«Тихие дома, голодные тени»

— Лариса? Голос прозвучал осторожно, будто боялся потревожить не только сон, но и саму реальность. Женщина медленно моргнула. Мир возвращался к ней кусками: холод камня, затхлый воздух, гул в ушах — и лицо, нависшее над ней. Виталий. Он выглядел растерянным до почти комичного — растрёпанные волосы, побледневшее лицо, глаза слишком широко раскрыты, словно он сам до конца не верил, что видит её живой. Но в этой растерянности было столько облегчения, что у Ларисы защипало в груди. — М… — она с трудом сглотнула. Голос оказался хриплым, будто она долго кричала. — Надеюсь, мы не умерли? Она попыталась улыбнуться, но вышло слабо. Виталий резко выдохнул — почти со смешком, почти с всхлипом. — Нет! — сказал он слишком быстро, слишком громко. — Нет, не умерли. И… — он замялся, затем посмотрел на неё так, будто слова давались ему труднее обычного, — и именно благодаря тебе. Он протянул руку. Его ладонь дрожала, но держал он крепко. Лариса позволила себе опереться на него, и когда поднялась, на мгновение стало ясно, насколько она на самом деле обессилена. Колени подогнулись, Виталий тут же шагнул ближе, поддерживая её за талию, не отпуская. — Осторожно, — тихо сказал он. — Я здесь. Она перевела дыхание, огляделась. Подвал выглядел иначе — тише, пустее, будто из него вырвали что-то живое… или проклятое. Шкатулки не было. Музыки — тоже. Лариса подняла на него взгляд. — Что с тобой случилось тогда за дверью? — спросила она, и тревога тут же прорезалась в голосе. — Я слышала крики. На тебя напали? И... — она запнулась, вспоминая, — кто был этот двойник? Виталий отвёл глаза. На секунду — всего на одну — его привычная ироничная маска исчезла. Остался просто человек, которому было страшно. — За дверью, — начал он медленно. — Там было нечто. Оно выглядело как я. Говорило моим голосом. Знало вещи, которые знаю только я. Он сжал пальцы, будто всё ещё чувствовал холод той встречи. — Оно кричало, как будто злилось. Мы мешали его плану. — он снова посмотрел на Ларису, и в его взгляде мелькнула благодарность, почти нежность. Он коротко усмехнулся, но смех вышел нервным. — А когда ты разбила шкатулку, всё закончилось. Будто кто-то выключил свет. Лариса медленно кивнула. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё будто ощущая тяжесть топора, и прошептала: — Значит, я сделала правильно. — Абсолютно, — сказал Виталий без тени сомнения. Он всё ещё держал её, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет, как те, кого они уже теряли. И в этом жесте было больше слов, чем он когда-либо сказал вслух. — Спасибо, Лариса, — добавил он тихо. — Серьёзно. Если бы не ты, меня бы сейчас тут не было. Она подняла голову, встретилась с его взглядом и почувствовала не страх — а тёплую, хрупкую уверенность: она не одна. — Нам надо поспешить обратно в клинику, — сказал Виталий, наконец отпуская её, но не отходя далеко, словно между ними всё ещё тянулась невидимая нить. — Убедимся, что с Сергеем и Настей уже всё в порядке и беспокоиться не о чем. Он старался говорить деловито, почти сухо, но в голосе всё равно проскальзывало беспокойство. Лариса уловила это сразу — и за себя, и за тех, кто сейчас был далеко отсюда. — Ты прав, — кивнула она. — Я тоже не успокоюсь, пока не увижу их своими глазами. Они направились к выходу. Коридор встретил их сыростью и тусклым светом, который казался слишком обычным после всего пережитого — почти оскорбительно нормальным. Камень под ногами был холодным, воздух — тяжёлым, но уже не давящим. Лариса сделала несколько шагов и заметила, как Виталий едва заметно прихрамывает. Он пытался этого не показывать, двигался упрямо, с привычной прямотой, но нога всё равно подводила его, и каждый шаг отдавался напряжением во всём теле. — Ты ранен, — тихо сказала она, замедляясь. — Ерунда, — тут же отмахнулся он, хотя брови невольно сдвинулись. — Бывало и хуже. К тому же, — он усмехнулся уголком губ, — журналисты — народ живучий. Лариса фыркнула, но всё же осторожно взяла его под руку. Жест получился почти неосознанным — просто потому, что так было логично. И всё же в этом касании возникло что-то новое: тепло, неловкость, короткое замирание дыхания у обоих. Виталий посмотрел на неё сбоку. — Я могу идти сам. — Можешь, — спокойно ответила она. — Но не будешь. Он хотел возразить, но передумал. Вместо этого позволил себе опереться на неё чуть сильнее, чем следовало, и тихо сказал: — Тогда считай, что ты мой временный костыль. Магический. — Я беру за это плату, — заметила Лариса, глядя вперёд. — Потом. — Боюсь спросить, какую. — Живыми добраться до клиники, — ответила она после короткой паузы. — Для начала. Они вышли наружу. Дневной свет ударил в глаза, заставив обоих на мгновение зажмуриться. Мир вокруг выглядел удивительно спокойным — слишком спокойным для того, что могло закончиться куда хуже. Они шли медленно, почти в ногу. Каждый шаг Виталия был осторожным, выверенным, и Лариса невольно подстраивалась под его темп. В этом неторопливом движении было что-то интимное — будто они шли не просто рядом, а вместе, деля усталость, тревогу и редкое чувство облегчения. — Знаешь, — вдруг сказал Виталий, не глядя на неё, — я рад, что мы пошли вместе. — В подвал? — Во всё это, — уточнил он. Лариса мягко улыбнулась. — Я тоже, — ответила она. — Хотя, если честно, я всё ещё злюсь на тебя. — Это взаимно, — усмехнулся он. — Но, хорошим способом. Они продолжили путь к клинике, не ускоряясь, будто опасаясь спугнуть хрупкое спокойствие между ними — и то странное, тёплое напряжение, которое родилось там, где должно было быть только страху. Шли уже довольно долго, когда тишину вдруг разорвали голоса. Грубые, резкие — и до боли знакомые. — Ты мне ещё в трусы эти овощи запихай, блять, — раздражённо рявкнул мужчина. — Я всего лишь попросила взять капусту, — возмущённо ответил женский голос. — На руках места нет! Лариса резко остановилась. Сердце дёрнулось так, будто кто-то резко потянул за невидимую нить внутри груди. — Таня… — выдохнула она, почти не веря собственным ушам. Виталий нахмурился, прислушиваясь, затем осторожно наклонился к ней: — Это она? — тихо спросил он, будто боялся спугнуть саму возможность. Лариса кивнула, губы дрогнули в кривой, почти истеричной улыбке. — Я её голос узнаю из тысячи, — сказала она уверенно. — А второй, судя по интонациям, принадлежит Льву. Только он способен ругаться так, будто мир ему должен. Они переглянулись — в этом взгляде было и облегчение, и настороженность, и остаточный страх: в этом месте даже радость всегда приходила с оглядкой. — Пойдём, — сказал Виталий, сжимая её локоть. Не настаивая, просто предлагая быть рядом. Они направились на звук голосов. Через несколько шагов кусты расступились, и перед ними открылась сцена, почти нелепая на фоне всего пережитого: Татьяна стояла у реки с охапкой овощей, прижимая к себе капусту и какие-то корнеплоды, а Лев, мрачный и взмыленный, держал остальное, явно проклиная каждую секунду своей жизни. Первым их заметил Лев. Он замер. Рука с овощами чуть опустилась. Взгляд — острый, проверяющий, будто он ожидал подвоха, очередного обмана этого проклятого места. — Твою ж, — вырвалось у него. — Вы что, живые? Татьяна обернулась. И в следующую секунду всё остальное перестало иметь значение. — ЛАРИСА?! Капуста с глухим стуком упала на траву. Татьяна не побежала — она буквально рванула вперёд, спотыкаясь, почти падая, и врезалась в Ларису всем телом, обхватив её руками так крепко, будто боялась, что та исчезнет, если ослабить хватку хоть на мгновение. — Ты жива, — хрипло прошептала она, уткнувшись ей в плечо. — Жива! Господи, я думала… Голос сорвался. Лариса почувствовала, как её плечо мгновенно стало мокрым от слёз. — Тише, тише, — сказала она, гладя Татьяну по волосам, сама дрожа. — Я здесь. Всё хорошо. Ты тоже жива. Лев отвёл взгляд, будто это было слишком личное. Но напряжение в его плечах заметно спало, словно кто-то наконец позволил ему выдохнуть. Виталий стоял чуть в стороне, наблюдая за этой сценой. На его лице появилась мягкая, почти невольная улыбка — редкая, настоящая. Он перевёл взгляд на Ларису, и их глаза встретились. Он кивнул ей — без слов. Мы справились. Лариса кивнула в ответ. Женщина, всё ещё не до конца отпустив Татьяну, чуть отстранилась и внимательно посмотрела ей в лицо. В её взгляде смешались облегчение, тревога и то особое, колючее любопытство, которое появлялось всегда, когда мир снова оказывался страннее, чем должен был быть. — А что вы тут со Львом делаете? — спросила она тихо, но настороженно. Татьяна вытерла щёку тыльной стороной ладони, вдохнула глубже, будто собираясь с силами. Лев стоял рядом, скрестив руки, и смотрел в сторону леса — будто проверял, не смотрит ли кто-то ещё. — Если коротко, — начала Татьяна и хмыкнула. — Мы выпили. Лариса резко моргнула. — Выпили? — переспросила она искренне поражённо, переведя взгляд на Льва. — Не смотри так, — буркнул он. — День был. И нервы не железные. Виталий тихо усмехнулся, тут же посерьёзнел, заметив, как Татьяна продолжает. — Он решил меня проводить до дома, — сказала она. — Чтобы я глупостей не натворила. — Я просто не хотел, чтобы она уснула где-нибудь под забором, — сухо уточнил Лев. — По дороге мы увидели детей, — продолжила Татьяна, и голос её стал тише. — Они стояли у леса. Молчали. Смотрели. — И это сразу показалось мне плохой идеей, — вставил Лев. — Но, как видишь, меня не послушали. — Они привели нас к пещере, — Татьяна на секунду замолчала, словно перед глазами снова вспыхнула темнота. — Мы вошли туда… Она сглотнула. — Там были гости. Их настоящие формы. Они спали. Стоя. Если это вообще можно назвать сном. Лариса побледнела. Её пальцы непроизвольно сжались на краю собственного свитера. — Стоя? — прошептала она. Виталий напрягся, сделал шаг ближе, будто инстинктивно встал между Ларисой и тем, что она сейчас слышала. — А дальше? — спросил он тихо, но очень внимательно. — Мы нашли место, — продолжила Татьяна. — Каменные плиты. Пять штук. И символ. Треугольник. Она подняла взгляд на Ларису — и в этот момент между ними словно протянулась невидимая нить понимания. — Судя по всему, там приносили в жертву детей. Наступила тишина. Лес зашуршал листвой, река где-то рядом плеснула водой — слишком обычные, слишком живые звуки для того, что только что прозвучало. Лариса закрыла глаза. На секунду. А когда открыла — в них было не просто потрясение, а тяжёлое, давящее осознание. — Значит, — тихо сказала она, — это место ещё глубже, чем мы думали. Виталий посмотрел на неё сбоку. Его взгляд был мягким, почти заботливым, но в нём читалась тревога. — И вы выбрались оттуда, — сказал он скорее утвердительно. — Это главное. Лев усмехнулся краешком губ. — Чудо, мать его. Татьяна посмотрела на него — коротко, внимательно. Между ними снова мелькнуло то самое напряжение: что-то опасно близкое, пережитое вместе и ещё не осмысленное. Лариса перевела взгляд с них на Виталия. Их плечи почти соприкасались. Он будто не заметил этого, но не отступил. — Нам всем повезло, — сказала она наконец. — Слишком повезло для этого места. Виталий тихо кивнул. — И именно поэтому, — он посмотрел на остальных, — нам стоит быть ещё осторожнее. Река тихо журчала, будто нарочно старалась звучать мирно — слишком мирно для места, где только что переплелись страх, кровь и шёпот смерти. Солнечный свет скользил по воде, отражаясь в ней слепящими бликами, и на этом фоне особенно странно, почти неуместно выглядели грядки. Настоящие. Аккуратные. Будто кто-то намеренно их посадил туда. Виталий остановился первым. Он даже не сразу заговорил — просто замер, глядя на зелень у берега, будто перед ним открылся ещё один неправильный кусок реальности. — Это место меня всё больше удивляет, — наконец произнёс он с искренним, почти детским восхищением. — Я поражён. Он присел на корточки, осторожно раздвинул листья, словно боялся, что овощи исчезнут от резкого движения. Капуста, морковь, что-то похожее на свёклу — всё выглядело слишком здоровым для земли, где даже надежда обычно гнила. Лариса подошла ближе, прищурилась, будто пытаясь увидеть за этим нечто большее, чем просто еду. — Раз уж мы тут, — сказала она, переведя взгляд на Татьяну и Льва, — можем захватить пару овощей? Голос её был спокойным, но под ним чувствовалась усталость. — Возможно, получится некоторые из них посадить. И мы не будем голодать. Лев фыркнул, поправляя ремень ружья на плече. Он окинул взглядом грядки так, будто они лично его оскорбили. — Лучше бы каких-нибудь куриц или коров нашли, — буркнул он. — Веганом я не собирался никогда быть. Татьяна усмехнулась. В этом звуке было что-то живое, почти тёплое — редкость для неё за последние дни. Она наклонилась, сорвала небольшой кочан капусты и, выпрямившись, посмотрела на Льва снизу вверх. — Можешь попробовать половить голубей, — сказала она с невинной язвительностью. — Ты же у нас охотник. Лев приподнял бровь, бросил на неё косой взгляд. — Голубей? — Ну а что, — пожала она плечами. — Белок. Перья. Экзотика. Виталий тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью. — Если честно, — добавил он, — я бы посмотрел на это. Лариса наблюдала за ними молча. Как Татьяна и Лев стояли слишком близко, как между репликами возникали паузы, наполненные чем-то большим, чем просто усталость после пережитого ужаса. Небольшое напряжение — не признание, не близость, но след того, что они выжили вместе. — Ладно, — сказала Лариса наконец. — Давайте брать, что можем. Пока это место снова не решило нас удивить уже менее дружелюбно. Ветер прошёлся по листве, река снова плеснула. А они наклонились к земле — впервые за долгое время не за оружием и не за спасением, а просто за едой. И в этом было что-то пугающе человеческое. *** Дэниэль стоял у кровати Насти, будто боялся отойти хотя бы на шаг. Он всё ещё не до конца верил в происходящее. Глаза его были расширены, плечи напряжены, дыхание сбивчивое — словно он только что выбежал из-под обвала и никак не мог понять, жив ли. — I was really worried about you two, — выдохнул он, переводя взгляд с Насти на Сергея. Голос дрогнул, и он тут же попытался скрыть это, прокашлявшись. Валентин стоял чуть поодаль, сцепив руки за спиной. Усталость въелась в его лицо, в глубокие складки у рта, в потухший, но всё ещё внимательный взгляд. Он коротко кивнул, соглашаясь с Дэниэлем, а затем сделал шаг вперёд. — Что вы видели, когда были без сознания? — спросил он мягко, но настойчиво. — Что заставляло вас кричать? Тишина. Сергей смотрел в потолок, не моргая. Настя — в сторону, будто на стене было что-то гораздо важнее всех этих вопросов. Ни один из них не пошевелился. Ни один не ответил. Это молчание было неправильным. Оно не походило на растерянность или шок. Скорее — на намеренное, выученное безмолвие. Как будто слова были заперты где-то глубоко внутри, за замком, к которому у них больше не было ключа. — Сергей? Настя? — Валентин нахмурился. — Вы меня слышите? Сергей медленно повернул голову. Его взгляд был ясным, слишком ясным для человека, пережившего подобное. Он усмехнулся краешком губ — жест вышел кривым, неуместным. — Мы в порядке, — сказал он спокойно. — Это главное, нет? — Да, но, — начал Валентин. — Ну вот и не надо до нас доёбываться, — резко перебил Сергей. В голосе мелькнула раздражённая грубость, будто он отмахивался не от врача, а от надоедливой мухи. Валентин замер. Он не обиделся — скорее, понял. И это понимание было куда тяжелее. Чуть в стороне стоял Евгений. Он не вмешивался, не приближался. Просто наблюдал. Его лицо было напряжено, будто мышцы всё ещё помнили ту боль, что разрывала его изнутри несколько минут назад. В глазах — тревога, смешанная с виной. Он смотрел на Сергея слишком внимательно, словно пытался разглядеть в нём следы того, что сам только что держал на расстоянии. Дэниэль тем временем осторожно поглаживал Настю по плечу, почти невесомо, будто она могла рассыпаться от лишнего прикосновения. — It’s okay, you’re safe now, — тихо повторял он, склоняясь ближе. — You’re safe. Настя кивнула. Механически. Не глядя на него. Валентин тяжело вздохнул и сделал шаг назад. — Ладно, — сказал он устало. — Вам лучше отдохнуть. Он посмотрел сначала на Сергея, потом на Настю. — Если понадобится помощь — зовите меня или Луку. — Понял, — коротко ответил Сергей и снова отвернулся. Валентин развернулся, собираясь уйти, но в этот момент Евгений наконец заговорил. Его голос был тише обычного. — Я могу немного остаться? Валентин остановился, обернулся и внимательно посмотрел на него. Несколько секунд он молчал, будто взвешивал не слова — риск. — Можешь, — сказал он наконец. — Но если станет хуже — сразу зови. Евгений кивнул. Когда Валентин и Лука вышли, дверь тихо закрылась, и в комнате снова остались только они — выжившие. И тайна, которая никуда не исчезла, просто затаилась, притворившись тишиной. Евгений теперь стоял между кроватями Сергея и Насти, не зная, куда деть руки. Пальцы подрагивали, будто всё ещё помнили чужую боль. Он медлил — секунду, другую — а потом всё же заговорил, тихо, но прямо, как человек, которому уже нечего терять. — Почему вы не отвечаете на то, что вы видели? — спросил он. Сергей резко выдохнул и повернул голову. В его взгляде вспыхнула злость — быстрая, колючая, защитная. — Теперь решил и ты до нас доебаться? — бросил он. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неприятные. Настя чуть вздрогнула. Евгений не отступил, но Сергей почти сразу понял, что перегнул. Его челюсть напряглась, он отвёл глаза, будто устыдился собственной резкости. — Я, — он замолчал, затем продолжил уже тише, с усилием подбирая тон. — Главное, что мы очнулись. И я себя чувствую более чем нормально. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла пустой, слишком аккуратной — как маска, надетая впопыхах. Евгений не купился. Он наклонился чуть ближе, так, чтобы Сергей не мог сделать вид, что разговора нет. — Уверен? Этот простой вопрос ударил сильнее крика. Взгляд Сергея снова нашёл Евгения. На долю секунды — слишком короткую, чтобы притворяться — в его глазах мелькнуло что-то иное: страх, узнавание, может быть, память, которая ещё не решила, всплыть ей или утянуть за собой. Они смотрели друг на друга молча. Как двое людей, которые побывали по одну сторону двери, за которой не должно быть никого живого. Сергей первым не выдержал. Он отвёл взгляд, уставился в стену, словно там можно было найти ответ или хотя бы укрытие. — Даже если и нет, — сказал он глухо, — то что дальше? Вопрос прозвучал не как вызов, а как усталость. Как признание человека, который видел слишком много, чтобы верить в простые решения. Евгений ничего не ответил сразу. Он понял: это был не отказ говорить. Это было куда хуже. Это было знание, с которым теперь придётся жить — и которое ещё обязательно даст о себе знать. Он медленно выпрямился. Почувствовал, как в груди снова собирается то самое давление — не боль, не страх, а что-то среднее, липкое, будто вина, к которой он давно привык, но так и не научился носить легче. Настя лежала неподвижно, уставившись в потолок, словно пыталась прожечь в нём дыру взглядом. Дэниэль сидел рядом, слишком внимательно следя за каждым её вдохом, но не вмешивался. Он чувствовал: сейчас не его очередь говорить. Евгений сделал шаг вперёд. Его голос сорвался не сразу — он был неожиданно тихим, почти хрупким. — Я просто хочу помочь. Слова прозвучали почти неуместно в этой комнате. Слишком простые. Слишком человеческие. Сергей коротко усмехнулся, не поворачивая головы. — Помочь, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Знаешь, сколько людей здесь хотели «просто помочь»? Он наконец посмотрел на Евгения. Взгляд был тяжёлый, изучающий, но уже без прежней агрессии — скорее усталый, как у человека, которому всё время приходится держать оборону. — Ты уже помог, — добавил Сергей. — Мы живы. Это… — он запнулся, подбирая слово, — факт. Евгений сглотнул. Его плечи чуть опустились, словно он всё это время держал их напряжёнными, готовясь к удару. — Но если там… — он не договорил. Не назвал «там» ни местом, ни состоянием. — Если что-то осталось с вами, оно может вернуться. Оно всегда возвращается. Настя наконец пошевелилась. Медленно повернула голову и посмотрела на Евгения. Её глаза были сухими, слишком спокойными для человека, который недавно кричал так, будто его рвали изнутри. — А если мы не хотим, чтобы ты это вытаскивал? — спросила она. Вопрос прозвучал спокойно. Именно это и было страшно. Евгений замер. Он понял, что сейчас стоит на границе: ещё шаг — и он станет врагом. Отступит — и станет соучастником молчания. — Тогда, — он выдохнул, — тогда я просто буду рядом. На случай, если передумаете. Сергей долго молчал. Потом медленно кивнул — не в знак согласия, а как человек, который принимает факт существования тени, даже если не хочет в неё смотреть. — Сиди, — сказал он. — Только без допросов. Евгений осторожно сел на край стула. Комната снова погрузилась в тишину — но теперь она была иной. В палате стало чуть теснее от слов — будто воздух, и без того тяжёлый, теперь упирался в стены. Дэниэль стоял у изножья кровати. Он говорил медленно, подбирая слова, стараясь, чтобы язык не предал его в самый неподходящий момент. — I’ve… — он сглотнул, нахмурился, — I’ve никагда been so scared in my life. I was beginning to believe that I might not увидел you two again. Акцент резал фразы, ломал грамматику, но делал смысл только острее. Это была не заученная речь — это был страх, проглоченный и выплюнутый обратно, как смог. Настя впервые посмотрела на него прямо. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Евгений стоял чуть в стороне, будто не имел права занимать место рядом. Он кивнул, соглашаясь, и добавил тихо, почти себе под нос: — Я так же, хоть и… — он замялся, пальцы нервно дёрнулись, — выразить полноценно это не могу. Он поднял взгляд, словно извиняясь заранее — за косноязычие, за себя, за всё, что чувствовал слишком сильно и слишком неправильно. Сергей фыркнул, уголок его рта дёрнулся в кривой усмешке. В этом было что-то живое — не злое, не жестокое, а усталое, почти тёплое. — Не можешь? — переспросил он. — Засрал меня вопросами. Он бросил быстрый взгляд на Евгения — короткий, но внимательный, будто проверял: не обидел ли. Потом хмыкнул: — Так что, поверь, выразить ты можешь. Просто по-своему. В палате на мгновение стало легче дышать. Страх никуда не делся — он просто отступил на шаг, позволив им всем убедиться: они здесь. Пока ещё здесь. — Тогда, — тихо сказал Евгений, чуть наклоняя голову, — значит, я не совсем бесполезен. Он говорил негромко, но слова прозвучали ясно. Взгляд его задержался на Сергее дольше, чем требовалось для простой реплики. Слишком долго, чтобы это было случайно. Сергей это заметил. Он не отвернулся. Лишь приподнял бровь, изучая Евгения так же внимательно — словно видел его впервые, без тени подозрений, без привычной колкости. Потом усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. — Не зазнавайся, Женёк, — сказал он. — До «полезного» тебе ещё далеко. Пауза. — Но, — добавил он уже тише, — спасибо. Евгений чуть заметно выдохнул, будто эти слова сняли с него невидимый груз. Его улыбка стала чуть шире, но всё равно осталась сдержанной — осторожной, как шаг по тонкому льду. — Я рад, что ты жив, — сказал он наконец. В этот момент между ними протянулось что-то хрупкое и тёплое — не обещание, не признание, а тонкая нить, натянутая между двумя людьми, которые слишком многое пережили, чтобы не почувствовать друг друга. И если бы кто-то вошёл сейчас в палату, он бы, возможно, ничего не заметил. Но они — заметили. — Слышь, Женёк, — сказал Сергей нарочито небрежно, — рыбалку любишь? Или чем вы, гости, кроме ягод питаетесь? Помимо невинных людей. Евгений моргнул. Один раз. Потом второй. Явно не сразу поняв, это шутка, наезд или странная попытка наладить контакт. — К чему вопрос? — осторожно уточнил он, нахмурившись, но уголки губ всё равно дрогнули. Сергей усмехнулся, чуть склонив голову набок. — Порыбачить предлагаю. Повисла пауза. Короткая, но ощутимая. — …Это свидание? — тихо, почти невинно спросил Евгений. Секунду Сергей просто смотрел на него. А потом резко выдохнул, запрокинув голову. — Опять ты начал? — буркнул он. — Вот вообще всё испортил. Но в голосе не было злости. Скорее — смущение, тщательно замаскированное раздражением. Он отвёл взгляд, будто внезапно заинтересовался стеной, потолком или любым предметом, кроме Евгения. Настя, лежавшая на соседней койке, тихо усмехнулась, не открывая глаз. Усмешка вышла усталой, но живой — такой, какой смеются, когда всё самое страшное уже позади. — Ну конечно свидание, — пробормотала она. — Романтика выживания. Дэниэль, стоявший у изножья кровати, моргнул. Потом ещё раз. Его брови медленно поползли вверх. — Wait fishing? Together? — переспросил он с искренним изумлением. — Like date-date? Сергей раздражённо махнул рукой. — Да не неси ты чушь! Просто… — он запнулся, — просто жрать хочется нормально, ясно? Евгений улыбнулся. На этот раз — открыто. В этой улыбке было и тепло, и лёгкое лукавство, и что-то совсем тихое, личное. — Ну, — сказал он мягко, — если это не свидание, то я согласен. Сергей фыркнул, но уже без прежней резкости. — Вот же, — пробормотал он, не договорив. Он склонил голову набок, разглядывая Евгения так, будто тот был странной задачей, которую хотелось и решить, и одновременно отложить подальше. — Пошёл ты, — сказал он наконец. Слова прозвучали резко, почти по-прежнему грубо, но тон… тон выдал его с головой. Это было не отталкивание. Это было что-то вроде неловкого щелчка по лбу, чтобы скрыть смущение. Евгений замер на долю секунды, а потом тихо выдохнул — будто ожидал именно этого. — Ага, — кивнул он, — это уже прогресс. Обычно ты добавляешь что-нибудь про «убью» или «отвали навсегда». — Не наглей, — буркнул Сергей, но уголок его губ дрогнул. — Я всё ещё могу. — Верю, — серьёзно ответил Евгений, и в этом «верю» не было ни страха, ни иронии. — Но пока ты просто посылаешь. Это почти ласково. Сергей резко поднял на него взгляд. — Ты вообще нормальный? — Не особо, — честно признался Евгений. — Но, если честно, ты тоже. С соседней койки раздался смешок. — Боже, — пробормотала Настя, — если это не флирт, то я вообще не знаю, что такое флирт. Дэниэль кашлянул, старательно изображая, что рассматривает медицинский шкаф. — I буду pretend I see ничаго, — пробормотал он с тяжёлым акцентом. Сергей закатил глаза, но плечи его заметно расслабились. Он снова посмотрел на Евгения — уже без прежней настороженности. — Если ты кому-нибудь скажешь, что я вот так разговариваю, — тихо добавил он, — я тебя реально утоплю. Даже без рыбалки. Евгений улыбнулся — мягко, почти тепло. — Тогда договорились, — сказал он. — Пусть это будет наш маленький секрет. Но пойдём после того, как тебе станет лучше. Я не собираюсь тащить полутрупа к реке. Сергей фыркнул и, демонстративно приподнявшись на локтях, тут же поморщился, но быстро взял себя в руки. — Шёл бы ты нахер, — отозвался он. — Я как огурчик. — То есть овощ? — ехидно протянула Настя, мгновенно подхватив, — солёный, маринованный или уже в банке? Сергей резко повернул голову в её сторону. — Настя, блять! — А что? — она развела руками, ухмыляясь. — Сам сказал. Дэниэль не выдержал и тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью. — I like this version of you, — пробормотал он. — Much more alive. Сергей снова откинулся на подушку, тяжело выдыхая, но в уголках его глаз мелькнула живая, упрямая искра. Он бросил короткий взгляд на Евгения. — Ладно, — буркнул он. — Может чуть позже. Чисто чтобы ты не ныл. Евгений улыбнулся — искренне, почти облегчённо. — Конечно, — сказал он. — Я исключительно из заботы. Не хочу, чтобы мой огурчик завял. — Ты нарываешься, — хмыкнул Сергей. — Всегда, — спокойно ответил Евгений. И на этот раз Сергей не возразил. *** В это время Валентин сидел в одиночестве, в самой дальней комнате клиники, куда редко доходили голоса и никогда — смех. Здесь пахло старым деревом, йодом и чем-то металлическим, едва уловимым, будто запах грозы, застрявший в воздухе. Лампа над столом светила неровно, время от времени подрагивая, и от этого тени на стенах шевелились, словно живые. Перед ним стоял стеклянный сосуд — тщательно вымытый, почти стерильный, насколько это вообще было возможно в этом месте. Внутри медленно колыхалась золотая жидкость. Не жёлтая — нет. Именно золотая, густая, тёплая на вид, будто в ней было собственное внутреннее свечение. Иногда Валентину казалось, что она реагирует на свет лампы, лениво переливаясь, как живое существо. Он снял очки, медленно протёр их краем халата и снова посмотрел — уже без стеклянной преграды между глазами и тем, что лежало перед ним. — Значит, вот ты какая, — прошептал он. Мысль о том, что эта жидкость была получена из тел гостей, заставляла его пальцы невольно дрожать. Он, хирург, человек, который всю жизнь клялся спасать, а не использовать мёртвых, теперь сидел и изучал нечто, извлечённое из существа, которое когда-то ходило, говорило, притворялось человеком — и убивало с наслаждением. Валентин осторожно наклонил сосуд. Жидкость двигалась медленно, слишком медленно для обычной субстанции. Она не плескалась — тянулась, словно сопротивляясь гравитации. — Ты не кровь — тихо произнёс он. — И не яд. Тогда что ты? Внутри что-то кольнуло. Старое, знакомое чувство — смесь надежды и вины. Если это действительно их шанс, если это то, чем можно ранить, остановить, уничтожить гостей. Но какой ценой? Его взгляд скользнул к собственным рукам. Морщинистые, с выступающими венами, испачканные в застарелых пятнах, которые не отмывались до конца, сколько ни старайся. Он видел слишком много смертей. И теперь судьба словно насмехалась, подсовывая ему спасение, рождённое из ужаса. — А если ты просто ловушка? — спросил он вслух, будто жидкость могла ответить. — Очередная насмешка этого места. Лампа снова моргнула. И в этот момент Валентину показалось — всего на миг, — что в глубине сосуда что-то дрогнуло, сжалось, словно отзвалось на его слова. Он резко выпрямился. — Нет, — выдохнул он. — Мне показалось. Но сердце билось быстрее, чем должно было. Может, это действительно их шанс начать бороться. А может — лишь ещё один способ этого проклятого места отнять у них время… и надежду. Он не знал ответа. Но одно понимал точно: если он ошибётся — следующая жертва может быть уже не гостем. Валентин ещё долго смотрел на сосуд, не моргая, словно боялся, что стоит отвлечься — и мысль ускользнёт, как сон на рассвете. Он медленно поднялся со стула и прошёлся по комнате. Пол тихо скрипел под ногами, каждый звук казался слишком громким — словно клиника прислушивалась к нему. Валентин сцепил руки за спиной, привычный жест человека, который привык думать, когда выбора почти нет. — Если это не просто побочный продукт, — пробормотал он. — Если это часть их. Мысль пришла не сразу. Она зрела, давила, искала форму. Валентин остановился у стены, уставившись в пустоту, будто видел там не камень и трещины, а что-то другое — вспышку, рану, падение. Пули. Он резко повернулся к столу. — А что если, — сказал он вслух, проверяя, не звучит ли это безумно. — Что если использовать тебя не как лекарство, а как оружие? Он подошёл ближе, осторожно взял сосуд в руки. Жидкость внутри снова дрогнула — на этот раз заметнее, будто отреагировала на тепло его ладоней. — Смазать пули, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Не пропитывать. Не смешивать. Просто тонкий слой. Валентин нахмурился. Его разум, хирургический и рациональный, уже раскладывал всё по полочкам: металл, контакт, проникновение, реакция внутри тела гостя. Если гости умирают от подкожных червей, если их можно ранить… значит, они не так уж и бессмертны. — Ты ведь из них, — сказал он жидкости, и голос его стал твёрже. — Значит, ты знаешь, как их разрушить. В комнате стало холоднее. Или ему так показалось. Он поставил сосуд обратно и медленно выдохнул, осознавая, насколько опасной была эта мысль. Если он ошибётся — пули будут бесполезны. Если же нет… — Тогда у нас появится шанс, — сказал Валентин, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не только сомнение, но и решимость. Он прикрыл глаза на секунду. — Вопрос лишь в одном, — добавил он почти беззвучно. — Что ты возьмёшь взамен? Золотая жидкость молчала. Но её свет, отражённый в стекле, стал чуть ярче — или Валентину просто хотелось в это верить. Он стоял у стола, на котором лежали пистолет и несколько патронов. Обычные, ничем не примечательные — холодный металл, латунный блеск. Слишком земные для того, что он собирался с ними сделать. Рядом — сосуд с золотой жидкостью. Валентин медленно открыл его. Воздух словно изменился: стал гуще, тяжелее, будто помещение задержало дыхание вместе с ним. — Ну что ж, — тихо произнёс он, больше для себя, чем для пустой комнаты. — Посмотрим, кто ты на самом деле. Он взял один патрон. Пальцы дрожали — не от страха, а от осознания границы, которую он переступал. Валентин никогда не был человеком оружия. Его руки привыкли спасать, зашивать, останавливать кровотечения. А теперь… Он макнул кончик ватной палочки в жидкость. Золото потянулось за ней тонкой нитью, будто не желало отпускать. На мгновение Валентину показалось, что жидкость сопротивляется — или, наоборот, тянется к металлу, жадно, с интересом. Он аккуратно, почти бережно, начал смазывать пулю. Жидкость ложилась на металл неравномерно, оставляя тонкий блеск, словно кожа покрывалась чем-то чужим. Пуля слегка потемнела, а затем — будто впитала свет, перестав отражать лампу. Валентин замер. — Реагируешь, — прошептал он. — Значит, я не ошибся. Он повторил то же самое с остальными патронами. С каждым новым движением воздух становился тяжелее, а в голове возникало странное ощущение — будто за ним наблюдают. Не из углов комнаты. Изнутри самой жидкости. Из того, что когда-то было живым. Когда последний патрон был готов, он отложил палочку и долго смотрел на свои руки. Они больше не казались ему чистыми. — Прости, — тихо сказал он, не зная, кому именно адресует эти слова. Затем Валентин взял пистолет. Металл был холодным, тяжёлым, непривычным. Он вставлял патроны медленно, один за другим, прислушиваясь к щелчкам магазина, словно к ударам сердца. Каждый звук отдавался внутри слишком громко. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Когда магазин был полон, он вставил его в пистолет и замер. Валентин долго рассматривал оружие в своих руках. Пистолет выглядел так же, как всегда — ничего сверхъестественного, ничего пугающего. И всё же теперь он ощущался иначе. Как будто стал продолжением чего-то чужого. Как будто внутри него спала не просто смерть, а намерение. — Если это сработает, — проговорил Валентин медленно. — Мы сможем дать отпор. Он провёл большим пальцем по затвору, но не передёрнул его. Пока нет. — А если нет, — добавил он и криво усмехнулся. — Тогда я только что превратил себя в палача без шансов. Валентин опустил пистолет и сел, положив его себе на колени, как что-то запретное и опасное. Он закрыл глаза. Где-то далеко, за стенами клиники, лес шевельнулся. *** Они шли по тропе медленно, будто сами не до конца верили, что всё ещё день, что небо над ними светлое, а лес — по-обычному шумный, а не скрежещущий, как по ночам. В руках у всех были овощи — неловко прижатые к груди, засунутые под мышки, торчащие из карманов курток, словно добыча после особенно странного набега. Лев ещё и нёс целый кочан капусты, держа его так, будто это был подозрительный предмет, способный в любой момент взорваться. — Если она сейчас заговорит, — буркнул он, — я официально подам в отставку из реальности. Татьяна, прижимая к себе связку моркови, усмехнулась: — Не ной. Это первый раз за несколько дней, когда у нас в руках не оружие и не труп. — Я бы предпочёл оружие, — ответил Лев. — Оно хотя бы не хрустит. Лариса шла чуть впереди, аккуратно держа пучок зелени, словно боялась, что если сожмёт сильнее — та рассыплется в пепел. Она то и дело оглядывалась по сторонам, всё ещё прислушиваясь — не к шагам, а к чему-то более тонкому, внутреннему. А Виталий… Виталий был в своей стихии. — А вот это, — сказал он, размахивая рукой с двумя картофелинами, — мне напоминает один мой выезд в Ленобласть. Я тогда писал материал про подпольные фермы, которые, внимание, выращивали овощи… для ритуалов. Лев остановился. — Я даже не буду спрашивать. — И зря! — оживился Виталий. — Потому что самое интересное началось, когда хозяйка фермы начала уверять меня, что свёкла чувствует страх. Я тогда спросил: «А как вы это определяете?» А она мне такая: «Она темнеет». Татьяна усмехнулась: — Ну, если честно, после всего, что мы видели, я уже не уверена, что она была не права. — Вот! — торжествующе ткнул пальцем Виталий. — Я всегда говорил, что журналистика — это подготовка к апокалипсису. Ты идёшь, слушаешь бред, записываешь бред, а потом — бац — и он становится реальностью. Татьяна чуть улыбнулась, не глядя на него: — А за что тебя всё-таки уволили? Версия с путанами всё ещё звучит как сон при температуре сорок. — Клевета, — с достоинством ответил Виталий. — Я был слишком хорош. Редакция не выдержала. Когда ты начинаешь копать там, где всем удобно закрывать глаза, тебя просят… сменить род деятельности. — Например, — сухо вставил Лев, — таскать кабачки по проклятому лесу. — Именно! — Виталий рассмеялся. — Видите? Я адаптировался. Эволюция в действии. Лариса покосилась на него: — Ты вообще когда-нибудь молчишь? — Только когда сплю. Или когда меня бьют. Иногда — одновременно. Лев хмыкнул: — Это мы ещё можем организовать, если не донесёшь овощи. Они снова пошли дальше. Солнце пробивалось сквозь кроны, освещая их странную процессию — четверых выживших, нагруженных морковью, капустой и картошкой, будто всё происходящее было не кошмаром, а абсурдной комедией с элементами ужаса. Лариса вдруг тихо сказала: — Знаете, это выглядит почти нормально. Татьяна кивнула: — Вот это и пугает. — Да бросьте, — махнул рукой Виталий. — Если мир и должен закончиться, то пусть хотя бы с салатом. Лев усмехнулся, поправляя кочан: — Салат, говоришь. Ладно. Но если ночью эти овощи начнут шевелиться — я первым делом пристрелю тебя. — Записал, — серьёзно ответил Виталий. — Как журналист — ценю прямоту. Затем тот резко остановился, так что Лариса едва не врезалась ему в спину, а Лев раздражённо цокнул языком, перехватывая капусту поудобнее. — О, я ещё одну историю вспомнил! Он произнёс это с таким восторгом, будто не вспомнил, а откопал клад. Глаза его загорелись, брови взлетели, а рука с картошкой взмыла вверх, как у лектора, нашедшего идеальный аргумент. — Господи, — протянула Татьяна. — Он опаснее гостей. Те хотя бы иногда молчат. Иногда. — Не могу молчать, — радостно возразил Виталий. — Это против моей природы. Итак! Год… не помню какой. Зима. Я, диктофон, термос с отвратительным кофе и один очень подозрительный дом. Лев прищурился: — Уже не нравится. — А зря! — Виталий пошёл дальше, не дожидаясь разрешения. — Меня отправили брать интервью у мужчины, который утверждал, что его сосед — не человек. Лариса насторожилась: — И что с ним было не так? — Он не выносил соль, — важно сказал Виталий. — Совсем. Человек клялся, что если рассыпать соль у порога, сосед начинает кашлять и, цитирую: «стонать, как сломанный баян». Лариса не выдержала и рассмеялась: — Баян?! — Слово не моё, — развёл руками Виталий. — Я — за точность цитат. Так вот! Я прихожу, задаю вопросы, всё записываю. И в какой-то момент спрашиваю: «А вы пробовали поговорить с ним?» Лев усмехнулся: — Ошибка номер один. — Именно! — Виталий щёлкнул пальцами. — Мужик смотрит на меня, как на идиота, и говорит: «Я с ним разговаривал. Он шипит». — И? — сухо спросила Лариса. — И тут, — Виталий понизил голос, театрально, — сосед выходит. Реально выходит. Стоит в дверях. Лысый. Бледный. Смотрит так, будто я ему должен. Лев замедлил шаг: — Вот сейчас будет момент, где ты убегаешь? — Подожди! — Виталий сиял. — Я, как профессионал, не убегаю. Я спрашиваю: «Здравствуйте, можно пару вопросов?» Татьяна схватилась за лицо: — Нет… — Да! — торжествующе подтвердил Виталий. — А он молча берёт миску с солью и высыпает её себе на язык. Наступила короткая пауза. — И? — осторожно спросила Лариса. — И говорит: «Не помогает». Лев хрипло рассмеялся: — Блять, да ты издеваешься. — Клянусь, — поднял руку Виталий. — После этого я ушёл. Добровольно. Даже диктофон забыл. А на следующий день меня вызвали в редакцию и сказали, что я, цитирую, «слишком глубоко погружаюсь в материал». Татьяна вытерла выступившие от смеха слёзы: — И ты удивляешься, что тебя уволили? — Ни капли, — честно ответил Виталий. — Я до сих пор считаю, что это была одна из самых адекватных историй в моей карьере. Лариса покачала головой, но улыбнулась: — Знаешь, на фоне всего, что мы видели сегодня, это звучит почти мило. Лев фыркнул: — Если мы выберемся отсюда, я первым делом проверю, не шипишь ли ты от соли. — Проверяй, — легко согласился Виталий. — Но предупреждаю: если зашиплю — это будет исключительно от удовольствия. — Всё, — сказала Татьяна, снова трогаясь с места. — Пошли, пока он не вспомнил ещё что-нибудь. Виталий радостно шагнул следом: — Поздно. Я уже вспоминаю. Лев тяжело вздохнул, глядя в небо: — Боже, дай терпения. Шаги замедлились сами собой — будто сама тропа под ногами вдруг решила задержать их. В этой внезапной, неестественной тишине что-то прорезало воздух. Короткий, хриплый треск. Металлический. Чужой. Татьяна первой остановилась. — Что это? — спросила она негромко, почти шёпотом, словно боялась, что звук услышит её в ответ. Треск повторился. На этот раз — отчётливее. Он шёл справа. От Льва. Лариса медленно повернула голову. Взгляд её стал цепким, тяжёлым, будто она уже знала ответ, но не хотела его признавать. Виталий замер с морковью в руках, улыбка сползла с лица, уступив место напряжённому, почти детскому недоверию. Лев стоял неподвижно. Ни шутки, ни усмешки — только сжатая челюсть и взгляд, устремлённый куда-то вглубь себя. Треск снова прорвался — уже с характерным фоном, будто кто-то дышал прямо в металл. Лев медленно опустился на корточки, аккуратно положил кочан капусты и остальные овощи на землю, словно боялся спугнуть происходящее. Его движения были выверенными, осторожными — не человека, застигнутого врасплох, а того, кто понимает цену шуму. Он начал копаться в карманах куртки. — Лев? — осторожно начала Татьяна, но он её не услышал. Или сделал вид. Из внутреннего кармана он вытащил предмет, который здесь, в этом месте, не должен был существовать. Рация. Старая. Потёртая. С треснувшей кнопкой и стёртой надписью, которую невозможно было прочитать. Она продолжала шипеть, как живое существо, пытающееся заговорить. — У тебя, — Татьяна сглотнула. — У тебя она всегда была? Лев поднял голову резко, как от выстрела. — Тихо! — рявкнул он, и в этом слове было больше страха, чем злости. Треск стал громче. Между помехами проскользнуло что-то похожее на голос — неразборчивый, утонувший в шуме, но несомненно человеческий. Или очень хорошо его имитирующий. Лариса побледнела. — Тут никогда не было связи, — сказала она медленно, с нажимом на каждое слово, будто произносила заклинание. — Никогда. Ни телефоны. Ни рации. Ничего. Виталий сделал шаг назад, уронив одну из картофелин. — Фантастика! — выдохнул он, но в голосе не было ни восторга, ни смеха. Только напряжённое, липкое недоумение. Рация снова захрипела. И на этот раз помехи сложились в нечто слишком осмысленное, чтобы быть случайностью. Лев сжал устройство в руке так сильно, что пальцы заныли. — Если это работает, — тихо сказал он, не глядя ни на кого, — значит, кто-то по ту сторону знает, где мы. И каждый из них подумал об одном и том же: вопрос был не в том, что это, а в том — кто именно решил ответить. Рация снова щёлкнула — сухо, коротко, будто кто-то по ту сторону проверял, жива ли добыча. Лев поднёс её ближе к уху, прищурился, задержал дыхание. Помехи переливались, как далёкий шёпот под водой. Татьяна не выдержала первой. — Ты можешь связаться? — спросила она, и в её голосе было слишком много надежды, чтобы не пугать. Лев не ответил сразу. Он повернулся на месте, сделал пару шагов в сторону, затем назад, словно надеялся найти в воздухе невидимую трещину. — Связь слишком слабая, — наконец сказал он. — Сигнал рвётся. Нужно место повыше. Он поднял руку с рацией так высоко, как позволял рост, вытянулся, почти встал на носки. Антенна дрожала. Треск усилился и тут же захлебнулся, снова рассыпавшись в бессмысленный шум. — Дерьмо, — выдохнул Лев сквозь зубы, опуская руку. Лариса смотрела на устройство так, будто оно могло в любой момент заговорить её голосом. — Это неправильно, — сказала она тихо. — Всё здесь ломается, но не чинится. А это будто кто-то специально оставил лазейку. Виталий, до этого нервно перебирающий пальцами листья капусты, вдруг оживился. В его глазах вспыхнул тот самый опасный блеск — смесь энтузиазма и безумной идеи. — А что, если, — начал он и замолчал на секунду, словно прислушиваясь к собственной мысли. — Как насчёт того, чтобы построить что-то типа радиостанции? Лев резко повернул к нему голову. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно! — Виталий поднял палец, словно выступал на лекции. — Примитивную, конечно. Усилитель, высота, правильное расположение. Прямо на местной церкви! Татьяна нахмурилась. — На церкви? — Самое высокое здание, — быстро продолжил Виталий, воодушевляясь всё сильнее. — Каменные стены, открытое пространство вокруг, колокольня! Если где-то и есть шанс поймать сигнал — то там. Лариса побледнела. — Ты понимаешь, что говоришь? — медленно спросила она. — Церковь здесь странное место. Она никогда не пустует. Даже когда пустая. Рация снова хрипнула, будто в подтверждение её слов. Лев посмотрел на устройство, потом — в сторону, где за деревьями угадывался тёмный силуэт колокольни. — Если сигнал вообще существует, — сказал он глухо, — то он тянется туда. Татьяна сжала руки в кулаки. — А если это ловушка? Лев усмехнулся — коротко, без радости. — Тогда она уже захлопнулась. Мы просто ещё не услышали щелчок. Треск оборвался внезапно. Рация замолчала. И в этой тишине идея Виталия перестала быть безумной — она стала единственным направлением, в котором ещё можно было идти. Лев убрал рацию в карман и выпрямился. Его лицо стало жёстким, собранным — таким он бывал только тогда, когда страх переставал быть эмоцией и превращался в расчёт. — Решим это ночью, — сказал он ровно, но в голосе всё равно проскальзывала усталость. — Собрав всех. Он оглядел их по очереди — Виталия, Ларису… и задержался на Татьяне чуть дольше, чем требовала простая проверка. — А сейчас поторопимся. Нам ещё идти, а скоро начнёт темнеть, — продолжил он, уже грубее. — Не хочу сдохнуть от этих тварей. Он усмехнулся краем рта, но в улыбке не было ни капли юмора. — Да и вы, думаю, тоже. Последнюю фразу он сказал, бросив взгляд на Татьяну — быстрый, цепкий, почти неуместно тёплый на фоне всего происходящего. Не нежность. Скорее молчаливое «будь жива», сказанное так, как он умел. Татьяна это заметила. Конечно заметила. Она чуть приподняла подбородок, словно хотела ответить колкостью, но слова так и не пришли. Вместо этого она только кивнула — коротко, сдержанно, но в этом движении было больше, чем в любом диалоге. Лариса выдохнула, словно только сейчас позволила себе дышать. — Верно, — сказала она, поправляя съехавшую прядь волос. — По крайней мере, посоветоваться с другими нужно. Она посмотрела в сторону, где дорога терялась между деревьями, и добавила тише: — Такие решения в одиночку здесь не принимают. Не в этом месте. Виталий нервно хмыкнул. — Ну да, — пробормотал он. — Коллективное обсуждение перед возможным апокалипсисом. Классика. Никто не рассмеялся. Где-то в глубине леса что-то хрустнуло. Не ветка — слишком медленно, слишком осознанно. Лев первым поднял овощи с земли и закинул их под руку. — Пошли, — сказал он коротко. — Пока ночь не решила всё за нас. И они двинулись дальше — быстрее, плотнее друг к другу, оставляя за спиной свет, и не зная, кто именно будет ждать их, когда этот свет окончательно погаснет. *** Валентин стоял у стола, скрестив руки на груди. Когда он услышал сказанное, его брови медленно поползли вверх, а взгляд стал таким, будто ему только что предложили лечить переломы молитвами и плесенью. — Вы хотите… построить радиостанцию? — переспросил он, тщательно выговаривая каждое слово. — На церкви? Вы сейчас серьёзно? Виталий, взъерошенный, возбуждённый, будто уже стоял по колено в собственном гениальном плане, тут же подался вперёд. — Абсолютно верно! — выпалил он. — Рация Льва поймала сигнал. Слабый, да, но поймала! Это не могло случиться просто так! Валентин прищурился. — И что вы планируете услышать? — сухо спросил он. — Шум? Эхо? Очередную иллюзию этого места? — Может, мы сможем связаться с нашим миром! — почти торжественно заявил Виталий. — С настоящим. С тем, где… — …где у тебя была работа и читатели? — раздался хриплый голос с койки. Сергей лежал, закинув руку за голову, с усталым, злым прищуром. Губы его изогнулись в кривой усмешке. — Ебаный бред, — сказал он без тени сомнения. — Может, вам вообще померещилось. Тут и не такое в голове рисуется. В помещении стало холоднее. Не физически — по ощущениям. Лев резко развернулся к нему. — Всем разом? — бросил он. — Не неси хуйни. Он шагнул ближе, и в его голосе было столько давления, что казалось — ещё немного, и воздух между ними треснет. — Я держал рацию в руках. Она работала. Ты думаешь, мне делать нехуй — выдумывать это? — А тебе не впервой верить в хуйню, — огрызнулся Сергей, но взгляд отвёл. — Хватит! — резко вмешалась Лариса. Она встала между ними, словно физически разрезая напряжение. — Прекратите хоть раз ругаться! — её голос дрожал, но был твёрдым. — Мы все и так на грани. Это место только и ждёт, чтобы мы перегрызли друг другу глотки. Повисла пауза. Тяжёлая. Давящая. Дэниэль, стоявший чуть в стороне, закрыл лицо ладонями и тихо, почти с отчаянием, выдохнул: — ღმერთო ჩემო… Он медленно опустил руки и посмотрел на всех сразу — растерянно, устало, с плохо скрываемым страхом. — You all sound like this place already won, — добавил он тише. — And I really don’t want that. Лампа над ними снова мигнула. Где-то в глубине клиники послышался глухой стук — будто кто-то медленно, терпеливо постучал изнутри стены. И на мгновение всем показалось, что спор о радиостанции — далеко не самая опасная вещь, происходящая сейчас. Валентин долго молчал. Он стоял всё так же у стола, опираясь ладонями о холодную поверхность, и смотрел не на людей — куда-то сквозь них, словно взвешивал не слова, а последствия. Наконец он выпрямился. — Впрочем, я против, — сказал Валентин. Фраза прозвучала спокойно. Слишком спокойно. Как приговор, вынесенный без суда и апелляций. Виталий моргнул. — Простите, что? — переспросил он, будто не поверил услышанному. — Против чего именно? — Против этой затеи, — Валентин посмотрел на него прямо. — Против радиостанции. Против экспериментов, которые могут закончиться ещё большим числом трупов. — Да вы серьёзно сейчас?! — Виталий всплеснул руками. — Мы, возможно, впервые нашли что-то, что выходит за рамки этого проклятого места, а вы предлагаете просто… сидеть и ждать? Сергей хмыкнул с койки. — Вот это я понимаю — здравый смысл, — протянул он. — Хоть кто-то не сошёл с ума. Лев резко повернулся к нему. — Ты заткнёшься или я помогу? — процедил он. — Ты вообще хоть раз что-то предлагал, кроме как ныть и срать на чужие идеи? — О, началось, — Сергей приподнялся на локте. — Давай, Линчеватель, расскажи, как ты всех спасёшь антенной из говна и палок. — Сергей! — рявкнула Лариса, но её уже почти не слышали. Валентин поднял руку, но никто не обратил внимания. — Вы не понимаете, — повысил он голос. — Я врач. Я каждый день вижу, к чему приводят необдуманные решения. Мы не знаем, что именно может ответить на ваш сигнал. Или кто. — А если не ответит никто — мы просто потеряем время, — резко сказал Виталий. — А время тут и так нас убивает! — А если ответит что-то не оттуда? — Валентин сделал шаг вперёд. — Если мы привлечём внимание гостей? Или чего похуже? В комнате повисло напряжение, как перед дракой. Лев сжал кулаки. — Значит, по-вашему, лучше сидеть и ждать, пока нас будут резать по одному? — По-моему, — отчеканил Валентин, — лучше не лезть туда, где мы не понимаем правил. — Правил тут нет! — взорвался Виталий. — Есть только страх! И вы предлагаете ему подчиниться! — А ты предлагаешь сыграть в героя, — холодно ответил Валентин. — И втянуть в это всех остальных. Дэниэль нервно переводил взгляд с одного на другого, губы его дрожали. — Please, stop… — выдохнул он. — You’re scaring me more than monsters. Настя молчала, но её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она смотрела на Валентина с таким выражением, будто пыталась решить, враг он или просто трус. Лариса закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами. Сергей резко повернул голову в сторону Евгения. Его глаза блеснули — не насмешливо, а зло, почти вызывающе. — Вот, Женёк, скажи, — он ткнул пальцем в воздух, будто указывал на обвиняемого. — Идея — дерьмо? А? Ты ж у нас почти сосед с той стороны, — голос его стал вязким, ядовитым. — С гостями, считай, одной ногой чай пьёшь. Тебе-то виднее. Евгений вздрогнул. Он не сразу ответил. Его плечи напряглись, пальцы бессознательно сжались, будто он пытался удержать что-то внутри себя, рвущееся наружу. Он посмотрел на Сергея — долго, слишком долго. — Я, — начал он тихо, но замолчал. — Нашёл у кого спрашивать! — рявкнул Лев, делая шаг вперёд. Его голос резанул воздух, как нож. — Ты вообще башкой думаешь, Серёга, или у тебя там пусто? Он тебе что, эксперт по выживанию?! — А что? — огрызнулся Сергей. — Он единственный, кто хоть что-то знает о той херне, что нас жрёт! Или ты думаешь, он просто так трескается, как фарфоровая кукла? — Ещё слово — и я тебе зубы пересчитаю, — Лев сжал кулаки. — Давайте! — Сергей почти засмеялся. — Очень по-взрослому. Отличный способ решить проблему. — Помолчите хоть на минутку! — резко сказала Татьяна. Её голос не был криком, но в нём было столько боли и ярости, что спор будто ударился о стену. Она шагнула между ними, тяжело дыша, глаза блестели — не от слёз, от напряжения. — Вы слышите себя?! — продолжила она. — Мы чуть не умерли. Все. А вы сейчас ищете, на ком бы сорваться! Она повернулась к Сергею. — Ты давишь на Евгения, потому что тебе страшно, — сказала она жёстко. — А ты, — взгляд на Льва, — лезешь в драку, потому что по-другому не умеешь защищаться. Евгений наконец поднял голову. — Я не знаю, — сказал он хрипло. — Я правда не знаю, дерьмо это или нет. Но… — он сглотнул, — если ничего не делать, это место нас сломает. Всех. Слова Евгения ещё висели в воздухе, когда Лев резко дёрнулся вперёд, словно его ударили не фразой, а кулаком. — Тебя-то как сломает? — выплюнул он, почти рыча. — Ты гость! Он ткнул пальцем в сторону Евгения, не скрывая злости, будто хотел вбить эту мысль ему в грудь. — Ты не человек. Ты не застрянешь здесь так, как мы. Не будешь сходить с ума ночами, не будешь бояться каждого шороха. Так что не надо мне тут про «сломает». Евгений побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Он сделал шаг назад, будто от удара, губы дрогнули, но слов он так и не нашёл. — Хватит! — резко сказала Татьяна, почти врезаясь плечом в Льва и вставая между ним и Евгением. Она подняла на него глаза — усталые, злые, но не холодные. В них было слишком много пережитого за последние сутки, слишком много того, что не выветривается. — Послушай хотя бы кого-то наконец! — перебила она, не давая ему продолжить. — Хоть раз в жизни! Лев уже открыл рот, но она не остановилась. — Ты почти изменил моё мнение о тебе, — сказала она жёстко, но в голосе прорезалась трещина. — Почти. Он замер. Это было неожиданнее любого удара. — Я видела, кто ты, — продолжила Татьяна, понижая голос. — Там. В пещере. Когда было темно, когда было страшно, когда можно было просто… — она сжала зубы, — бросить меня и уйти. Она сделала шаг ближе. — Но ты этого не сделал. Ты вытащил меня. Ты закрыл мне рот, чтобы я не погибла. Ты тащил меня, когда мог сказать: «сама виновата». Лев смотрел на неё, нахмурившись, словно не знал, куда девать взгляд. — Поэтому будь добр, — почти прошипела она, — не порть о себе мнение снова. Не сейчас. Не так. В палате повисла тишина — тяжёлая, звенящая. Даже Сергей не вставил ни слова. Лев отвёл взгляд, стиснув челюсть. Кулаки всё ещё были сжаты, но уже не так яростно. — Блядь, — выдохнул он тихо, скорее себе, чем остальным. Евгений осторожно поднял глаза. В них было всё: боль, благодарность и страх — не меньше, чем у людей. После слов Татьяны никто не двигался несколько секунд — только тусклая лампа под потолком тихо гудела, словно нервничала вместе с ними. Лев первым нарушил тишину. Он медленно повернул голову к Валентину. В этом движении не было резкости — наоборот, оно было пугающе спокойным. Именно таким бывает человек, когда злость перестаёт кипеть и начинает резать. — Что ж, — протянул он с кривой усмешкой. — Может тогда у великого ума будет альтернатива? Он подчеркнул слова так, будто плевался ими. — А? — Лев сделал шаг вперёд, оказавшись почти вплотную к койке. — Ты же у нас самый разумный. Самый взрослый. Самый правильный. Он развёл руки, изображая насмешливый поклон. — Просвети нас, Валентин. Пока мы тут не передохли. Валентин медленно поднял взгляд. В отличие от Льва, он не вскочил, не повысил голос. Его спокойствие было тревожным — как у хирурга перед сложной операцией. — Не стоит путать возраст с всезнанием, — ровно сказал он. — И уж точно не стоит решать всё криками. — О, началось, — фыркнул Сергей. — Сейчас лекция будет. — Закрой рот, — отрезал Валентин, даже не посмотрев на него. Это прозвучало так тихо и твёрдо, что Сергей удивлённо замолчал. Валентин снова перевёл взгляд на Льва. — Альтернатива есть, — продолжил он. — Но она не понравится ни тебе, ни Виталию. — Уже интригует, — процедил Лев. — Давай, не тяни. — Мы не должны привлекать внимание, — сказал Валентин. — Ни гостей. Ни чего-то ещё. Любая радиостанция — это сигнал. И мы не знаем, кто или что может на него ответить. — Ага, — вмешался Виталий. — А сидеть и ждать, пока нас всех по очереди сожрут — это, значит, план? — Это не ожидание, — резко сказал Валентин. — Это выживание. — Красивые слова, — Лев наклонился ближе. — Только они нас пока никуда не вывели. — Потому что вы хотите быстрых решений! — голос Валентина впервые дрогнул. — А здесь за быстрые решения платят кровью. Татьяна нервно сжала руки. — Тогда что ты предлагаешь? — спросила она. — Конкретно. Валентин задержался с ответом. Он посмотрел на каждого по очереди, словно взвешивая, стоит ли вообще говорить. — Я предлагаю сначала понять, с чем мы имеем дело, — наконец сказал он. — А не кричать в пустоту в надежде, что нам ответит кто-то добрый. Лев выпрямился. — То есть, — медленно произнёс он, — альтернативы у тебя нет. — Есть, — жёстко ответил Валентин. — Она просто не укладывается в твою привычку действовать напролом. Между ними повисла напряжённая пауза — такая плотная, что её, казалось, можно было разрезать ножом. — Замечательно, — усмехнулся Лев. — Значит, либо мы рискуем, либо медленно дохнем. Выбор, как всегда, охуенный. И в этот момент стало ясно: спор только начинался. На втором этаже клиники было тише. Не спокойно — именно тише, как бывает в местах, где шум просто не решается подниматься. Споры и крики снизу долетали сюда приглушённым гулом, словно чужая жизнь билась о потолок и не могла пробиться выше. Женщина сидела на краю койки, ссутулившись, будто старалась занять как можно меньше места в этом мире. Невысокая, в тёмном свитере, который висел на ней чуть мешковато, чёрные джинсы вытянулись на коленях, синие теннисные туфли стояли ровно, параллельно — привычка человека, который всегда готов вскочить, но никогда этого не делает. Сумка через плечо была прижата к боку, словно ещё одна защита. Длинные зелёные волосы были стянуты в хвост, открывая лицо — хмурое, замкнутое, будто вырезанное из камня. Она не плакала. Не смотрела в пол. Просто сидела и ждала. Чего — даже она сама не знала. Никто не знал, что муж бил её. Никто и не спрашивал. Она всегда молчала. А он всегда был рядом. И когда рядом — правду не говорят. Даже себе. Тук. Звук был тихий, почти вежливый. Она вздрогнула и медленно подняла голову. Тук-тук. Окно. За стеклом стоял мужчина. Нет — гость. Он выглядел неправильно. Слишком аккуратный. Его улыбка была мягкой, почти заботливой, и от этого по коже пробежал холод. Он склонил голову, будто извиняясь за беспокойство, и постучал ещё раз, кончиками пальцев. Она не встала. Не подошла. Просто смотрела. — Я не хотел тебя пугать, — сказал он, и его голос каким-то образом пробрался сквозь стекло, будто ему и не нужна была щель. — Можно? Она медлила. Сердце стучало глухо, тяжело. Не открывай. Не разговаривай. Но он уже знал, что она его слышит. — Я вижу, как тебе тяжело, — продолжил гость мягко. — Ты не такая, как остальные. Не кричишь. Не споришь. Ты терпишь. Это слово ударило сильнее, чем если бы он повысил голос. Она медленно поднялась и подошла к окну. Не открыла — просто оказалась ближе. — Я могу помочь, — сказал он тише. — Правда. — …Как? — её голос был хриплым, словно она не пользовалась им годами. Улыбка гостя стала чуть шире. Но не хищной — понимающей. — Я знаю, что он делал, — сказал он. — Знаю, как ты боялась. Как ты молчала, потому что рядом всегда был он. Потому что если сказать правду — будет хуже. Её пальцы сжались в ткань свитера. — Ты не знаешь, — выдавила она. — Знаю, — перебил он мягко, без агрессии. — Лучше, чем ты думаешь. Он наклонился ближе к стеклу, и его глаза были странно тёплыми. — Здесь все кричат о спасении, — продолжил гость. — О выходе. О борьбе. Но тебе ведь не это нужно, правда? Она сглотнула. — Мне… — слово застряло. — Мне просто хочется, чтобы перестало болеть. И в этот момент он перестал выглядеть как чудовище. — Я могу это сделать, — сказал он искренне. — Ты больше никогда не будешь одна и никогда не будешь бояться его. — А цена? — спросила она почти шёпотом. Гость на мгновение замолчал. А потом пожал плечами — почти по-человечески. — Цена уже была уплачена, — ответил он. — Ты заплатила её, когда молчала. Он протянул руку к стеклу, ладонью. — Просто доверься мне. Женщина смотрела на эту руку. На своё отражение в стекле — уставшее, сломанное, злое. Снизу снова донёсся крик. Очередной спор. Агрессия. Люди, которые знали лучше. А здесь было тихо. И впервые за долгое время — её слушали. Её пальцы дрогнули. И она кивнула. Она стояла у окна слишком долго. Тишина второго этажа давила сильнее криков снизу — здесь не было свидетелей, не было чужих голосов, только её дыхание и его спокойный, терпеливый взгляд сквозь стекло. Гость не торопил. Он знал: такие решения не подгоняют. Рука дрожала, когда она коснулась задвижки. Щёлк. Звук показался оглушительным. Будто клиника вздрогнула, будто что-то в этом мире было сломано окончательно. Холодный воздух ворвался в палату, шевельнул занавеску, пробежал по коже мурашками. Она открыла окно. — Всё хорошо, — сказал он мягко. — Я здесь. Он ловко, почти бесшумно, перелез внутрь. Движения были слишком уверенными, слишком лёгкими для человека. Ноги коснулись пола — и в этот момент он закрыл окно за собой. Медленно. Аккуратно. Она не успела испугаться. Он стоял совсем близко. Его улыбка была тёплой, почти благодарной. — Видишь? — произнёс он. — Ты сделала правильный выбор. Что-то внутри неё оборвалось. Не страх — усталость. Огромная, всепоглощающая. Она шагнула к нему и обняла. Впервые за долгое время — сама. Он ответил на объятие. Его руки легли на её спину, и на короткое, обманчивое мгновение ей показалось, что всё действительно закончилось. Боль. Страх. Муж. Крики. А потом — Царап. Резкая, жгучая боль полоснула между лопаток. Не ногти — когти. Глубокие, холодные, как ржавое железо. — АА—! Она отскочила, захлёбываясь криком, споткнулась о край койки и едва устояла на ногах. Сердце билось так, что казалось — сейчас разорвёт грудную клетку. Он стоял напротив. И это был уже не он. Лицо исказилось, словно кожу тянули в разные стороны изнутри. Улыбка разорвалась, обнажив слишком много зубов — длинных, острых, не предназначенных для человеческого рта. Глаза потемнели, зрачки растеклись, и в них больше не было ни тепла, ни сочувствия. Только голод. — Я же говорил, — прошипел он, и голос треснул, стал ниже, гуще, как будто говорил сразу несколькими глотками. — Я помогу. Она попыталась закричать. Воздух застрял в горле. Он рванулся вперёд. Слишком быстро. Она даже не успела поднять руки. Не успела отступить. Не успела подумать. Удар — и её спина врезалась в стену. Что-то хрустнуло. Боль вспыхнула белым, ослепляющим светом. Он навалился, прижимая её всем весом, нечеловечески сильным, и когти снова вошли в плоть, уже глубже. — Тс-с-с... — прошептал он почти ласково. — Ты больше не будешь молчать. Крики снизу не поднялись выше потолка. Он отступил от неё не сразу. Секунды тянулись липко, как кровь на полу. Тело женщины лежало у стены в неестественной позе — словно её просто бросили, как ненужную вещь. Глаза были открыты, но в них уже не было ничего: ни страха, ни боли, ни даже удивления. Только пустота. Гость медленно выпрямился. Его грудь тяжело поднималась, будто он только что бежал — или наслаждался. С когтей капало. Тёплые капли падали на каменный пол с тихим, мерзким звуком. Он посмотрел на свои руки, слегка склонив голову, будто оценивая работу. — Слишком легко, — пробормотал он с оттенком разочарования. Лицо постепенно возвращалось в человеческое состояние. Кости под кожей перестали выпирать, челюсть щёлкнула и встала на место, зубы снова стали нормальными. Улыбка осталась — спокойная, почти вежливая. Он повернулся к окну. Подошёл к нему неторопливо, обходя лужу крови, будто не желая запачкать обувь ещё раз. Рука легла на раму, и он распахнул окно настежь. Холодный воздух ворвался в палату, унося с собой запах смерти. Снаружи, внизу, они ждали. Несколько силуэтов в тени — неподвижные, терпеливые. Их лица были подняты вверх, глаза блестели в полумраке. Они не говорили, но он чувствовал их нетерпение, как зуд под кожей. — Всё, — сказал он спокойно, высовываясь из окна. — Готово. Один из гостей наклонил голову. — Она сопротивлялась? — спросил тот мягко, почти с любопытством. Он усмехнулся. — Нет. Как и все. Сначала верят. Потом понимают. А там уже поздно. Снизу послышался тихий, довольный смешок. Кто-то облизнулся. Кто-то сделал шаг ближе к зданию. — Можно? — спросил другой голос. Гость бросил последний взгляд внутрь палаты — на неподвижное тело, на следы когтей на стене, на разорванную тишину. — Заходите, — сказал он. Они начали заходить медленно. Один за другим. Гости двигались почти церемонно, не толкаясь, не спеша. Кто-то пригибался, проходя через окно, кто-то перелезал легко, с неестественной грацией. Их движения были слишком слаженными, слишком уверенными, словно это место давно им принадлежало. Они ступали по коридору, и каждый шаг отдавался глухим ударом, будто сама клиника пыталась предупредить живых. Когти едва касались пола. Лица — спокойные, почти дружелюбные. Улыбки — слишком широкие. — Сегодня щедрый день, — произнёс кто-то. — Сколько здесь запахов. — И сколько надежд, — ответил другой. Они направились к лестнице. Вниз. На первом этаже всё ещё спорили. Голоса накладывались друг на друга, резкие, злые, усталые. — Да вы вообще слышите себя?! — Сергей попытался приподняться на койке, раздражённый. — Может, ещё флаг поднимем и помашем гостям? — Please, stop, stop! — Дэниэль схватился за голову. — You all shouting, but nobody thinking! Виталий что-то начал говорить — как всегда быстро, взахлёб, — Лариса уже открыла рот, чтобы перебить его… И тут раздались шаги. Сначала — один. Потом — второй. Потом — много. Шаги шли сверху. Медленные. Тяжёлые. Не человеческие — слишком ровные, слишком согласованные. Они катились по лестнице, как глухой барабанный бой. Разговоры оборвались одновременно. Евгений побледнел первым. Он замер, прислушался, и его зрачки расширились. — Ох, нет, — выдохнул он. — В чём дело? — спросила Татьяна, но уже знала ответ. Шаги стали ближе. Скрипнула лестница. И они увидели их. Сверху, из тени, начали выходить гости. Один. Второй. Третий. Потом ещё. И ещё. Их было слишком много. Они заполняли пространство, как тьма, стекающая вниз. Стояли на ступенях, у перил, в проходах. Улыбались. Смотрели. Изучали. Настя вжалась в койку, сжав зубы так, что побелели губы. — Нет, — прошептала она. Дэниэль машинально шагнул вперёд, закрывая её собой. — Back, please! — вырвалось у него, дрожащим голосом. Лариса почувствовала, как по спине пробежал холод, будто кто-то провёл ногтями вдоль позвоночника. — Они не должны были зайти, — прошептала она, почти сама себе. Виталий замолчал впервые за долгое время. Он просто смотрел, широко раскрыв глаза, и тихо сказал: — Значит их кто-то впустил… Лев уже держал оружие. Руки напряжены, челюсть сжата. — Назад, — процедил он. — Все за меня. Валентин побледнел, но не отступил. — Вы не можете… Один из гостей наклонил голову и улыбнулся шире. — Можем, — ответил он мягко. — Мы уже здесь. Евгений чувствовал, как внутри что-то шевелится, откликается на их присутствие. Он стиснул кулаки. — Они пришли не говорить, — сказал он тихо. — Бегите! Гости сделали шаг вперёд. Крик Сергея разорвал пространство, как выстрел. — Вы слышали, что он сказал?! — он сорвался на хрип, почти на рёв. — Бегите, мать вашу! Секунду никто не двигался. Эта секунда стоила слишком дорого. Улыбки гочтей стали шире. Кто-то тихо засмеялся — не громко, почти ласково, будто утешая. — Поздно, — протянул один из них. И тогда всё рухнуло. Люди сорвались с мест одновременно. Стулья с грохотом полетели в стороны, кто-то задел стол — он перевернулся, рассыпая медикаменты, бинты, пустые ампулы. Пол наполнился звоном и криками. — Сюда! Быстро! — закричала Татьяна, но её голос утонул в общем хаосе. Евгений рванулся к Сергею. — Я помогу, — выдохнул он, схватив его за плечо. — Давай, вставай, я… — Нет! — резко оборвал его Виталий, вцепившись в Женю за рукав. Его лицо было перекошено страхом, но голос — неожиданно твёрдый. — Настя! Сначала Настя! — Женя, — поддержал Валентин, уже наклоняясь к Сергею с другой стороны. — Мы справимся. Помоги девочке. Евгений замер на долю секунды, будто его ударили. Он посмотрел на Сергея — тот стиснул зубы, кивнул. — Иди, — прошипел он. — Живо. Настя сидела на полу, словно её прибило к нему гвоздями. Глаза широко раскрыты, дыхание сбилось, пальцы судорожно вцепились в край койки. — Эй, — Евгений опустился перед ней, почти насильно заставляя её смотреть на себя. — Слышишь меня? Настя! Она моргнула. — Я… я не могу! — Можешь, — жёстко сказал он, обхватывая её за плечи. — Сейчас. Или никогда. Где-то позади раздался глухой удар — кто-то из гостей сбросил с пути шкафчик. Смех стал громче. Настя вскрикнула, и этот крик словно сломал её. Она дёрнулась, позволила Евгению поднять себя на ноги. — Беги, — приказал он. — Не смотри назад. В это же время Дэниэль, побледневший до серости, оглядывался в панике. — Лука! — закричал он, заметив его у дальнего прохода. — Run! RUN! Он сорвался с места, почти врезаясь в стену, схватил Луку за руку и потащил за собой, не оглядываясь, не слушая протестов. — Быстрее, пожалуйста, please! — повторял он, задыхаясь. — They coming! Лариса метнулась к Виталию и Валентину, помогая им тащить Сергея. — Держи его под руку, — приказала она, неожиданно холодная. — Не давай упасть. Сергей шёл, хромая, опираясь на них, матерясь сквозь зубы. — Чёрт, давай быстрее! Гости уже были слишком близко. Их тени тянулись по полу, скользили по стенам, касались бегущих, как холодные пальцы. Лев действовал без слов. Он резко развернулся, схватил Татьяну за запястье и дёрнул к себе. — За мной, — бросил он. — Не отставай. — Лев, подожди! — попыталась она вырваться, оглядываясь. — Сейчас не время! — рявкнул он и буквально потащил её, прикрывая своим телом. Кто-то закричал позади — коротко, резко. Евгений не обернулся. Он знал: если обернётся — не побежит дальше. Они неслись по коридорам, спотыкаясь, сталкиваясь друг с другом, захлёбываясь дыханием, пока за спиной раздавался смех, шаги и голоса, обещающие, что никто из них не уйдёт просто так. Дверь вылетела наружу, ударившись о стену так, что петли жалобно взвыли. Лев вытащил Татьяну на улицу почти силой. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий гнилью и мокрой землёй. Небо было низким, давящим, будто оно тоже склонялось, чтобы посмотреть, как их будут рвать. — Беги! — прорычал Лев, не отпуская её руки. Они рванули вперёд. Гравий больно врезался в подошвы, дыхание тут же сбилось. Где-то вдали хрустнули ветки. И тогда они увидели первого. Он стоял посреди дороги, слегка наклонив голову, словно разглядывал их. Улыбка — слишком ровная, слишком широкая. — Ну здравствуй, — мягко сказал он. — Куда вы так спешите? — Влево! — Лев резко дёрнул Татьяну, и они метнулись в сторону, почти падая. Гость не побежал. Он пошёл. Медленно. Лениво. С наслаждением, как человек, который точно знает: добыча никуда не денется. — Они всегда не торопятся, — выдохнула Татьяна, голос сорвался. — Лев... — Заткнись и беги, — жёстко ответил он, оглядываясь. Из тени вышел второй. Потом третий. Они появлялись один за другим, будто улица сама их рождала: из-за домов, из-за деревьев, из проёмов между заборами. Все шли медленно. Никто не кричал. Никто не спешил. Кто-то тихо насвистывал. — Им нравится, — прошептала Татьяна. — Им нравится нас гнать! — Знаю, — бросил Лев, сжимая её руку так, что пальцы побелели. — Именно поэтому мы не остановимся. Один из гостей сделал шаг ближе, вытянул длинную руку. — Устали? — спросил он почти заботливо. — Можем сделать это быстро. Или… — он усмехнулся, — как вы захотите. Лев резко развернулся, толкнул Татьяну себе за спину. — Отвали. Гость рассмеялся. Смех был сухой, трескающийся, как ломающееся дерево. — Какой смелый. Они проскочили между двумя домами, едва не застряв. Где-то позади раздался удовлетворённый вздох, будто кто-то наслаждался их паникой. Татьяна споткнулась. Он удержал её в последний момент, почти поднял на руки и потащил дальше. — Не смей падать, блять, — процедил он. Впереди снова мелькнули фигуры. Гости не ускорялись. Они шли, как хозяева, как палачи, уверенные, что ночь длинная, а страх — сладкий. И Лев это понял. Это была не погоня. Это была охота. Дом Сергея и Евгения вынырнул из темноты внезапно, будто его вытолкнули вперёд чьи-то невидимые руки. Тусклое крыльцо, перекошенная дверь, окно с занавеской, в которой дрожал свет — убежище, хрупкое, как ложь, но единственное. — Там дом! — выдохнула Татьяна, уже почти не чувствуя ног. Лев не ответил. Он просто рванул вперёд, будто вложил в этот рывок всё, что у него осталось: злость, страх, упрямство, животную ярость против ночи. За спиной послышался смех. Тихий. Довольный. — Быстрее, — прошипел Лев. Они взлетели на крыльцо. Ключа не было — и не нужен был. Лев ударил плечом в дверь. — Открывася, мать твою! Замок поддался не сразу. Казалось, дверь сопротивлялась, будто сомневалась, стоит ли пускать живых внутрь. Ещё один удар — и она распахнулась. Они ввалились внутрь. Лев захлопнул дверь с такой силой, что стена содрогнулась. Руки дрожали, когда он нащупывал засов, щёлкнул им, затем ещё одним. Тишина ударила по ушам — глухая, звенящая, наполненная их тяжёлым дыханием. Снаружи кто-то подошёл к двери. Медленно. Очень медленно. Раздался стук. Не сильный. Почти вежливый. — Я знаю, что вы там, — произнёс знакомый голос, ласковый. — Мы можем поговорить… Лев прижался спиной к двери, словно мог удержать её одним телом. — Заткнись, — прошипел он. Шаги удалились. Только тогда он позволил себе обернуться. Татьяна стояла в двух шагах от него. Бледная, с растрёпанными волосами, грудь судорожно вздымалась. Она смотрела на него так, будто не до конца верила, что он настоящий. Что он не исчезнет. Что он не очередная иллюзия этого проклятого места. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Мир сузился до этого тесного коридора, до запаха пыли, пота и страха, до их дыханий, которые постепенно начинали совпадать. — Спасибо, — тихо сказала она. В этом слове было всё: страх, признание, боль, то, что она никогда бы не сказала при свете дня. Лев усмехнулся криво, зло, почти грубо — как человек, который боится, что если станет мягче, сломается. — Не надо второй раз благодарить, блять. Он отвёл взгляд, сжал челюсть. — Всё равно спасибо, — сказала Татьяна тише, чем прежде. Это прозвучало иначе. Не как формальность. Не как вежливость. А как признание, вырвавшееся помимо воли. Лев резко выдохнул. — Ты упрямая, — пробормотал он. — Сказал же… — Я знаю, что ты сказал, — перебила она, но без злости. — Но я скажу ещё раз. Он наконец повернулся. Их взгляды столкнулись — тяжело, почти болезненно. В его глазах плескалась ярость, не направленная на неё, а на весь этот мир. В её — усталость и что-то опасное: доверие. — Не делай из меня героя, — сказал Лев жёстко. — Я не ради красивых жестов это сделал. — Я и не говорю, что ты герой, — ответила она. Снаружи снова раздался смех. Теперь ближе. Кто-то провёл ногтями по стене дома, медленно, смакуя звук. Татьяна вздрогнула. — Сядь, — коротко сказал он. — И не подходи к окнам. — Ты командуешь даже сейчас? — попыталась она усмехнуться, но голос дрогнул. — Особенно сейчас. Она подчинилась. Опустилась на пол, сжала руки на коленях. Несколько секунд они молчали. — Лев, — тихо начала она. — М? — Если мы выберемся, — она запнулась, будто сама испугалась этой мысли. — Ты ведь не исчезнешь? Он долго молчал. Слишком долго. — Не знаю, — наконец ответил он честно. — Но сегодня — нет. Лев и Татьяна сидели на полу, прижавшись к двери всем телом, словно это была последняя граница между жизнью и тем, что ходит ночами. — А к чему вопрос? — спросил он негромко, но резко, словно боялся, что если скажет тише, слова предадут его. Татьяна не сразу ответила. Она смотрела в пол, на собственные руки — грязные, исцарапанные, всё ещё дрожащие после бега. Пальцы медленно сжались в кулаки, потом разжались. — Неважно, — сказала она наконец. — Не бери в голову. Она попыталась сказать это легко, почти небрежно, но голос её подвёл — в нём проскользнуло что-то хрупкое, неуместное в этом аду. Лев усмехнулся коротко, без радости. — Здесь нет неважных вопросов, — ответил он. — Особенно ночью. Татьяна не стала спорить. Она просто придвинулась ближе — на несколько сантиметров, почти незаметно. Их плечи соприкоснулись. Тёплое к тёплому. Живое к живому. Лев напрягся. Не от отвращения — от неожиданности. Он хотел отодвинуться, но за спиной была дверь, а за дверью — они. — Если хочешь отойти, — начала она тихо. — Сиди, — перебил он. — Так безопаснее. Она чуть улыбнулась. Этой улыбки он не видел, но почему-то почувствовал. Татьяна резко вдохнула. Лев автоматически накрыл её руку своей. Сильной, шершавой ладонью. Не утешающе — удерживающе. — Не бойся, — сказал он сквозь зубы. — Ты так говоришь, будто сам не боишься, — прошептала она. — Боюсь, — честно ответил он. — Просто злюсь сильнее. Их плечи всё ещё касались. Он чувствовал, как под её кожей бешено бьётся пульс. Она — как напряглись его мышцы, готовые сорваться в любую секунду. Лев шумно выдохнул и запрокинул голову, упираясь затылком в дверь. Дерево тихо скрипнуло, и он тут же замер, прислушиваясь. Несколько секунд — тишина. Только их дыхание. — Как же не хватает сейчас сигарет… — хрипло сказал он, не глядя на Татьяну. — После такого ебучего стресса. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого — лишь злость и усталость, перемешанные в вязкую кашу. Татьяна повернула голову и посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось резче, жёстче — тени подчёркивали скулы, морщины у рта, напряжённую линию челюсти. Он выглядел так, будто держится исключительно на упрямстве. — Ты куришь? — тихо спросила она. — Курил, — ответил он. — Потом решил, что умнее стал. Видишь, как помогло. Она тихо хмыкнула, почти беззвучно. Этот звук был таким неожиданным, что Лев повернул голову. — Сейчас бы ты первую сигарету выкурил за три затяжки, — сказала она. — Даже не почувствовал бы вкус. — Сейчас бы я её просто съел, — пробурчал он. — С фильтром. Снаружи шаги медленно удалились. Дом будто выдохнул. Лев закрыл глаза. — Вот за это, — пробормотал он, — я бы сейчас выкурил целую пачку. И не факт, что остановился бы. Она покосилась на него — краем глаза, будто между делом. — Я тебе говорила, — сказала она тихо, почти заговорщически, — что Дэниэль, помимо овощей… ещё и травку выращивает? Лев моргнул. Потом ещё раз. Медленно повернул к ней голову. — Что? — Что слышал, — невозмутимо ответила она, пожав плечами. — Маленький огородик. С любовью. Почти семейный бизнес. Он несколько секунд молчал, переваривая информацию. Потом коротко, резко выдохнул — и рассмеялся. Сухо, хрипло, но искренне, словно в нём что-то наконец треснуло. — Единственная, блять, хорошая новость за сегодня, — сказал он и прикрыл глаза ладонью. — Я думал, лучше уже не будет. — Видишь, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Мир всё ещё пытается нас не добить окончательно. — Очень старательно пытается, — фыркнул Лев. — Но без особого энтузиазма. Он опустил руку и посмотрел на неё внимательнее. В полумраке её лицо казалось мягче, чем обычно. Уставшее. — Если мы выберемся, — сказал он вдруг, тише, — я лично извинюсь перед Дэниэлем. Она приподняла бровь. — За что? — За всё, — усмехнулся он. — Особенно за то, что раньше думал, будто он просто странный. Она тихо рассмеялась, почти беззвучно, и наклонилась ближе, так что их головы оказались рядом. — Главное — дожить до момента, когда у нас вообще будет время курить что-то добровольно, — сказала она. — С тобой? — уточнил Лев, не глядя. — С тобой, — ответила она просто. Лев медленно выдохнул и позволил себе редкую роскошь: на пару секунд расслабиться. — Вот видишь, — пробормотал он, — даже конец света не может обойтись без абсурдных бонусов. *** Ночь сжималась вокруг них, как гниющая пасть, медленно и терпеливо. Улицы, ещё днём казавшиеся просто пустыми, теперь выглядели нарочно оставленными — будто кто-то расчистил пространство специально для охоты. Тени тянулись неестественно длинно, а каждый звук шагов отдавался слишком громко, слишком живо. Сергей висел между Валентином и Виталием, тяжёлый, неподатливый, будто его тело стало чужим — не своим, а одолженным у чего-то больного. Ноги волочились по земле, задевая камни и корни, и каждый такой удар отзывался в нём тупой, тошнотворной болью. — Блять, — выдохнул он сквозь сжатые зубы. — Если бы тело так не ломило, не пришлось бы таскать меня, как мешок с го— — Давай обойдёмся без благодарностей пока, — резко перебил Валентин, не оборачиваясь, но сильнее перехватывая его под руку. — Поблагодаришь, если доживём. — Оптимизм у тебя, как всегда, на высоте, — хрипло усмехнулся Сергей. — Прямо вдохновляет бороться за жизнь. Виталий шёл с другой стороны, запыхавшийся, но всё ещё не теряющий способности говорить — что уже само по себе было подозрительно. — Знаешь, Серёжа, — проговорил он, делая шаг осторожнее, — в моей практике журналиста это далеко не самый худший способ умереть. Был случай, когда… — Виталий, — прошипела Лариса, резко остановившись впереди и подняв руку. — Тихо. Справа. Все замерли. Где-то между домами, почти сливаясь с темнотой, медленно двигалась фигура. Потом вторая. Потом ещё одна. Они не спешили. Никогда не спешили. Их шаги были ленивыми, как у тех, кто точно знает — добыча никуда не денется. — Они нас видят? — шёпотом спросил Виталий. — Они нас чувствуют, — так же тихо ответила Лариса. — Но пока не уверены, стоит ли подходить. — Какие вежливые твари, — пробормотал Сергей. — Сначала приглядываются, потом рвут. — Ещё слово — и я брошу тебя первым, — процедил Валентин, хотя в голосе сквозила не злость, а усталый, сдержанный страх. Лариса двинулась дальше, почти скользя между тенями. Она оглядывалась каждые несколько шагов, указывала жестами, где свернуть, где пригнуться, где переждать. — Налево, — шептала она. — Там забор, потом кусты, только не шумите. — Отличный план, — выдохнул Сергей. — Особенно учитывая, что я сейчас звучу, как мешок костей, который тащат на помойку. — Живой мешок костей, — сказал Валентин тихо. — Пока живой. Сергей усмехнулся, криво, болезненно. — Ну хоть какая-то интрига, — прошептал он. — Интересно, дотащите или нет. Сергей хрипло выдохнул и, словно назло боли, выпрямил спину, насколько позволяли дрожащие ноги. — Впрочем, ничего меня не сломит, — бросил он с упрямой, почти злой усмешкой. — Не дождутся. Тут на глаза попался сарай. Показался он внезапно — тёмный, перекошенный, с провисшей крышей, будто он сам давно хотел лечь и не вставать. Дверь заскрипела так громко, что у Ларисы сердце ухнуло вниз. — Быстрее, — прошептала она, заталкивая их внутрь. Как только последний оказался за порогом, она захлопнула дверь и прижалась к ней всем телом, тяжело дыша. Засов с глухим стуком встал на место. — Всё! Мы в безопасности, — выдохнул Виталий и даже позволил себе улыбнуться. — Ну, относительно. — Не сглазь, — буркнул Валентин, но в его голосе тоже мелькнуло облегчение. Они помогли Сергею сползти на пол. Тот застонал, но удержался от очередной шутки. Доски под ним были холодные, влажные, пахли плесенью и старым сеном. Лариса медленно отошла от двери, осматриваясь. Внутри было темно — не просто темно, а глухо, будто свет сюда никогда не доходил и не собирался. И тогда из глубины сарая раздался голос. — …интересно, — протянул он, словно размышляя вслух. — Вы правда думали, что здесь безопасно? Виталий замер. — Вы это слышали? — прошептал он. Из тени отделилась фигура. Потом ещё одна. Потом ещё. Они выходили медленно, почти лениво, как хозяева, которым некуда спешить. Их лица были слишком ровными, слишком неподвижными. Улыбки — аккуратными, как вырезанными ножом. — Ох, блять, — выдохнул Сергей. — Назад! — резко сказала Лариса, но отступать было некуда. Гости уже окружили их. Полукруг сомкнулся, отрезая путь к двери, к стенам, к воздуху. В сарае стало тесно, будто само пространство сжалось. Валентин встал перед Сергеем, инстинктивно, как щит. — Не подходите, — сказал он твёрдо, хотя пальцы дрожали. Один из гостей наклонил голову, словно прислушиваясь к его голосу. — Как мило, — произнёс он. — Вы всё ещё пытаетесь. Виталий нервно рассмеялся — коротко, почти истерично. — Ладно, это уже не смешно. Это вообще ни разу не смешно. Лариса чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику, как будто кто-то медленно проводил по нему ногтем. Она сжала талисман в ладони так сильно, что боль стала единственным якорем к реальности. — Они не напали сразую, — прошептала она. — Они наслаждаются. Гости улыбнулись шире. И в этот момент стало ясно: сарай был не убежищем. Он был ловушкой. — Нас убьют, — выдохнул Виталий, и в его голосе впервые не осталось ни иронии, ни бравады. Только чистый, оголённый страх. Гости ответили ему одинаково. Улыбками. Тонкими, вежливыми, почти дружелюбными — от чего становилось только хуже. — Убить? — один из них тихо рассмеялся, словно услышал детскую глупость. — Нет. Убить — слишком скучно. Слишком быстро. Он сделал шаг вперёд, и остальные последовали за ним, слаженно, как хорошо отрепетированная сцена. — Кто-то из вас, кажется, сказал, что его ничего не сломит… — взгляд скользнул по лицам и остановился. — Вот он. Сергей рванулся вперёд. — Только попробуйте, твари— Но договорить он не успел. Холодные руки сомкнулись на его плечах, запястьях, шее. Не когти — пальцы. Сильные, нечеловечески цепкие. Его прижали к стене, так резко, что из лёгких выбило воздух. — Блять! — заорал он, дёргаясь, но его держали, будто он весил не больше мешка с тряпьём. Виталий попытался вырваться — ударил локтем, пнул ногой, попал. Один из гостей даже покачнулся… и тут же улыбнулся шире. — Старался, — одобрительно сказал он и сжал Виталия так, что тот захрипел. Лариса закричала. Не словами — звуком. Рванулась к Валентину, но её перехватили, развернули, прижали спиной к чужой груди. Она билась, царапалась, шептала что-то сквозь слёзы — молитву, проклятие, всё сразу. — Отпустите его... — хрипло сказала она. — Возьмите меня. Пожалуйста. — Нет, — спокойно ответили ей. — Ты будешь смотреть. Валентин всё это время молчал. Его держали отдельно. Аккуратно. Почти бережно. — Как жаль, — произнёс тот же голос. — Ты ведь действительно хотел помочь. Всегда хотел. Валентин поднял взгляд. Он был бледен, но не сломлен. Губы дрогнули — не от страха, от бессилия. — Если вы должны кого-то, — начал он, — то пусть это буду я. Только не трогайте их. Сергей дёрнулся так сильно, что у него вырвался хриплый, звериный звук. — Валя, не смей! — Тихо, — мягко сказали гости. — Вот это и есть самое интересное. Они медленно потянули Валентина вперёд. Не тащили — вели. Давая время осознать каждый шаг. — Нет… — прошептал Виталий. — Нет-нет-нет, пожалуйста, нет! Лариса зажмурилась, но один из гостей наклонился к её уху. — Смотри. Она закричала снова, сорвав голос. Сергей бился в удерживающих его руках до хруста в плечах. — Сволочи! Уёбки! Возьмите меня! — он уже не кричал, он рыдал от ярости. — Я же сказал, что меня не сломить, помните?! Ну давайте! Давайте, суки! Гости переглянулись. — О, мы обязательно до тебя доберёмся, — пообещали они. — Но начинать всегда лучше с того, кто верит, что ещё может спасти других. И все поняли: это только начало. Гости двигались медленно, нарочито неторопливо, словно смаковали каждый миг. Валентина поставили на колени. Не толкнули — заставили. Его ноги подкосились сами, будто тело уже знало, что сопротивление бессмысленно. — Не надо, — выдохнул Виталий, и в этом слове было всё: мольба, страх, ненависть к собственной беспомощности. Гости не ответили. Один из них присел перед Валентином, на уровне глаз. Улыбка была почти сочувственной. — Ты ведь врач, — сказал он тихо. — Ты знаешь, как много может выдержать человеческое тело, прежде чем сломается. Валентин поднял голову. Его губы дрожали, но взгляд оставался ясным. — Если это неизбежно, — хрипло сказал он, — сделайте это быстро. Гость наклонил голову набок, будто раздумывал. — Нет. Сергей рванулся так яростно, что удерживающие его гости едва не потеряли равновесие. — СУКИ! — сорвался его голос. — Валя, смотри на меня! Не слушай их! Смотри на меня! Лариса задыхалась от слёз. Она дёргалась, царапала руки тех, кто держал её, но пальцы скользили, будто по холодному камню. — Это моя вина… — шептала она. — Я должна была… я должна была… — Нет, — сказал Валентин, и голос его был удивительно спокойным. — Ты сделала всё, что могла. Первый удар был не сильным. Почти ласковым. Но от него Валентин вздрогнул так, будто в него ударил ток. Он застонал — тихо, сдавленно, словно не хотел доставлять им удовольствия. — Вот так, — одобрительно произнёс гость. — Дыши. Пока можешь. Они не торопились. Делали паузы. Говорили между собой о пустяках — о ночи, о том, как люди всегда надеются на чудо. Валентин вздрагивал от каждого прикосновения, от каждого слова. Его дыхание сбивалось, плечи начинали дрожать. Виталий отвернулся. Его трясло. — Я не могу — прошептал он, — я не могу на это смотреть! Но он смотрел. Сергей кричал до хрипоты. Голос срывался, превращался в сиплый вой. — Хватит! Я всё возьму назад! СЛЫШИТЕ?! Я сломался! Я уже сломался, блять! Гости улыбались. Лариса чувствовала, как в груди что-то рвётся. Она повторяла имя Валентина снова и снова, как заклинание, как последнюю попытку удержать его здесь. — Валентин, Валентин, пожалуйста… Валентин поднял на неё взгляд. Его лицо было искажено болью, но в глазах всё ещё оставалась нежность. — Прости, — прошептал он. — Я рад, что был полезен. Сергей перестал вырываться. Он смотрел, не моргая, будто если закроет глаза — всё станет окончательным. Лариса закричала — громко, пронзительно, так, будто этот крик должен был разорвать сам воздух. Гости отступили на шаг. — Видите? — спокойно сказал один из них. — Даже самых добрых можно сломать. Нужно лишь время. И они улыбнулись снова. *** Кусты сомкнулись вокруг них, словно живые. Колючие ветви цеплялись за одежду, впивались в кожу, но ни Евгений, ни Настя не издали ни звука. Они рухнули в сырой, холодный мох почти одновременно, задыхаясь, с привкусом крови во рту — от бега, от ужаса, от страха, который не успевал оформиться в мысль. Ночь ещё не наступила полностью, но свет уже был неправильным: тусклым, серо-зелёным, будто мир медленно выцветал. Из клиники доносились шаги. Медленные. Уверенные. Не суетливые — ищущие. Настя вжалась в землю, прижимая колени к груди. Её дыхание было рваным, слишком громким — ей так казалось. Она судорожно сжала рукав Евгения, будто боялась, что если отпустит, он исчезнет. — Они... — её губы дрогнули. — Они нас не найдут? Голос вышел почти беззвучным, но в этой тишине он прозвучал как крик. Евгений резко наклонился к ней, одной рукой прикрывая ей рот, другой — прижимая к себе, заставляя спрятаться глубже, в тень, в холод, в землю. Его собственное сердце билось так сильно, что он был уверен — его слышат все. — Тс, — прошептал он ей прямо в ухо. — Не дыши так. Пожалуйста. Он сам едва держался. Глаза бегали, улавливая движение между деревьями. Там, за тонкой линией кустов, кто-то был. Тени скользили, вытягивались, будто фигуры нарочно проходили ближе, чем нужно. Слышался шёпот — неразборчивый, липкий, будто кто-то говорил сразу несколькими голосами. — Я боюсь, — прошептала Настя, почти не открывая рта. — Они же улыбаются, да? Евгений сглотнул. Он видел. Конечно, видел. — Смотри на меня, — сказал он тихо, но жёстко, заставляя её поднять взгляд. — Не на них. Слышишь? Только на меня. Один из гостей прошёл совсем рядом. Настя почувствовала запах — не гниль, не кровь, а что-то чужое, пустое, как воздух в закрытой комнате. Шаги остановились. Кто-то будто склонил голову, прислушиваясь. Настя сжала глаза. Евгений задержал дыхание. Прошла секунда. Другая. Шаги двинулись дальше. Только тогда он позволил себе выдохнуть — медленно, беззвучно, будто если выдохнет слишком резко, мир снова вспомнит о них. — Мы переждём, — прошептал он. — Пока они не уйдут. Я рядом. Я никуда не денусь. Настя кивнула, судорожно, почти незаметно. Она прижалась лбом к его плечу, и на этот раз он не отстранился. В кустах было холодно. Тесно. Страшно. Евгений первым пошевелился. Медленно, осторожно, словно любое лишнее движение могло разорвать тонкую плёнку тишины. Он приподнял голову, вглядываясь между веток. Лес дышал — не ветром, а чем-то живым, настороженным. Тени вытягивались, деревья казались слишком близкими друг к другу, будто нарочно смыкались, не оставляя пути назад. — Давай, — прошептал он наконец, почти не размыкая губ. Голос был хриплым, будто каждое слово царапало горло. — Надо идти дальше. Настя вздрогнула. Она всё ещё сидела, сжавшись в комок, словно если станет меньше, её не заметят вовсе. Медленно подняла на него глаза — красные, блестящие, полные не детского ужаса. — Ты уверен? — спросила она. В этом вопросе было всё сразу: страх, недоверие, мольба и усталость. — Может, переждём ещё? Евгений на секунду замолчал. Он посмотрел не на лес — на неё. На дрожащие пальцы, на грязь на коленях, на то, как она изо всех сил старается не заплакать. Внутри у него что-то болезненно сжалось. — Поверь, — сказал он тише, но твёрже. В голосе появилась странная уверенность, почти чужая ему самому. — Я знаю, что делать. Настя нахмурилась. — Откуда? — шёпот сорвался, стал резче. — Ты же сам говорил, что сам не понимаешь это место. Евгений медленно выпрямился, оставаясь на корточках. В этот момент он выглядел иначе: не потерянным, не испуганным — собранным, напряжённым, как натянутая струна. — Я не понимаю место, — ответил он. — Но я понимаю их. И понимаю, как они думают. Он протянул ей руку. Где-то вдалеке послышался тихий смешок. Не громкий — почти ласковый. Лес будто отозвался эхом. Настя сглотнула и всё же вложила свою ладонь в его. Холодную. Дрожащую. — Если ты врёшь, — прошептала она. — Тогда я буду первым, — ответил он без пафоса. — Хорошо? Она кивнула. Медленно. И встала. Они двинулись дальше — пригнувшись, осторожно, стараясь не ломать ветки. Каждый шаг отдавался в ушах глухим ударом, будто лес считал их шаги. И где-то совсем рядом кто-то всё ещё улыбался, терпеливо ожидая ошибки. Евгений шёл первым. Он ставил ногу не просто осторожно — осознанно. Сначала взгляд, потом напряжённое ожидание, и лишь затем — перенос веса. Ветки под ногами не трещали. Не хрустели. Будто сами боялись выдать их. Листья, на которые он наступал, не шелестели, а словно втягивали звук внутрь себя, глушили его. Настя шла следом, почти вжимаясь в его спину. Она повторяла каждое движение, дышала в такт, старалась даже не моргать лишний раз. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышно за километр. — Тишес — одними губами прошептала она, хотя вокруг и так стояла мёртвая тишина. Евгений не обернулся, лишь слегка поднял руку — знак остановиться. Он замер, прислушиваясь. В этот момент тишина стала невыносимой, давящей, будто кто-то накрыл их колпаком. Где-то вдалеке послышалось движение — не шаги, нет. Что-то скользящее, ленивое, словно хищник не спешил, потому что знал: добыча никуда не денется. Настя задержала дыхание. В горле запекло, в ушах зашумело. Она почувствовала, как по спине медленно стекает холодный пот. — Они рядом? — почти беззвучно спросила она. Евгений чуть наклонил голову, прислушиваясь ещё раз, и так же тихо ответил: — Они всегда рядом. Он сделал шаг. Потом ещё один. Ни звука. Ни шороха. Казалось, даже земля под ними смирилась и позволяла идти, не выдавая. На глазах возник домик. Тёмное, перекошенное пятно среди деревьев, словно лес в какой-то момент выплюнул его наружу. Маленький, приземистый, вросший в землю по самые окна, он больше напоминал укрытие зверя, чем жилище человека. Потемневшие от времени брёвна были исцарапаны, дверь перекошена, а крыша просела, будто дом давно устал держать на себе собственное существование. Евгений остановился резко, подняв руку. — Сюда, — прошептал он. Голос сорвался, но он тут же сжал зубы, словно выругался про себя. Они подбежали к двери, стараясь не шуметь, но петля всё равно тихо, мерзко скрипнула, как будто нарочно. Настя вздрогнула всем телом. — Быстрее, — выдохнула она. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то затхлым, почти сладковатым — запахом заброшенности и долгого одиночества. Пол был усыпан сухими иголками и мусором, в углу стоял покосившийся стол, рядом — узкая лавка. На стене висели ржавые крюки и обрывки верёвок, назначение которых лучше было не додумывать. Евгений тихо прикрыл дверь и навалился на неё плечом, прислушиваясь. Снаружи лес жил своей ночной жизнью — слишком спокойной, слишком внимательной. Настя дрожащими руками полезла в рюкзак. Пальцы не слушались, путались, словно сами боялись того, что она собиралась сделать. Она вытащила талисман — грубый, сделанный из палок и нитей. Сердце колотилось так, что она боялась — его услышат. Она подскочила к стене, встала на цыпочки и быстро, почти судорожно повесила талисман над дверью. Он качнулся, слегка стукнувшись о бревно, и этот звук показался оглушительным. Настя замерла. Прошла секунда. Другая. Ничего. Она медленно выдохнула, будто до этого вообще не дышала, и сползла по стене, прижимаясь спиной к холодному дереву. — Дерьмо, — прошептала она, срывающимся голосом. Евгений обернулся к ней. В полумраке его чёрные глаза казались ещё глубже, ещё пустее, чем обычно. — Работает? — спросил он тихо. Настя кивнула, но уверенности в этом жесте было меньше, чем хотелось. — Должно, — добавила она после паузы. — Если они не… если они не решат по-другому. Снаружи что-то прошло мимо домика. Медленно. Тяжело. Слишком близко. Они оба замерли. Домик стоял, затаив дыхание вместе с ними. И если талисман и правда что-то значил, то это была их последняя, хрупкая надежда в лесу, который никогда не забывал добычу. Настя дёрнулась, затем фыркнула — нервно, почти зло, будто устала бояться. — Спасибо, что спас, — сказала она внезапно, не поднимая глаз. — Я даже,— она запнулась, словно подбирала нужное, самое обидное слово, — меньше стала тебя ненавидеть. Евгений медленно повернул к ней голову. Его брови приподнялись едва заметно — редчайшее проявление эмоций. — Это, — он прочистил горло, — это хорошо? Настя наконец посмотрела на него. В её взгляде всё ещё сидела тревога, страх, усталость, но поверх всего этого — искорка чего-то живого, почти насмешливого. — Для тебя? — хмыкнула она. — Огромный прогресс. Обычно я ненавижу людей до конца. Он на секунду задумался, потом едва заметно дёрнул уголком губ — не улыбка, но её призрак. — Рад, что не оказался в списке «безвозвратно», — пробормотал он. Настя усмехнулась, коротко и криво. — Пока что. Талисман над дверью тихо покачнулся, будто соглашаясь. А в этой крошечной передышке, среди ужаса и лесной тьмы, их неловкий, колючий юмор звучал почти как роскошь. Настя прищурилась, скосила взгляд на Евгения и добавила, как бы между делом, с той самой подростковой дерзостью, за которой пряталась усталость: — Хотя ты же не человек. Тогда нет, — сказала она, пожав плечом. — Людей я всё ещё ненавижу. Евгений медленно вдохнул. Его пальцы на мгновение сжались, потом разжались. Он посмотрел на неё — внимательно, почти изучающе, будто пытался понять, шутка это или очередной укол, за которым скрывается страх. — Логично, — наконец сказал он тихо. — С учётом статистики. Настя фыркнула, прикрыв рот ладонью, чтобы не вырвался лишний звук. — Вот видишь, — прошептала она. — Даже не споришь. Подозрительно адекватно для… — она замялась, подбирая слово, — гостя. — Я стараюсь не разочаровывать, — ответил он так же тихо. Настя сидела, подтянув колени, и ковыряла ногтем облупившуюся краску на лавке. Евгений — напротив, слишком прямо, будто боялся занять лишнее место в мире. Тишина тянулась, скрипела, но на этот раз Настя не выдержала первой. — Слушай, — она не подняла на него взгляд. — А у тебя лицо всегда такое? Он моргнул. Медленно. — Какое? — Ну, — она махнула рукой, — как будто ты сейчас либо скажешь что-то очень умное, либо перегрызёшь мне горло. Без обид. Уголок его губ дрогнул. Почти незаметно. — Это прогресс, — тихо сказал он. — Обычно выбирают второй вариант. Настя усмехнулась, но тут же снова посерьёзнела. — Ты правда ничего не чувствуешь? Или просто делаешь вид? Он задумался. Долго. Слишком долго для обычного человека — и это сразу бросалось в глаза. — Чувствую, — наконец ответил Евгений. — Просто показывать сложно. Непривычно. А если пытаюсь, — он пожал плечами, — плохо заканчивается. — Ага, — хмыкнула Настя. Она подняла на него глаза. В них не было насмешки — только усталость и что-то острое, колючее. — Я людям не доверяю, — сказала она резко, будто выстрелила. — Не потому что модно быть злой. А потому что, когда доверяешь, они пользуются. Он кивнул. Без удивления. — Тебя били, — сказал он спокойно. Не как вопрос. Настя напряглась. Потом фыркнула. — Ну вот, — пробормотала она. — Даже не человек, а всё понял быстрее остальных. — Я замечаю детали, — тихо ответил он. — Это часть проблемы. Она помолчала, потом выдохнула, резко и зло: — Когда ты постоянно ждёшь удара, ты либо учишься кусаться первым, либо становишься мебелью. Я выбрала первое. — Разумно, — сказал Евгений. — Я выбрал второе. А потом понял, что мебель тоже ломают. Настя невольно усмехнулась. — Дерьмовая философия, но жизненно. Потом Настя тихо добавила, уже без колкостей: — Знаешь, если у тебя лицо — маска, то у меня — броня. Так что не обольщайся. Я не стала добрее. — Я и не рассчитывал, — ответил он. — Но спасибо, что сказала. Она посмотрела на него боковым взглядом. — За что? — За честность, — сказал он и, после паузы, добавил с сухим, почти мёртвым юмором: — У нас за неё редко убивают сразу. Настя фыркнула, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко. — Отлично, — прошептала она. — Значит, мы пока живы. Это уже неплохой старт. Настя опустила голову, плечи её дрогнули, и вся её привычная резкость словно дала трещину, рассыпалась на что-то слишком человеческое. — Зря ты про смерть напомнил… — сказала она негромко, почти виновато, будто извинялась за собственные чувства. — Я Алёну вспомнила. Имя упало между ними, как что-то хрупкое и разбившееся. Евгений напрягся мгновенно. Не резко — наоборот, слишком тихо. Его пальцы сжались, ногти впились в ладони. Лицо осталось прежним, почти неподвижным, той самой маской, о которой он говорил. Но внутри что-то дёрнулось, с силой, от которой перехватило дыхание. Алёна. Он видел её слишком ясно. Тепло её дыхания. Близость, к которой он не был готов. Тот миг, когда всё внутри него щёлкнуло — древнее, чужое, голодное. Инстинкт, не выбор. Ошибка, которой нельзя было отменить. — Я скучаю, — добавила Настя и наконец позволила голосу дрогнуть. — Она была странная, но подругой. Не боялась быть доброй. Даже здесь. Она уткнулась лбом в колени, спрятав лицо, словно боялась, что слёзы выдадут её слабость. Евгений смотрел на неё и чувствовал, как вина медленно, неотвратимо поднимается внутри, сдавливая грудь. Хотелось сказать что-нибудь — что угодно, лишь бы заполнить эту паузу. Но язык словно одеревенел. — Ты, — начал он и осёкся. Любое слово казалось ложью. Любое утешение — кощунством. — Она часто улыбалась, — продолжала Настя, не поднимая головы. — Даже когда было страшно. Я думала, такие тут долго не живут, но всё равно надеялась. Он закрыл глаза на секунду. Всего на секунду — больше он себе не позволял. — Память, — тихо сказал он, подбирая слова с мучительной осторожностью, — иногда больнее, чем страх. Потому что страх проходит. А память — нет. Настя кивнула, будто это подтверждало её собственные мысли. — Да, — выдохнула она. — Вот именно. Он хотел сказать: прости. Хотел сказать: это я. Хотел закричать, разорвать эту маску, сознаться, пусть даже это означало бы конец. Но он молчал. Потому что знал: правда убьёт её быстрее любого гостя. И потому что иногда молчание — тоже форма наказания. Евгений уже начал думать, что она больше ничего не скажет, как вдруг она выпрямилась и резко, почти упрямо вскинула подбородок. — Наверно, ты посчитаешь меня сумасшедшей, — сказала она без привычной колкости. Голос был ровный, но в этом ровном звучании пряталась усталость, накопленная за слишком короткую жизнь. — Но мне кажется, что её убил Сергей. Слова упали между ними глухо, как камень в колодец. Евгений медленно повернул голову. Он не перебивал — он вообще боялся пошевелиться, будто любое движение могло разрушить тонкую нить, на которой держалась эта исповедь. — И знаешь что? — продолжила она, глядя куда-то в пол, а не на Евгения. — Он слишком быстро перестал спрашивать. Слишком быстро смирился. Как будто уже знал ответ. Тишина снова навалилась тяжёлым покрывалом. — За это я его на дух не перевариваю, — добавила она тише. — Даже раньше не переваривала, а теперь вообще. Евгений чувствовал, как внутри всё медленно холодеет. Его дыхание стало осторожным, выверенным, словно он шёл по тонкому льду. Он смотрел на Настю и понимал: её версия была логичной. Человечной. Удобной для боли. И смертельно далёкой от правды. — Ты правда так думаешь? — спросил он наконец. Голос вышел глухим, почти чужим. Настя кивнула. — Да. И, может, я ошибаюсь. Может, это просто злость. Или горе. — Она пожала плечами. — Но внутри всё орёт, что он что-то скрывает. Она наконец посмотрела на него — внимательно, испытующе, будто искала подтверждение своим мыслям в его лице. — Ты ведь чувствуешь, когда люди врут, да? — спросила она неожиданно. — Ты же другой. Вопрос повис в воздухе, опасный, острый. Евгений отвёл взгляд. — Иногда, — ответил он уклончиво. Он не солгал. Он просто не сказал всего. Потому что в этот момент интрига была не в том, кто убил Алёну, а в том, когда правда перестанет быть тайной — и кто не переживёт этого момента. Евгений поднял глаза и посмотрел на неё — не резко, не прямо, а так, будто проверял, выдержит ли взгляд. — А что бы ты сделала, — наконец спросил он тихо, почти шёпотом, — если бы узнала, кто это сделал? Настя вздрогнула. Вопрос прозвучал слишком просто. Слишком ровно. И от этого стал страшнее. — Я… — она осеклась, нахмурилась. — Не знаю. Она отвела взгляд, прикусила губу. Пальцы сами нашли край рукава и сжали ткань, будто та могла удержать мысли на месте. — Наверно, — медленно начала она, — я бы хотела, чтобы он понял, что сделал. По-настоящему понял. Не оправдывался. Не прятался. А просто посмотрел мне в глаза. Она усмехнулась — без злости, без насмешки. С усталостью. — А если бы он сказал, что это было случайно, — Настя пожала плечами. — Я не знаю, смогла бы я это принять или нет. Иногда случайность — худшее оправдание. Она снова посмотрела на Евгения. Внимательно. Слишком внимательно. — А ты почему спрашиваешь? — тихо добавила она. — Это ведь не просто так, да? Внутри него всё сжалось. Вопрос ударил точно в цель, хотя она не знала, куда бьёт. — Просто, — он запнулся. Слово не находилось. — Просто хотел понять, что для тебя важнее. Наказание… или правда. Настя задумалась. Долго. Слишком долго для такого вопроса. — Правда, — сказала она наконец. — Даже если она сделает больнее. Потому что жить рядом с ложью — это как быть всё время настороже. Устаёшь. Ломаешься. Она помолчала и добавила уже тише: — А некоторые ломаются так, что потом уже не собрать. Евгений закрыл глаза всего на секунду. — Понятно, — выдохнул он. Настя не заметила, как его голос дрогнул. А если и заметила — ещё не поняла, почему. Евгений медленно поднял голову. Его лицо — привычная маска — дрогнуло, словно треснувший лёд. Он больше не прятался. — Это не Сергей сделал, — сказал он глухо. Настя резко посмотрела на него. Взгляд был острым, недоверчивым, почти злым — как у загнанного зверя. — Что? — выдохнула она. — О чём ты вообще? Он сглотнул. Пауза затянулась, и в этой паузе было слишком много всего: крики клиники, цепи, шкатулка, чужие улыбки, вкус страха. — Это я, — произнёс он наконец. — Прости. Я убил Алёну. Слова прозвучали ровно, почти спокойно. От этого стало только хуже. Настя сначала не поняла. Она моргнула. Потом ещё раз. Будто ожидала, что домик исчезнет, что это окажется кошмаром, очередной издёвкой этого места. — Ты... — её голос сорвался. — Ты что сказал? Он посмотрел прямо на неё. Впервые — без уклонений. — Я не хотел, — поспешно добавил он, словно это могло что-то исправить. — Это было случайно. Она поцеловала меня. А во мне… что-то проснулось. Инстинкт. Я не смог остановиться. Я не контролировал себя. Настя медленно поднялась на ноги. Шаг назад. Ещё один. Она упёрлась спиной в стену, будто ей не хватало воздуха. — Ты врёшь, — прошептала она. — Ты просто врёшь. Ты же всё это время… — Я молчал, — тихо сказал Евгений. — Потому что если бы сказал раньше — ты бы не убежала со мной. Ты бы не доверилась. Ты бы умерла сегодня ночью. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, ногти впились в ладони. — Я ненавидела Сергея, — сказала она с пустой, сломанной улыбкой. — Я каждый день думала, что он — чудовище. А ты всё это время был рядом. Она посмотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней стоял не человек, не гость — а что-то чужое, страшное и до боли знакомое. — Почему ты сказал сейчас? — спросила она. — Почему не молчал дальше? Он опустил глаза. — Потому что ты сказала, что правда важнее, — ответил он. — И потому что я больше не могу смотреть, как ты живёшь с ненавистью не к тому. Настя медленно сползла по стене и села на пол. — Я скучаю по ней, — сказала она почти беззвучно. — Каждый день. Евгений не подошёл. Не посмел. — Я знаю, — прошептал он. — И я буду ненавидеть себя за это столько, сколько потребуется. Даже если ты решишь, что я не заслуживаю жить. Она закрыла лицо руками. Плечи вздрогнули. — Ненавижу! — сорвалось у Насти так резко, что слово ударилось о брёвна и отскочило обратно. — Ненавижу тебя! Она вскочила на ноги, почти спотыкаясь, будто тело не поспевало за яростью. Лицо было мокрым, глаза горели — не слезами, а чем-то куда страшнее. — Я тебе доверилась! — крикнула она и ударила его в грудь. Кулак глухо стукнулся о ткань куртки. Удар был слабый. Детский. Такой, который не ломает кости — только надежды. — Ты понимаешь?! — ещё удар. — Я верила тебе! Евгений даже не пошевелился. Не отступил, не поднял рук. Стоял, как приговорённый, принимая каждый удар так, будто именно этого и ждал. — Лучше бы я ничего не знала! — её голос сорвался на хрип. — Лучше бы ты молчал! Лучше бы… Она снова ударила его — в плечо, в грудь, куда попадёт. Удары были беспорядочные, злые, но бессильные. В них было больше отчаяния, чем силы. — Ты козёл! — выкрикнула она, почти всхлипывая. — Ты чёртов, ебаный козёл! Её руки дрожали. С каждым ударом — всё сильнее, пока в какой-то момент она просто ударила воздух, потому что сил больше не осталось. Настя замерла, тяжело дыша, а потом уткнулась лбом ему в грудь — не как в объятие, а как в стену. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, уже тише. — Я не знаю, как теперь с этим жить. Евгений осторожно, почти незаметно вдохнул. Его голос был хриплым, надломленным. — Ты имеешь право, — сказал он. — На ненависть. На боль. На всё. Он опустился на колени, чтобы быть ниже неё — не защищаясь, а признавая вину. — Я не прошу прощения, — добавил он. — Потому что знаю — его недостаточно. Я просто не хотел, чтобы ты жила во лжи. Настя резко оттолкнула его. — А теперь что?! — закричала она. — Думаешь, правда меня спасёт?! Думаешь, мне легче?! Она отошла на шаг, вжавшись спиной в стол. Глаза метались, будто искали выход, которого не существовало. — Это место и так забирает у нас всё, — прошептала она. — А ты забрал у меня последнее. Евгений смотрел на неё снизу вверх — не как на жертву, а как на судью. — Если захочешь, чтобы я ушёл, — пауза. — Я уйду. Он замолчал. Настя стояла, дрожа, с сжатыми кулаками, и в её взгляде смешались ненависть, боль и что-то ещё — страшное, потому что неопределённое. Слова сорвались с её губ, как плевок — злой, отчаянный, последний. — Ты такой же гость, как и они! Эта фраза повисла в домике, тяжелее дыма, тяжелее тьмы. Она не просто ранила — она перечеркнула всё, что было между ними за эти короткие часы доверия, страха и странного, хрупкого покоя. Евгений вздрогнул, будто его ударили не кулаком, а чем-то острым, направленным точно в самое уязвимое место. Лицо его на мгновение дрогнуло — маска дала трещину. Но он не успел ничего сказать. Настя уже рванулась к двери. — Настя, стой! — вырвалось у него слишком поздно. Она сорвала талисман с гвоздя — он глухо стукнулся о стену и повис криво, бесполезный, — и толкнула дверь плечом. Та скрипнула, будто предупреждая. Будто умоляя. — Настя! — Евгений шагнул следом, но она уже выбежала. Её силуэт мелькнул между деревьями — тонкий, отчаянный, слишком живой для этого места. Глупо. Безрассудно. Смертельно. Ночь была полна гостей. Евгений выскочил на порог и замер. Тьма сомкнулась вокруг Насти, словно вода вокруг тонущего. Он больше не видел её — только слышал, как ломаются под ногами ветки, как сбивается дыхание, как страх делает шаги громче, чем они должны быть. — Чёрт, — прошептал он. Он знал. Знал, что она права — и всё же нет. Что ночь не простит ей этой ошибки. Евгений всё-таки сорвался с места. Он выбежал из домика и почти сразу понял страшную вещь: он не знал, куда она побежала. Лес был одинаков со всех сторон — чёрные стволы, спутанные ветви, тьма, в которой терялось направление, как память после удара. Настя исчезла, будто её и не было — лишь рваный след паники, растворившийся в ночи. — Настя, — выдохнул он в пустоту. Ответа не было. Только лес. И они — где-то рядом. Сердце билось тяжело, глухо, словно пыталось проломить грудную клетку изнутри. Каждая секунда промедления могла стоить ей жизни. Он знал это слишком хорошо. Он чувствовал это. Евгений остановился, сжал пальцы в кулаки до боли и прошептал, почти с ненавистью к себе: — Я не хотел этого делать, но придётся. Во благо. Слова дались ему тяжело. Потому что за ними следовало то, от чего он всю дорогу бежал. То, что он пытался задавить, спрятать, притвориться, будто этого не существует. Он закрыл глаза. И отпустил. Мир изменился мгновенно. Запахи ударили в него волной — резкой, болезненно чёткой. Влажная земля, старая хвоя, гниющая листва… страх. Человеческий страх был особенно отчётливым — острым, кислым, дрожащим, как натянутая струна. Настя. Её след был здесь. Не далеко. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, оставляя за собой дорожку паники и боли. Он видел её теперь не глазами — телом. Нервами. Инстинктами, которые больше не спрашивали разрешения. Евгений резко развернулся и сорвался с места. Он бежал быстрее, чем раньше. Тише. Точнее. Ветки больше не били по лицу — он уклонялся от них почти автоматически. Ноги сами находили путь, тело двигалось так, будто всегда знало, как это делается. Но вместе со скоростью пришёл ужас. Потому что он чувствовал не только её. В лесу были другие следы. Холодные. Пустые. Чужие. Гости тоже учуяли добычу. — Держись, — прошептал он, уже не зная, слышит ли она. — Пожалуйста, держись. Евгений ускорился ещё сильнее, почти рыча от отчаяния. Он бежал не как человек. И не как гость. Он бежал как тот, кто опоздал однажды — и больше не собирался позволить этому случиться снова. Настя бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, рвали рукава, но она почти не чувствовала боли. Лёгкие горели, ноги подкашивались, в горле стоял солёный вкус слёз и железа — она даже не помнила, когда начала плакать. Мысли рассыпались, как стекло под ногами: беги, беги, беги, лишь бы подальше от него, от слов, от правды, которую нельзя было вернуть обратно. Она не думала о гостях. Или думала, но где-то очень глубоко, так глубоко, что это уже не имело значения. А если и убьют — что тогда? Мысль мелькнула и не напугала. Это было страшнее любого крика. — Всё равно… — выдохнула она в темноту, сама не зная, кому говорит. — Всё равно! Лес вдруг начал редеть. Деревья отступили, словно неохотно, и Настя почти вывалилась на открытую площадку, резко остановившись, чтобы не упасть. Перед ней были руины. Она моргнула, не сразу поверив глазам. Камни. Сложенные не хаотично, а с упрямым, забытым смыслом. Обломки стен, полуразрушенные колонны, уходящие в землю, будто кто-то вдавил их силой сверху. Местами из трещин рос мох, тянулись тонкие корни, словно лес пытался задушить это место, стереть его из памяти. — Что за… — прошептала Настя. Голос прозвучал слишком громко. Она вздрогнула и замолчала, прислушиваясь. Тишина здесь была другой. Плотной. Ненормальной. Даже насекомые будто обходили это место стороной. Она сделала шаг вперёд. Под ногами хрустнул мелкий камень, и этот звук эхом разошёлся между развалин, будто место отозвалось. Настя сглотнула, но не остановилась. Любопытство — или отчаяние — тянуло сильнее страха. Она провела рукой по холодному камню. Поверхность была шероховатой, с вырезанными линиями — не буквами, но знаками. Смутно знакомыми. Слишком знакомыми. — Я это где-то видела, — прошептала она, хмурясь. В центре руин находилось что-то вроде круга — основание, выложенное плитами, частично ушедшими под землю. Одна из плит была треснувшей, будто по ней когда-то ударили с огромной силой. На другой — тёмное пятно, которое не смывал ни дождь, ни время. Настя резко отдёрнула руку. — Фу! Её снова накрыло ощущение, что за ней наблюдают. Не из леса — отсюда. Из самих камней. Как будто руины не были пустыми, как будто они помнили. Она сделала ещё шаг, затем ещё один, осторожно, на цыпочках, словно боялась разбудить что-то спящее. — Это дом? — спросила она у пустоты. — Или храм? Ответа не последовало. Но воздух вокруг словно стал холоднее. Настя обхватила себя руками, внезапно осознав, как сильно дрожит. От холода. От усталости. От всего сразу. — Мне всё равно, — прошептала она, почти упрямо. — Слышишь? Мне уже всё равно. Но даже произнося эти слова, она понимала: если бы ей действительно было всё равно, она бы не осматривалась так лихорадочно, не замирала при каждом шорохе, не искала глазами укрытие. Руины молчали. Настя шагнула под арку — и мир сломался. Не исчез, не потух, не погас медленно, а именно сломался, будто кто-то резко выдернул вилку из розетки. Свет оборвался на полушаге. Воздух стал плотным, вязким, как мокрая ткань, наброшенная на лицо. — Что за хрень?! — она резко остановилась, вытянув руки вперёд, в пустоту. — Эй! Не смешно! Где я?! Голос ударился о тьму и умер, не вернув эха. Ответом было ничто. Ни шороха. Ни дыхания. Ни привычного лесного фона. Даже собственного сердца она сначала не слышала — будто оно на мгновение забыло, что должно биться. — Алё? — уже тише, с надломом. — Это не смешно… Паника подступила резко, горячей волной, сжала грудь. Настя зажмурилась, потом снова открыла глаза, но вокруг по-прежнему была кромешная тьма. Такая, что казалась живой. Давящей. Смотрящей в ответ. Она сглотнула. Спокойно. Просто, спокойно. Прошло несколько секунд. Или минут. В этом месте время вело себя странно — тянулось, растягивалось, теряло форму. Постепенно, очень медленно, тьма начала расступаться. Не исчезать — нет. Глаза просто привыкали. И тогда она увидела. Каменные стены. Низкий потолок. Потёки сырости, тёмные пятна, похожие на старую плесень или нечто похуже. Пол неровный, холодный, под ногами мелкий щебень и пыль. — Это, — она огляделась, — подвал? Голос дрожал. Не от холода — от осознания. — Меня переместило сюда? — Настя нервно усмехнулась, но смех вышел рваным, почти истеричным. — Но как? Блять… Она сделала шаг. Камешек под кроссовкой хрустнул слишком громко. Настя вздрогнула и замерла, задержав дыхание, ожидая, что из темноты сейчас что-то ответит. Шаги. Дыхание. Смех гостей. Ничего. — Отлично, — прошептала она. — Просто охуенно. Она двинулась вперёд медленно, почти на ощупь, ладонью скользя по стене. Камень был холодный, неровный, местами с выщербинами, будто стены старше, чем должны быть. Слишком старые. Не как клиника. Не как дома в городке. С каждым шагом внутри росло ощущение неправильности. Здесь пахло пылью, сыростью и чем-то затхлым, как в местах, где долго лежали забытые вещи. Или люди. — Не наткнуться бы, — прошептала Настя, сама себе. — Пожалуйста. Она шла вперёд, осторожно, почти крадучись, когда тишину вдруг разорвал крик. — КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! Голос был сорванным, хриплым, таким, будто горло уже давно кричало и стерлось до боли. Он ударил по нервам, пробрался под кожу, заставив сердце дёрнуться. — ПРОШУ! Настя резко остановилась. Дыхание перехватило. Этот голос. Он был слишком знакомым. — …Сергей? — нахмурилась она, почти не веря себе. Ответа не последовало, но вместо него — ещё один крик, уже ближе, уже отчаяннее: — Я НЕ ХОЧУ СДОХНУТЬ ТУТ, МАТЬ ВАШУ! В груди что-то сжалось, будто холодными пальцами. — Чёрт, — прошептала Настя и пошла вперёд быстрее, забыв про осторожность. И тут раздался другой голос. Сухой. Старческий. Уставший, но удивительно ясный. — Неужели… живой человек… Настя резко свернула за угол — и вышла в более широкое помещение. Тусклый свет, будто просачивавшийся сверху, выхватывал из темноты фигуру старика, прикованного к каменной стене. Ржавые цепи тянулись от его запястий, уходя в кладку. Он был худ, измождён, лицо испещрено морщинами, но глаза — слишком живые для того, кто должен был давно сломаться. Он посмотрел прямо на неё. И улыбнулся. — Ох, Настя, — хрипло сказал он. — Наконец-то ты тут. У девочки внутри всё оборвалось. — Вы меня знаете? — голос дрогнул, она сделала шаг назад. Старик покачал головой. — Нет времени объяснять. Он кивнул в сторону — и Настя только сейчас заметила колодец. Чёрный провал в полу, откуда тянуло холодом и сыростью. — Брось ему верёвку. — Ему? — Настя сглотнула. Из колодца тут же донёсся голос Сергея, уже ближе, уже отчаяннее: — Эй! Я согласен! Помо— Она не дала ему договорить. Настя схватила верёвку, лежавшую на полу — грубую, старую, шершавую, будто её ждали именно здесь. Подбежала к краю колодца и бросила вниз, быстро, почти автоматически. Руки дрожали, когда она закрепляла конец, завязывая узел так крепко, как только могла. Старик резко заговорил, уже жёстко, без прежней мягкости: — А теперь иди. Настя обернулась. — Что? — Времени мало, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Беги. — Но Сергей, вы… — Беги, Настя. В его голосе было нечто такое, что спорить стало невозможно. Не просьба. Не приказ. Приговор времени. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. И побежала. Коридор снова сомкнулся вокруг неё. Камни мелькали, воздух резал лёгкие, ноги скользили по пыли, но Настя бежала, не оглядываясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Лёгкие горели, сердце билось где-то в горле, мысли путались, цепляясь друг за друга, как рваные обрывки сна. — Что за нахрен вообще происходит?.. — прошептала она в пустоту. — Кто этот старик? Ответа, разумеется, не было. Она даже не успела толком испугаться новой тишины — моргнула. Мир сломался. Каменные стены подвала исчезли, будто их никогда и не было. Воздух стал сырым, тяжёлым, пахнущим землёй и плесенью. Над головой нависали неровные своды, из трещин сочилась вода, капая с глухим, размеренным звуком. Это уже была пещера. — Это место окончательно заставит меня ебануться… — выдохнула Настя, озираясь. Голос её утонул в эхе. И тут она услышала другой голос. Женский. Хрипловатый, уставший, до боли знакомый. — Почему ты решил меня спасать? Настя вздрогнула. — Татьяна? — беззвучно шевельнулись её губы. Из темноты выступили фигуры — не как призраки, а как сцена, разыгрываемая перед ней. Они были реальны, слишком реальны, и в то же время не здесь. Настя это поняла сразу: её не существовало для них. — Ты это серьёзно сейчас? — ответил мужской голос. Грубый, низкий. — Это был Лев. Татьяна стояла, прижимая руки к груди, будто ей было холодно, хотя в пещере царила душная тяжесть. — Ты сам сказал, — она сглотнула, и этот звук резанул тишину. — Пьяная. Глупая. Полезла куда не надо. Она подняла на него глаза. — Я бы поняла… если бы ты ушёл. Лев усмехнулся. Коротко. Жёстко. В этом звуке не было ни капли веселья. — Поняла бы? — он наклонил голову. — Ты думаешь, я чудовище? Настя поморщилась, будто от неприятного запаха. — Фу, — прошептала она себе под нос. — Что между этими двумя? Ответа снова не последовало. Мир дёрнулся. — Кто бы, блять, сомневался, — выдохнула Настя, даже не удивившись. Её снова вырвало из пространства — резко, болезненно, будто за шиворот. Теперь это был дом. Тусклый, знакомый, пропитанный застоявшимся воздухом и тревогой. Настя инстинктивно шагнула в сторону и спряталась за дверной проём, прижавшись спиной к стене. Она увидела Татьяну. И сердце неприятно сжалось. Та выглядела плохо. Нет — хуже. Щёки впали, кожа потускнела, под глазами залегли глубокие тени. Она была слишком худой, будто что-то медленно, день за днём, высасывало из неё жизнь. Движения — вялые, осторожные, словно каждое давалось с усилием. Настя смотрела, затаив дыхание. — Она как призрак, — подумала она с холодным ужасом. Татьяна прошла по комнате, держась за мебель, будто боялась упасть. Дом казался слишком большим для неё одной. Слишком пустым. Слишком тихим. Настя сжала кулаки. Но с каждой новой сценой становилось ясно: это не просто перемещения. Это были осколки. Прошлое. Чужие тайны. То, что не должно было быть показано. И вопрос теперь был не что происходит. А зачем именно ей это показывают. Настя сделала шаг вперёд. Медленный, осторожный — будто боялась спугнуть эту хрупкую, измождённую Татьяну, стоящую посреди комнаты, словно тень самой себя. Пол под ногой не скрипнул. Воздух был неподвижен, густой, пропитанный чем-то тревожным, старым, больным. — Татьяна… — почти беззвучно сорвалось с её губ. И в этот миг мир дал трещину. Сначала — странное ощущение, будто пространство стало вязким. Потом — резкий, грубый толчок. Кто-то схватил её за плечи. Сильно. Настя дёрнулась, пытаясь вырваться, сердце подпрыгнуло в груди. — Настя! Голос был настоящий. Живой. Испуганный. — Настя, очнись! Комната исчезла, словно её выдернули из-под ног. Дом, Татьяна, тени — всё рухнуло в чёрную пустоту. Настя резко вдохнула — воздух ударил в лёгкие холодом и запахом сырой земли. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Тело отозвалось болью: спина, плечи, затылок. Она лежала на земле. Над ней склонилось знакомое лицо. Евгений. Бледный сильнее обычного, глаза широко раскрыты, зрачки дрожат. Его руки всё ещё держали её за плечи, пальцы сжимали слишком крепко — не от злости, от страха. — Ты не отвечала, — выдохнул он, словно только сейчас позволил себе говорить тише. — Я думал… Он не договорил. Настя моргнула. Раз. Второй. Небо над ней было чёрным, ночным, ветви деревьев переплетались, как рёбра. — Я… — голос охрип, будто она кричала часами. — Я была... Она попыталась приподняться, но тело предательски ослабло. Евгений тут же подхватил её, осторожно, но всё равно слишком резко. — Тише, — сказал он. — Не вставай сразу. Она посмотрела на него — долго, будто пыталась убедиться, что он реальный. Что это не очередной обман, не очередной кусок чужой памяти. — Ты меня тряс, — пробормотала она. — Да, — признался он. — Ты лежала и, — он запнулся. — Ты будто не дышала. Настя сглотнула. Внутри всё ещё стояли образы: изнурённая Татьяна, пещера, голоса, старик, колодец, Сергей, прошлое, которое не должно было существовать рядом с настоящим. — Я видела… — начала она и осеклась. Слова не хотели складываться в предложения. Потому что если сказать их вслух — это станет реальностью. Евгений смотрел на неё внимательно, слишком внимательно. В этом взгляде было что-то тяжёлое, напряжённое, почти виноватое. — Ты была не здесь, — тихо сказал он. Это был не вопрос. Настя медленно кивнула. — Там было плохо, — прошептала она. — Очень. Она сжала пальцы в грязи, будто проверяя, что земля настоящая. — Я думала, что больше не вернусь. На секунду Евгений отвёл взгляд. Его лицо снова стало той самой маской — неподвижной, сдержанной, чужой. Но пальцы на её плечах дрогнули. — Ты вернулась, — сказал он. — Дыши. Спокойно. Он оглянулся, всматриваясь между стволами, затем снова посмотрел на Настю. В его взгляде не было упрёка — только собранность и та глухая тревога, которую он не умел прятать до конца. — Я помогу тебе встать, — сказал он тихо, но твёрдо, уже протягивая руку. — Нужно спешить. Иначе нас найдут. Он не драматизировал. Он констатировал. Настя приняла его руку. Пальцы у него были холодные, сильные. Когда он потянул её вверх, мир снова качнулся, но на этот раз она устояла — опираясь на него, на его плечо, на его присутствие. — Слушай, Женя, — начала она, когда они выпрямились. Голос дрожал, будто был не её. — То, что я тебе сказала… Он остановился. На мгновение. Всего на вдох. — Не нужно, — перебил он спокойно. Слишком спокойно. — Я понимаю. И не обижен. Она резко подняла на него взгляд. — Но, — Настя сжала губы. — Я не это имела в виду. Я просто… я была зла. Мне было больно. Я— — Правда, — повторил он, уже мягче. Он повернулся к ней полностью. Лицо — привычная маска, но в глазах была усталость. Та самая, которая накапливается не за день и не за ночь. — Ты имела право, — добавил он после паузы. — На злость. Настя опустила взгляд. В груди что-то сжалось — тяжело, глухо, будто её поймали на чём-то слишком личном. — Я не хотела сделать тебе больно, — прошептала она. — Знаю, — сказал он. И это «знаю» прозвучало не как утешение, а как принятие. Без условий. Без требований. Он снова оглянулся в сторону леса, напряг слух. — Пойдём, — тихо сказал Евгений. — Потом, если будет «потом», договорим. Настя кивнула. И прежде чем сделать шаг, на секунду позволила себе опереться на него сильнее, чем нужно было. Он не отстранился. Не сказал ничего. Просто был рядом. *** Татьяна и Лев сидели за столом друг напротив друга. Лампа под потолком горела неровно, свет её дрожал, будто уставал вместе с ними. Ждать утра было невыносимо. Время растянулось, стало вязким, как смола. Каждая минута тянулась слишком долго, и при этом ускользала, не оставляя после себя ничего, кроме нарастающей тревоги. Сон не приходил. Да и как он мог прийти, когда они не знали самого главного — живы ли остальные. Лев сидел, упершись локтями в стол, сжимая в руках пустую кружку. Он смотрел не на Татьяну, а куда-то сквозь неё, в одну точку, будто пытался удержать мысли, чтобы те не разлетелись окончательно. — Ненавижу ожидание, — произнёс он наконец. Голос был хриплый, тихий, без привычной грубости. — Лучше уж драка. Или бег. А не это. Татьяна медленно выдохнула. Она сидела, поджав ноги под стул, кутаясь в куртку, словно та могла защитить не от холода, а от мыслей. — Да, — коротко ответила она. — Когда ждёшь, воображение делает всё за тебя. Она подняла взгляд на Льва. Он почувствовал это не сразу, но всё же посмотрел в ответ. Их взгляды встретились — на секунду, не больше. Ни вызова, ни напряжения. Только усталость. И что-то ещё, едва уловимое. — Думаешь, они... — начала Татьяна и замолчала, так и не договорив. Лев сразу понял, о чём она. — Думаю, что если кто и выберется, то это они, — сказал он после паузы. — Люди упрямые. Особенно Сергей. Его так просто не добьёшь. Он усмехнулся уголком рта, но улыбка вышла кривой и быстро исчезла. Татьяна кивнула, будто зацепившись за эти слова, как за спасательный круг. — Хотелось бы верить, — тихо сказала она. Снова наступила пауза. Но теперь она была другой — не пустой, не режущей. В ней было что-то общее. Они сидели рядом, разделяя одно и то же ожидание, одну и ту же тревогу. Лев неожиданно отодвинул кружку и провёл ладонью по лицу. — Если что, — начал он и снова замолчал. Слова явно давались ему с трудом. — Если с кем-то что-то случится — это не твоя вина. Татьяна чуть вздрогнула. — Я знаю, — ответила она не сразу. — Но это не отменяет того, что думаешь об этом. Он хмыкнул. — Чёртова правда. Её рука лежала на краю стола. Его — рядом. Слишком близко, чтобы не заметить. Они не касались друг друга, но между ладонями оставалось всего несколько сантиметров — расстояние, которое ощущалось сильнее, чем прикосновение. Татьяна не убрала руку. Лев тоже. Они снова замолчали, глядя каждый в своё, слушая дом, ночь и собственное дыхание. Где-то в глубине души она понимала: между ними что-то произошло. Не событие — вспышка. Не поступок — ощущение. Короткий, опасный миг, когда два взгляда задержались дольше положенного, когда тишина стала слишком плотной, а расстояние между руками — слишком маленьким. И от этого становилось почти физически противно. Она сжала челюсти. Нет. Она не имеет права даже думать об этом. Признать это — значит предать. Пусть не телом, не словами, но мыслями. А разве это не хуже? Муж был мёртв — или сошёл с ума — или исчез, растворился в этом проклятом месте, но верность не исчезает вместе с человеком. Она либо есть, либо нет. И тут же в голову вонзилась другая, ещё более мерзкая мысль: А предательство ли это? От этого захотелось ударить себя. Или кого-нибудь ещё. Она резко отвела взгляд от стола, от рук, от Льва. Словно он был виноват в том, что происходило у неё в голове. Да и вообще — не время. Люди могли быть мертвы. Их могли рвать прямо сейчас. А она сидит тут и думает о каком-то дерьме, о каких-то чувствах, которых не должно быть. О чём ты вообще думаешь, Татьяна? Соберись, чёрт тебя дери. Она резко выпрямилась, словно собираясь встать, но осталась сидеть. Пальцы впились в край стола. Лев заметил это. Он не сразу понял, что именно изменилось, но почувствовал — напряжение стало другим. Острым. Направленным. Как перед ударом. — В чём дело? — спросил он. Голос был резкий, почти раздражённый, как будто он заранее готовился к плохому ответу. Или к конфликту. Или к тому, что сейчас ему снова придётся быть тем самым — жёстким, неудобным, грубым. Татьяна медленно повернула к нему голову. — Ни в чём, — отрезала она слишком быстро. Слишком резко. Он прищурился. — Врёшь, — сказал Лев спокойно, но в этом спокойствии было давление. — Ты сейчас будто хочешь меня ударить. Или себя. Она усмехнулась — коротко, зло. — Не льсти себе. Это не из-за тебя. — А выглядит иначе. Татьяна резко встала. Стул скрипнул по полу слишком громко, будто специально подчёркивая её раздражение. — Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — И не лезь туда, куда тебя не звали. Он тоже поднялся. Быстро. Резко. Между ними снова сократилось расстояние — почти опасно. — Тогда объясни, — бросил Лев. — Или продолжай кипеть молча. Но не делай вид, что мне всё это кажется. Их взгляды столкнулись — жёстко, лоб в лоб. В воздухе повисло напряжение, тяжёлое, почти агрессивное. Ни нежности, ни тепла — только искра, которая могла стать чем угодно: ссорой, взрывом, или чем-то, о чём потом будет стыдно вспоминать. Татьяна первой отвела глаза. — Забей, — сказала она глухо. — Сейчас это неважно. И в этом «неважно» было слишком много всего, чтобы оно звучало правдой. — Так, стой, блять. Лев резко шагнул вперёд и встал прямо перед ней, перекрывая путь. Движение было инстинктивным, почти грубым — не продуманным, не взвешенным. Просто тело среагировало быстрее разума. Стул за его спиной тихо скрипнул, лампа над столом качнулась, и тени на стенах поплыли, будто тоже занервничали. Татьяна остановилась почти в него упершись. Слишком близко. Она подняла голову. Взгляд — колючий, настороженный, как у человека, которого загнали в угол, но который всё ещё готов кусаться. — Ты что делаешь? — холодно спросила она. — Я не закончил, — отрезал Лев. Его грудь тяжело поднималась. Он чувствовал запах её волос — что-то простое, едва уловимое, неуместно живое в этом доме, где страх пропитал даже воздух. Это злило ещё сильнее. — Ты сказала: «забей», — продолжил он, сдерживая голос, будто удерживал зверя на цепи. — А потом просто собралась уйти. Так не будет. — Ты не имеешь права меня останавливать, — процедила Татьяна. — Имею, — резко ответил он. — Потому что если ты сейчас уйдёшь, ты снова сделаешь вид, что тебе всё равно. А мне — не всё равно. Она усмехнулась — коротко, зло. — Вот только не надо это «мне не всё равно», — сказала она. — Мы не в той ситуации, Лев. — А в какой? — он наклонился чуть ближе, понизив голос. — В той, где каждый день может быть последним? Или в той, где можно молчать, пока не разорвёт изнутри? Она сжала челюсть. Руки дрожали — совсем немного, но он это заметил. — Отойди, — сказала она тише. — Сейчас же. Он не двинулся. Между ними повисла напряжённая тишина. В ней было всё: злость, усталость, страх, и что-то ещё — опасное, неразрешённое, то, о чём оба предпочли бы не думать. — Ты боишься, — вдруг сказал Лев. — Заткнись. — Боишься не того, что происходит снаружи, — продолжил он упрямо. — А того, что происходит здесь. Он коснулся пальцем своей груди — не её, не переходя грань. Пока. Татьяна резко выдохнула. — Ты нихрена не знаешь, — прошептала она. — Тогда скажи, — ответил он. — Или хотя бы не убегай. И в этот момент они стояли так близко, что любой шаг — вперёд или назад — стал бы выбором. — Пошёл к чёрту. Слова вылетели резко, почти хлёстко, как пощёчина. Татьяна сказала это не громко — наоборот, слишком тихо, и от этого фраза прозвучала опаснее. Она уже повернулась, будто собираясь уйти, будто решила разорвать этот момент, пока он не стал чем-то большим, чем злость и усталость. Лев коротко усмехнулся. В этом звуке не было веселья — только раздражение и что-то рваное, оголённое. — Вот как заговорила? — спросил он. Она не успела ответить. Он сделал шаг — быстрый, резкий, почти грубый — и одной рукой перехватил её за запястье, другой притянул к себе. Не больно, но так неожиданно, что у неё сбилось дыхание. Мир словно дёрнулся, всё ушло в сторону, и остались только они — слишком близко, опасно близко. — Лев, ты что, — начала она, но слова утонули в выдохе. Он не дал договорить. Поцелуй был резким, злым, почти яростным — не нежным, не аккуратным. Будто он вцепился не губами, а всем тем, что сдерживал слишком долго: страхом, злостью, бессонными ночами, тем, как она смотрела на него там, в пещере, и тем, как он не ушёл, когда мог. Татьяна замерла на долю секунды — тело не успело решить, как реагировать. Сердце ударило так сильно, что, казалось, он должен был это почувствовать. — Ты… — выдохнула она, когда он на мгновение отстранился. — Хватит, — глухо сказал Лев. Лоб почти касался её лба. — Хватит делать вид, что между нами ничего нет. В его голосе не было просьбы. Только вызов. Она сжала пальцы на его куртке — сама не поняла, когда это произошло. Злость внутри не исчезла, наоборот — вспыхнула ярче, переплетаясь с чем-то горячим, пугающим, неправильным. — Ты ведёшь себя как ублюдок, — прошептала она. — Возможно, — ответил он так же тихо. — Но ты не оттолкнула. Её дыхание сбилось. В голове кричал разум — о муже, о погибших, о том, что сейчас не время и не место. Но тело предательски помнило тепло, силу рук, ощущение, что рядом кто-то живой, настоящий. — Это ошибка, — сказала она, больше себе, чем ему. Лев не ответил сразу. Он смотрел на неё тяжёлым, напряжённым взглядом, будто боролся сам с собой. — Тогда скажи это так, чтобы я поверил, — произнёс он. — Это ошибка! Татьяна почти выкрикнула это, словно пыталась перекричать не Льва — себя. Голос дрогнул, сорвался, и в этой трещине слышалось всё: страх, злость, усталость, одиночество. Она упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но не вложила в движение настоящей силы — лишь жест, отчаянную попытку напомнить границы, которые уже трещали по швам. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — резко ответил Лев. В его голосе была агрессия, но не жестокость. Скорее — напряжение человека, который слишком долго держал себя в кулаке. Он наклонился ближе, и между их лицами осталась смешная, мучительная пара сантиметров. Она чувствовала его дыхание, тёплое, неровное, чувствовала, как у него напряжена челюсть. — Потому что ты не даёшь мне уйти, — прошептала она. — Нет, — он качнул головой. — Потому что ты не хочешь. Её глаза вспыхнули. — Не смей решать за меня! Она снова попыталась оттолкнуть его — и в этот момент он сорвался. Резко, почти грубо притянул её к себе и снова поцеловал. Этот поцелуй был другим: не вспышкой злости, а чем-то глубже и опаснее. Татьяна сначала сжалась, но затем её пальцы сами нашли его плечи. Ответный поцелуй вышел злым, неровным, будто она спорила с ним даже губами. Они отстранялись на доли секунды — только чтобы вдохнуть, только чтобы снова столкнуться лбами, щеками, губами. — Это неправильно, — выдохнула она ему в губы. — Я знаю, — так же тихо ответил он. — Но сейчас мне плевать. Он прижал её к столу, не наваливаясь, давая возможность отстраниться — и именно это пугало больше всего. Выбор оставался за ней. Комната будто сузилась. Тусклый свет лампы дрожал, за стенами скрипел дом, где-то далеко таилась ночь и то, что в ней бродило. Мир за пределами этого мгновения перестал существовать. Татьяна закрыла глаза. — Если мы это сделаем, — начала она, но фраза растворилась, когда он коснулся её шеи, медленно, почти осторожно, словно проверяя, не передумала ли она. Она не оттолкнула. Вместо этого притянула его ближе.