добавил: — А если серьёзно, спасибо. Даже если это не сработает, я предпочту быть проклятым со вкусом. Лариса невольно улыбнулась — коротко, почти незаметно. — Только не потеряй его, — сказала она. — Они не любят, когда к ним относятся несерьёзно. — Кто именно? Талисманы или место? Она посмотрела на дверь. — Да. Виталий тихо засмеялся, снова повернулся к замку и крепче сжал отмычку. — Ну что ж, — выдохнул он, — с удачей, магией и моим сомнительным прошлым… Что может пойти не так? Дверь поддалась с тихим, нехорошим стоном — будто не открылась, а сдалась. Замок щёлкнул, и этот звук в каменном подвале прозвучал слишком громко, почти торжественно. Виталий выпрямился, гордо убрал отмычку и, не удержавшись, расплылся в улыбке. — Вот! — сказал он, с видом человека, только что спасшего мир. — Я полезен. Лариса повернулась к нему через плечо, её глаза всё ещё были напряжёнными, но в уголках мелькнула едва заметная усмешка. — А я говорила иначе? — О, — Виталий приложил ладонь к груди, — вижу, ведьмочка довольна. — Меньше болтай, — отрезала она, — нам некогда. — И то верно… — он театрально поклонился. — Что ж, дамы вперёд. Лариса прищурилась. — Это ради культуры или просто боишься идти первым? Он даже не стал изображать оскорблённое достоинство. — Врать не буду. И то, и другое. — Пф. Она шагнула внутрь. Свет в помещении был странный — не тёплый и не холодный, будто лишённый температуры. Каменные стены уходили вверх и в стороны, цепи свисали с крюков, отбрасывая длинные тени, похожие на вытянутые пальцы. И тогда Лариса увидела их. Настя и Сергей. Они висели на цепях, прикованные к стене, словно ненужные куклы, забытые в чужом кошмаре. Головы опущены, тела неподвижны. Живые — она чувствовала это сразу — но слишком тихие, слишком неправильные. Ровно так, как в её видениях. Воздух вырвался из лёгких. — Нет… — прошептала она. Сердце билось где-то в горле. Она сделала шаг, потом ещё один, будто боялась, что если приблизится слишком быстро, картинка рассыплется или станет хуже. Позади послышались шаги — Виталий собирался войти следом. И в этот момент дверь захлопнулась. Не с грохотом — нет. С сухим, окончательным ударом, как крышка гроба. Лариса вздрогнула и резко обернулась. — Виталий! Она подбежала к двери, вцепилась в холодное дерево, забарабанила кулаками. — Виталий! Ты в порядке?! С той стороны раздался его голос — живой, слишком живой, но уже напряжённый. — Да, да, не… — пауза. — …ох, чёрт! В его голосе что-то изменилось. Исчезла шутка. Исчезла лёгкость. Лариса прижалась лбом к двери. — Виталий? Ответа не было. — Виталий! — она ударила сильнее, пальцы заныли. — Ответь! Сначала — тишина. А потом — крик. Резкий, сорванный, такой, что кровь стыла в жилах. Он оборвался слишком быстро, будто его вырвали из горла. — Виталий?! — голос Ларисы дрогнул, сорвался. — Виталий! Она замерла, вслушиваясь, не дыша. Ничего. И тихий, почти неслышный звук — будто где-то далеко начинала играть шкатулка. Лариса резко обернулась и прижалась спиной к двери, будто тонкая доска могла защитить её от того, что уже было внутри. — Боже… — прошептала она, с трудом ловя воздух. — Что же делать? Ответа, разумеется, не было. Тихая мелодия шкатулки текла по помещению, как тонкий яд — едва слышная, но навязчивая, неправильная. Она не имела направления. Казалось, музыка шла сразу отовсюду: из стен, из пола, из самих цепей. Лариса оттолкнулась от двери и на ватных ногах подошла к Насте. Подросток висела, опустив голову, рыжие пряди закрывали лицо. Кожа была бледной, почти серой, губы — синеватыми. Она выглядела так, будто уже не принадлежала этому миру, но Лариса чувствовала — жизнь в ней ещё теплилась. Слабая, надломленная, но живая. — Настя, — голос дрогнул. — Настя, ты меня слышишь? Она осторожно коснулась её лица. Кожа была холодной, слишком холодной для живого человека. Никакой реакции. Настя не вздрогнула, не застонала, не открыла глаз. Она продолжала висеть, будто манекен, подвешенный чьей-то жестокой рукой. Лариса отдёрнула пальцы, словно обожглась. — Нет, нет, нет… — пробормотала она и резко огляделась, будто помещение могло подсказать выход. Каменные стены. Цепи. Сергей — такой же неподвижный, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, будто в последнем немом вдохе. Музыка шкатулки стала чуть громче. — Где ты, — прошептала Лариса. — Где ты играешь? Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, почувствовать источник. Но звук ускользал, издевался, плыл вокруг, словно сам был живым. И вдруг — Сначала тихо. Едва заметно. Сергей и Настя замычали. Глухо. Протяжно. Не как люди — как существа, у которых отняли язык. Лариса замерла. — Нет, — выдохнула она, чувствуя, как по коже побежали мурашки. — Неужели начинается… Её тело отреагировало раньше разума. Воздух вокруг неё дрогнул, словно над раскалённым камнем. Тонкий, бледный свет начал проступать сквозь кожу, через ладони, через грудь — не яркий, не спасительный, а тревожный, болезненный. Как последний щит. Она знала. Она слишком хорошо знала. — Чёрт, — прошептала Лариса, сжимая зубы. — Я была права. Мыканье перешло в хрип. А затем — Сергей и Настя закричали. Нечеловечески. Рвущимися, сорванными голосами. Так, будто их разрывали изнутри. Крик ударил по ушам, по костям, по самому нутру. Лариса закричала вместе с ними — от ужаса, от бессилия, от понимания, что времени почти не осталось. Музыка шкатулки зазвенела громче. Крик вспыхнул в клинике внезапно — как вспышка боли, разорвавшая тишину. Сергей и Настя, лежавшие на койках, выгнулись почти синхронно. Их тела дёрнулись, пальцы скрючились, а из горла вырвался тот самый нечеловеческий вопль — сорванный, хриплый, будто кричало не горло, а сама плоть. — It’s started again! — Дэниэль отшатнулся, врезавшись спиной в стол. Глаза его расширились, голос сорвался на визг. — Oh God, no, no… Лука уже был рядом с койками, беспомощно метался взглядом между Валентином и Евгением. — Евгений, прошу тебя! — почти закричал он. — Успокой их снова! Сделай хоть что-нибудь! Евгений резко мотнул головой, будто от удара. — Это не поможет… — хрипло выдавил он. — Оно сильнее меня. Гораздо. Крики усилились. Настя захлёбывалась, будто её тянули за что-то изнутри, Сергей бился затылком о подушку, оставляя тёмные пятна пота. Валентин медленно подошёл к Евгению. Он не кричал. Не суетился. Его голос был низким, усталым — и потому страшнее паники. — Ты смог остановить это раньше, — сказал он, глядя Евгению прямо в глаза. — Значит, ты сильнее, чем думаешь. Он положил руку ему на плечо, крепко, по-отцовски. — Прошу тебя. Я не хочу, чтобы их... разорвало. Евгений дрожал. Его дыхание сбилось, грудь поднималась рывками. Он сглотнул так резко, будто проглатывал стекло. — Если я… — начал он и осёкся. — Если я сорвусь… — Тогда мы будем здесь, — тихо сказал Валентин. — Но попробуй. На мгновение Евгений закрыл глаза. А потом шагнул вперёд. Он встал между койками, как между двумя алтарями жертвоприношения. Опустился, положив ладони на лбы Сергея и Насти. Кожа под пальцами была горячей, пульс — рваным, будто сердце билось в панике. — Тихо, — прошептал он. — Тихо. Слышите меня? И начал шептать. Слова были неразборчивыми, срывающимися, будто он говорил не языком, а памятью. Каждый звук давался с усилием. Его плечи напряглись, пальцы судорожно сжались. И тогда это пришло. Давление. Невидимое, но сокрушительное, будто на него обрушили толщу земли. В ушах зазвенело, зрение потемнело, и на мгновение Евгению показалось, что кричит уже он сам — только крик застрял где-то глубоко в груди. Ты слаб. Ты не удержишь. Они наши. Он зажмурился, зубы стиснул так, что челюсть заныла. Ногти впились в кожу Сергея и Насти, но он не отдёрнул рук. — Не сейчас, — выдавил он сквозь зубы. Крики на койках дрогнули. Ослабли. Потом вспыхнули снова, ещё яростнее, как будто что-то рвалось обратно. Лука в ужасе отступил. — Они то тише, то снова… — прошептал он. — Что с ними происходит? И в этот же миг — в другом месте. В подвале. Лариса, сжавшаяся у каменной стены, видела это иначе. Перед её глазами Сергей и Настя висели на цепях, и их тела то обмякали, словно марионетки с перерезанными нитями, то снова выгибались, дёргались, кричали так, что звук резал воздух. — Нет, — прошептала она, прижимая ладони к вискам. — Почему вы… почему это не заканчивается? В какой-то момент крики стихли. Всего на пару секунд. Настя повисла безвольно. Сергей тяжело задышал. — Вы сопротивляетесь? — прошептала Лариса, не зная, к кому обращается. — Или вам кто-то помогает? Она не знала. Не могла знать. Музыка шкатулки дрогнула, сбилась, словно кто-то дёрнул невидимую пружину. А затем крик вернулся — яростный, отчаянный. Лариса вскрикнула вместе с ними. — Держитесь, — шептала она, не понимая, слышат ли её. — Пожалуйста, держитесь! Между подвалом и клиникой, между цепями и койками, между шёпотом и криком шла невидимая борьба. И никто из них не знал, кто выдержит дольше. Лариса глубоко вдохнула — так, будто собиралась нырнуть в ледяную воду без права вынырнуть. Воздух подвала был густым, пропитанным пылью, страхом и этой проклятой музыкой, что звучала словно изнутри стен, из костей, из памяти. Она сжала кулаки до боли. — Я не позволю вам их забрать! — выкрикнула она в пустоту, и голос её сорвался, но не сломался. Ответа не последовало. Лишь музыка — тише, издевательски ровнее, будто слушала. Лариса зажмурила глаза. Мир исчез — остались только темнота и гул в ушах. — Шкатулка, явись передо мной! — прошептала она сначала, а потом уже потребовала, с яростью, с отчаянием, с тем особым безумием, что приходит, когда страху больше некуда расти. — Я требую! Она резко распахнула глаза. И увидела её. В углу подвала, там, где секунду назад была лишь тень, стояла шкатулка. Маленькая, тёмная, с потёртыми узорами, словно кто-то царапал дерево ногтями. Она была… неуместной. Слишком реальной. Слишком тихой. — …Ох, — выдохнула Лариса. Она подбежала, схватила её обеими руками. Музыка стала громче — не снаружи, а внутри головы. — Так, — бормотала гадалка, крутя шкатулку, — как тебя выключить? А? Где ты прячешься? Она переворачивала её, трясла, надавливала на узоры, искала щели, кнопки, рычаги — хоть что-нибудь. Ничего. Ни механизма. Ни замка. Ни даже ощущения, что это вещь. Шкатулка была тёплой. Почти живой. — Да чтоб тебя, — прошептала Лариса, чувствуя, как паника снова подбирается к горлу. За её спиной Сергей и Настя закричали громче. Крик был уже не человеческий — рваный, надломленный, будто их тянули в разные стороны. Цепи зазвенели, стены, казалось, откликнулись эхом. — Потерпите, — прошептала Лариса, прижимая шкатулку к груди. — Я рядом. Я что-нибудь придумаю… И в то же самое мгновение — в клинике — Евгений больше не выдерживал. Его шёпот сорвался. Он застонал, затем резко вдохнул — и звук вырвался наружу, глухой, сдавленный, полный боли. Его тело выгнулось, руки задрожали так сильно, что едва удерживались на лбах Сергея и Насти. — Н-нет… — выдохнул он. — Хватит! Сила давила на него со всех сторон. Не снаружи — изнутри. Будто что-то пыталось вырваться сквозь кожу. — Вот чёрт! — выкрикнул Лука и бросился вперёд, схватив Евгения за плечо, пытаясь оттащить его назад, разорвать контакт. Но не успел. Что-то ударило его в грудь. Не руками. Не телом. Пустотой. Луку отбросило назад так, что он с глухим стуком ударился о пол, потеряв дыхание. — No, Luka! — закричал Дэниэль и кинулся к нему, опускаясь на колени, дрожащими руками проверяя, жив ли он. Лука закашлялся, хватая воздух, глаза его были широко раскрыты от ужаса. Валентин стоял чуть в стороне. Он видел всё — и не мог ничего сделать. Его пальцы дрожали, губы побелели. Врач, привыкший бороться за жизнь, впервые чувствовал себя абсолютно бесполезным. — Господи, — прошептал он. — Мы его теряем… А Евгений тем временем начал меняться. На его лице — сначала у виска, потом по щеке — проступили тонкие, тёмные линии. Они расползались медленно, как паутина, как трещины на старой фарфоровой кукле. Кожа будто не выдерживала того, что было внутри. Евгений закричал. Теперь — в полный голос. И где-то глубоко под землёй музыка шкатулки стала почти торжествующей. Лариса металась взглядом по подвалу, пока вдруг не увидела его. Топор. Он лежал на каменном полу у стены, покрытый ржавыми пятнами и чем-то тёмным, давно засохшим. Деревянная рукоять была исцарапана, словно его держали в судорожных руках. Лариса замерла на долю секунды — и в глазах её вспыхнуло отчаянное понимание. — Точно! — воскликнула она, почти истерично. Она схватила топор. Металл холодом обжёг ладони. Музыка шкатулки словно взвизгнула, став выше, резче. Лариса шагнула к шкатулке и встала над ней, широко расставив ноги, сжимая топор так, что побелели пальцы. Лезвие зависло в воздухе. — Всё закончится… — прошептала она. — Я вас остановлю… И в этот миг дверь распахнулась. Грохот был таким, будто камень взорвался. — Лариса, стой! Она вздрогнула, обернулась. В проёме стоял Виталий. Лицо его было залито кровью — рассечённая бровь, запёкшиеся следы на щеке, рубашка разорвана. Он шатался, но стоял на ногах. Живой. Настоящий. — Ты… — Лариса широко раскрыла глаза, а потом вдруг улыбнулась, почти по-детски. — Ты жив! Она даже рассмеялась — коротко, нервно. — Кажется, я поняла, что надо делать! — сказала она и снова подняла топор. Виталий резко шагнул вперёд, несмотря на боль. — Погоди! Не разбивай её! — выкрикнул он. — Иначе они умрут! Топор замер. Лариса медленно повернула к нему голову. — …Что? — прошептала она. — Почему? Виталий тяжело дышал, прижимая ладонь к боку. — Потому что… — начал он, сглатывая, — потому что это не просто источник. Это якорь. Связь. Пока она цела, они ещё здесь. Если ты её разобьёшь — то, что держит их между мирами… оборвётся. Он говорил быстро, сбивчиво, но в глазах его была не паника — уверенность. — Они не кричат из-за неё, — продолжал он. — Они кричат, потому что она удерживает. Разрушишь — и они уйдут. Насовсем. Музыка вдруг стала ниже. Глубже. Тяжелее. — Нет… — прошептала Лариса, чувствуя, как дрожат руки. — Ты уверен? Виталий кивнул. И в этот момент из-за её спины раздался ещё один голос: — Лариса! Это ловушка! Она резко обернулась. И замерла. У входа стоял ещё один Виталий. Выглядел точно так же, как и другой. — Не слушай его, — сказал он. — Он не настоящий. Шкатулка искажает. Она создаёт то, чему ты хочешь верить. Первый Виталий обернулся к нему с яростью. — Не смей! — прохрипел он. — Это ты не настоящий! Лариса стояла между ними, с топором в руках, не зная, куда смотреть. Музыка теперь звучала от обоих. — Что за… — выдохнула она, голос сорвался. Один шаг — и она либо спасёт всех, либо обречёт. Музыка шкатулки визжала, будто живая, будто понимала, что ей осталось совсем немного. Лариса стояла, тяжело дыша, переводя взгляд с одного Виталия на другого. Они были одинаковы до невозможности: одинаковые порезы, одинаковая усталость в глазах, одинаковая боль в голосе. Даже кровь застыла на них зеркально, как насмешка. — Я не могу понять, кто из вас настоящий! — голос Ларисы дрогнул и сорвался. — Даже раны выглядят одинаково! Оба молчали. Оба смотрели на неё так, будто именно она была последней ниточкой, удерживающей их существование. И тогда один из них — тот, что сказал: «Это ловушка» — медленно, без резких движений, будто боялся спугнуть её решимость, опустил руку в карман. Лариса инстинктивно напряглась, сжимая топор. Он достал талисман. Тот, что она сама дала ему, перед тем как они вошли. — На удачу, — тихо сказал он и улыбнулся. По-человечески. Почти виновато. Лариса посмотрела на талисман. Потом — на его лицо. Потом — на второй силуэт. Музыка шкатулки в этот миг дрогнула. Сбилась. Будто что-то почувствовала. Пальцы Ларисы сомкнулись на рукояти топора так сильно, что ногти впились в кожу. — …Значит, — прошептала она, — не будем больше медлить. Она подняла топор. — Нет! — резко вскрикнул второй Виталий, и в его голосе впервые прорезалась паника, настоящая, оголённая. — Не делай этого! Он рванулся вперёд. Не успел. Топор опустился. Удар был глухим, влажным, будто ломали не дерево — кость. Шкатулка разлетелась на части. Музыка захлебнулась визгом и оборвалась, словно её перерезали. Воздух взорвался тишиной. Цепи на стенах дрогнули — и Сергей и Настя исчезли, словно их никогда и не было. Ни тел. Ни крови. Ни следов. Только пустые кольца цепей, медленно раскачивающиеся. Лариса застыла, с топором в опущенных руках. — …Пожалуйста… — прошептала она в пустоту. Сергей судорожно вдохнул и резко сел на койке, хватая воздух, будто вынырнул из-под воды. — Сергей! — закричал Валентин, подскакивая к нему. Рядом застонала Настя, моргнула, с трудом сфокусировала взгляд. — Nastya! — вырвалось у Дэниэля, он почти рухнул на колени у её кровати, хватая её за руку. — You’re here… you’re here… Настя хрипло выдохнула, слабо сжала его пальцы. Евгений тоже открыл глаза. Долго стоял, не двигаясь, потом глубоко вдохнул — и будто что-то треснувшее внутри него наконец сомкнулось. Он закрыл лицо ладонями. Палата ещё дрожала от недавнего ужаса, будто стены не до конца поверили, что кошмар отступил. Евгений стоял у койки, слегка ссутулившись, словно всё ещё ждал удара изнутри. Линии на его лице почти исчезли, но усталость никуда не делась — она сидела глубоко, под кожей. Он посмотрел на Сергея осторожно, будто боялся, что тот сейчас снова закричит или скажет что-то, от чего станет хуже. Сергей, напротив, выглядел до неприличия живым. Растрёпанный, бледный, но с тем самым выражением лица, которое означало: «Ну вот, очнулся — и сразу влезу с комментариями». — Я слышал твой голос, — хрипло сказал он, потом усмехнулся уголком рта. — Ну, там. Он неопределённо мотнул головой, словно указывал не на конкретное место, а на очень плохой сон, в который не хотелось вдаваться. Евгений нервно сглотнул. — Прости, — сказал он тихо. — Пытался помочь. Хоть как-то. Он опустил взгляд, словно ожидал упрёка. Или обвинения. Или хотя бы неловкой паузы. Но Сергей вдруг фыркнул. — Я и не злюсь, — сказал он, а потом прищурился, внимательно глядя на Евгения. — Или ты настолько плохого мнения обо мне, Женёк? Это «Женёк» прозвучало намеренно — с нажимом, с издёвкой, с той самой интонацией, которой пользуются только живые люди, чтобы подчеркнуть: мы всё ещё здесь, и, чёрт возьми, можем позволить себе шутить. Евгений моргнул. Потом ещё раз. — Я, — он замялся, а потом выдохнул. — Если честно, да. Немного. Ты обычно выглядишь так, будто можешь ударить человека просто за слишком громкое дыхание. — О, ну спасибо, — Сергей хмыкнул. — А ты выглядишь так, будто вот-вот развалишься на куски от чувства вины. Он на секунду задумался, потом добавил: — Что, в общем-то, и произошло. Евгений невольно усмехнулся. Слабо, но искренне. — Рад, что ты очнулся и сразу начал меня морально добивать. — Ага, — Сергей откинулся на подушку, поморщившись от боли, но не переставая улыбаться. — Значит, всё действительно закончилось. Если я могу шутить — значит, мы ещё не в аду. Он посмотрел на Евгения чуть внимательнее, уже без иронии. — Ты сделал больше, чем «хоть как-то», — сказал он тише. — Так что расслабься. Я тебе должен. Евгений поморщился. — Не надо. Я не люблю, когда мне должны. — Отлично, — усмехнулся Сергей. — Тогда считай, что я просто не буду на тебя злиться. Пауза. — Пока что. Евгений закатил глаза. — Великолепно. Лучший подарок после почти-смерти. Но в уголках его губ всё-таки дрогнула улыбка. *** Узкий язычок пламени зажигалки в руке Льва дрожал, вытягивался, будто сам боялся того, что может осветить. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Сырость давила на грудь, пахло камнем, плесенью и чем-то старым — не просто заброшенным, а забытым намеренно. — Если мы тут задержимся, — процедил Лев, не оборачиваясь, — то ничем хорошим это не кончится. — О, правда? — отозвалась Татьяна с нервным смешком. — А я-то думала, это идеальное место для вечерней прогулки. Свежий воздух, никаких чудовищ… почти. Лев чуть сильнее сжал зажигалку. — Она не вечная, — добавил он. — И я не из тех, кто любит умирать в полной темноте. — Успокаиваешь как можешь, — буркнула Татьяна, но шаг сбавила и шла ближе, чем раньше. Туннель вдруг начал расширяться. Каменные стены отступили, потолок стал выше, и впереди появилась… не комната — в пещерах не бывает комнат, — но пространство, слишком намеренное, слишком ровное, чтобы быть случайным. Лев сделал ещё шаг, поднял зажигалку выше. Свет упал сверху. Откуда-то, через трещину в камне, сквозь узкое отверстие в потолке, дневной свет пробивался вниз тонким столбом — бледным, холодным, будто не от солнца, а от чего-то, что притворялось им. Под этим светом стояли пять каменных плит. Массивные, грубые, вытесанные явно не природой. Они располагались полукругом, будто смотрели на что-то… или на кого-то, кто должен был стоять в центре. Татьяна замерла. — Что это? Её голос прозвучал тише, чем она ожидала, и от этого стало ещё не по себе. Лев медленно оглядел плиты, потом пространство между ними, затем потолок. — Я сам понять пытаюсь, — ответил он мрачно. Он поднял голову. Прямо над плитами, в камне, был вырезан символ. Перечёркнутый перевёрнутый треугольник. Лев выдохнул сквозь зубы. — Ну конечно, — пробормотал он. — А чего я ожидал. Сердечек? Татьяна шагнула ближе, в свет, словно его холод тянул её к себе. — Пять плит, — начала она медленно, и в её голосе исчезла вся ирония. — Как и… — …детей, — закончил за неё Лев. Они переглянулись. — Ты тоже подумал о том же? — спросила она. — Если ты о том, что дети тут умерли — да, — ответил он. — Это первое, что приходит в голову в таком месте. — Не совсем, — Татьяна сглотнула, глядя на камень, будто видела не плиты, а то, что на них когда-то лежало. — Их не просто убили. Она подняла взгляд на символ. — Их принесли в жертву. Наступила пауза. Зажигалка треснула, пламя дрогнуло, уменьшилось. Лев машинально прикрыл её ладонью. — Отлично, — сказал он с сухим смешком. — Просто замечательно. Значит, мы сейчас стоим в детском жертвеннике посреди проклятой пещеры. Он посмотрел на Татьяну искоса. — Всё ещё считаешь, что это была хорошая идея — идти за детьми в лес? Татьяна медленно выдохнула. — Нет. Пауза. — Но если они хотели что-то показать, — добавила она. — То мы уже здесь. Лев фыркнул. — Обожаю, когда люди говорят это местоимением «мы», — буркнул он. — Особенно после того, как затащили нас в потенциальный ад. Он снова посмотрел на плиты. — Ладно. Быстро осматриваемся — и валим. Пока зажигалка не решила, что её рабочий день окончен. Лев как раз наклонился, чтобы рассмотреть трещины на ближайшей плите — камень был испещрён царапинами, будто кто-то скребся ногтями, не желая умирать молча. — Знаешь, — пробормотал он, — если это место делали люди, то у них явно было слишком много свободного времени и слишком мало совести. — А если не люди? — отозвалась Татьяна, нервно хмыкнув. — Тогда у них было слишком много детей и слишком мало фантазии. Лев фыркнул. — Отлично. Юмор у нас ещё жив. Значит, мы тоже пока да. Он выпрямился и хотел что-то добавить, но в этот момент Татьяна резко замолчала. — Лев, — тихо сказала она. — Если ты сейчас скажешь «обернись», я тебя прибью, — ответил он автоматически, всё ещё глядя в сторону символа. — Лев. В её голосе не было паники. Это было куда хуже. Он обернулся. И замер. На каменных плитах лежали дети. Там, где секунду назад был лишь голый камень — холодный, пустой, безмолвный, — теперь покоились маленькие тела. Худые, неподвижные, аккуратно уложенные, будто кто-то заботливо разложил их по местам. Пять плит. Пять детей. И все они смотрели прямо на них. Глаза были открыты слишком широко, белки тускло поблёскивали в падающем сверху свете. Ни дыхания. Ни движения. Только взгляды — тяжёлые, липкие, будто прижимали к полу сильнее любого веса. — …Я ведь говорил, что не люблю сюрпризы, — хрипло сказал Лев. Татьяна медленно сделала шаг назад, споткнулась о собственную тень, но устояла. — Они, — прошептала она. — Они только что... тут не было… Дети заговорили одновременно. Голоса были тонкими, почти детскими — и от этого становилось только хуже. Они не кричали. Не шептали. Они говорили ровно, как заученную фразу. — Помни. Лев резко вскинул ружьё, даже не осознавая этого. — Нет, — сказал он зло, сквозь зубы. — Вот тут стоп. Я ни хрена не подписывался на хор мёртвых детей. — Помни, — повторили они. Татьяна зажала рот рукой, но всё же выдавила: — Что мы должны помнить? Ни один ребёнок не моргнул. — Помни. — Да ЧТО, блять, помнить?! — рявкнул Лев, шагнув вперёд. — И кто из вас, мелких засранцев, решил, что это нормальный способ общения?! Дети не отреагировали. Их губы двигались синхронно, будто ими управляла одна нить. — Помни. Татьяна вдруг резко вдохнула, словно что-то поняла. — Это не просьба. — прошептала она. Лев медленно опустил ружьё. — Это приказ, да? В ответ — тишина. А затем один из детей — девочка с редкими волосами и слишком большими глазами — улыбнулась. И свет сверху дрогнул. Татьяна встретилась глазами с девочкой на плите. Та больше не улыбалась. Она смотрела, не моргая, будто запоминала каждую черту лица, каждый вдох. — Прекрати на меня так пялиться, — вырвалось у Татьяны хрипло, почти по-детски. Голос отозвался в пещере глухим эхом, словно сама каменная глотка повторила её страх. Ответа не последовало. Но вместо слов пещера ожила. Сначала — едва уловимый звук. Будто кто-то медленно проводил ногтями по мокрому камню. Затем — влажное чавканье, тяжёлые шаги, неуверенные, но многочисленные. Они доносились из глубины тоннелей, из тех мест, куда свет зажигалки не дотягивался и где тьма была слишком плотной, чтобы быть просто отсутствием света. — Лев, — прошептала Татьяна. И тогда раздались звуки гостей. Не голоса — нет. Смех, лишённый радости. Сдавленные хрипы, будто что-то пыталось говорить через чужие горла. Скрежет зубов, нетерпеливый, жадный. Всё это сливалось в один мерзкий хор, от которого внутри поднималась волна тошноты. Лев мгновенно понял. — Идём. Сейчас же, — сказал он резко, без шуток, без привычной грубости. Это был голос человека, который знает: ещё секунда — и станет поздно. Он схватил Татьяну за руку. Его ладонь была горячей, почти обжигающей — живое подтверждение того, что он здесь, рядом, настоящий. — Не оглядывайся, — бросил он уже на бегу. И они побежали. Зажигалка дёргалась в руке Льва, свет прыгал по стенам, вырывая из темноты обрывки фигур — слишком вытянутые тени, слишком много рук, слишком медленные, но уверенные движения. Казалось, сама пещера пыталась сомкнуться вокруг них, сужая проходы, удлиняя шаги, заставляя сердце биться в горле. Позади раздался хохот — хриплый, довольный. И шёпот, растянувшийся по камню, будто сама тьма дышала им в спину: — Помни… Татьяна споткнулась, но Лев удержал её, не отпуская ни на мгновение. — Не останавливайся, — рыкнул он, будто приказывая не ей — миру. — Просто беги. А тьма за их спинами начала бежать тоже. Они бежали, не разбирая дороги, цепляясь за камни, за собственное дыхание, за хрупкую мысль, что впереди должно быть что-то кроме тьмы. Пещера гналась за ними — не ногами, не телами, а давлением, звуком, ощущением, будто сама реальность хотела втянуть их обратно. Зажигалка в руке Льва дрожала, пламя то вытягивалось длинным языком, то почти гасло. Каждый её трепет отзывался у Татьяны в груди паникой. — Лев, — выдохнула она, когда воздух стал холоднее, а камень под ногами — более гладким. Он ничего не ответил, только сильнее сжал её руку. Его пальцы впились в её ладонь — крепко, почти больно, но именно эта боль удерживала её здесь, в теле, по эту сторону кошмара. И вдруг впереди — свет. Сначала крошечное пятно, будто обман зрения. Затем — широкая, ослепительная полоса, режущая глаза после мрака. Настоящий, живой дневной свет, падающий сверху, золотящий пыль в воздухе. — Видишь? — хрипло сказал Лев. — Не смей сейчас останавливаться. Татьяна кивнула, хотя он и не смотрел на неё. Они вылетели из пещеры почти одновременно — ослеплённые, оглушённые, выброшенные наружу, как ненужные тайне вещи. Ноги подкосились сразу же. Земля оказалась мягкой, неожиданно тёплой. Татьяна споткнулась о край выхода и полетела вперёд — прямо на Льва. Они упали в траву, спутанные, тяжело дышащие. Лев ударился спиной, резко выдохнул, но тут же инстинктивно обхватил её, чтобы она не ударилась сильнее. Татьяна оказалась на нём — коленями в траве, ладонями на его груди. На мгновение всё замерло. Она чувствовала, как под её руками поднимается и опускается его грудь, как быстро бьётся сердце — не яростно, а сбивчиво, будто ещё не поверило, что опасность позади. Лицо Льва было совсем рядом: напряжённое, грязное, с царапинами, но реальное. — Ты, — начала Татьяна и осеклась. Лев смотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было привычной жёсткости — только усталость и что-то ещё, неоформленное, слишком человеческое. — Жива, — сказал он тихо. Не вопросом. Утверждением. — Благодаря тебе, — так же тихо ответила она. Её голос дрогнул, и она поспешно отстранилась, перекатываясь в сторону и садясь в траве. Лев тоже приподнялся, опираясь на локти, потом сел, вытирая лицо ладонью. И только теперь они заметили день. Солнце стояло высоко. Небо было чистым, почти равнодушным. Птицы щебетали где-то неподалёку, как будто ничего не произошло. Трава вокруг была зелёной, живой, пахла летом и свободой. Татьяна медленно огляделась. — День, — сказала она наконец. — Лев, там… — она кивнула в сторону чёрного зева пещеры, — мне казалось, мы были внутри вечность. Он хмыкнул, но без насмешки. — Да. Я тоже так чувствую. — Он посмотрел на солнце, щурясь. — А мир, как видишь, даже не заметил, что нас почти сожрали. Татьяна слабо улыбнулась. Затем её плечи опустились, и она вдруг поняла, что всё ещё дрожит — не от холода, а от того, что выжила. Лев заметил это и, помедлив секунду, сказал: — Посиди. Дыши. Мы выбрались. Они ещё сидели на траве, приходя в себя, когда дыхание наконец перестало рваться короткими, болезненными толчками. Сердце Татьяны всё ещё билось слишком быстро, но страх постепенно отступал, оставляя после себя странную пустоту и липкую усталость. Мир вокруг выглядел слишком нормальным — солнце, зелень, шум воды неподалёку, будто пещеры никогда и не существовало. И именно тогда Татьяна заметила реку. Она протекала в стороне, спокойная, блестящая, лениво отражающая небо. А вдоль её берега — ровными, почти аккуратными рядами — росли овощи. Листья были сочными, тёмно-зелёными, слишком ухоженными для дикого места. Морковь, капуста, что-то похожее на лук… Они выглядели живыми, сытыми, словно их поливали и берегли. Татьяна резко выпрямилась. — Смотри! — сказала она, указывая рукой. Лев проследил за её взглядом, прищурился. Встал, подошёл ближе к берегу, не спеша, будто ожидал подвоха даже от земли под ногами. Он присел, сорвал лист, потер его между пальцами. — Хм, — выдохнул он. — Как будто кто-то намеренно это сюда посадил. Зная, какие у нас проблемы с овощами. В его голосе звучало недоверие, но и нечто иное — усталое принятие того, что в этом месте логика давно живёт по своим правилам. Татьяна поднялась и встала рядом. Слишком близко — она почувствовала тепло его плеча, услышала ровное, уже успокоившееся дыхание. — Это хорошая возможность собрать, — сказала она осторожно, будто боялась спугнуть саму мысль. Лев хмыкнул, огляделся по сторонам, словно ожидал, что из-за кустов сейчас кто-то выйдет и скажет: «А вот и нет». — Да, но не сейчас, — ответил он. — У нас ни рюкзаков, ни пакетов. А на руках много не унесём. Татьяна посмотрела на растения ещё раз. Потом — на реку. Потом — на него. — Хотя бы немного постараемся, — тихо сказала она. — А то всё доходит чуть ли не до голода. Слова повисли между ними. Не жалоба. Не упрёк. Просто правда, от которой никуда не деться. Лев медлил всего секунду. Затем кивнул. — Ладно, — сказал он. — Немного. Он поднялся, закатал рукава, и в этом простом жесте было что-то неожиданно домашнее, почти мирное. Татьяна поймала себя на мысли, что не видела его таким — не с винтовкой, не с яростью в глазах, а просто человеком, который собирается собрать еду. — Но если эти овощи вдруг начнут орать или кусаться, — добавил он, бросив на неё косой взгляд, — ты первая объясняешь, зачем мы вообще сюда полезли. Татьяна невольно улыбнулась. — Договорились, — сказала она. — Тогда я скажу, что это была твоя идея. Он фыркнул, но уголки губ дёрнулись. Они наклонились к земле почти одновременно, работая молча, иногда задевая друг друга локтями, и каждый такой случайный контакт отзывался странным, тёплым напряжением — слишком живым для места, где смерть обычно ходит рядом.