«Мысли, от которых не спрятаться»

Рассвет подкрадывался не как спасение, а как осторожный свидетель — бледный, нерешительный, будто и сам не был уверен, что имеет право прийти. Дэниэль и Лука всё это время просидели в уборной клиники. Тесное помещение пахло сыростью, хлоркой и застарелым страхом. Плитка под ними была холодной, настолько, что через одежду пробирало до костей. Они сидели на полу, спиной к двери, почти не двигаясь, будто любое движение могло привлечь внимание. Дэниэль повесил на дверь талисман — маленький. Он носил его всегда. «На всякий случай». Как будто таких случаев в этом месте могло быть мало. — Ты уверен, что он работает? — шёпотом спросил Лука, не глядя на него. Его голос был хриплым, будто он давно не пил воды или давно не говорил вслух. Или и то, и другое. — I don’t know, — так же тихо ответил Дэниэль. — But it worked before. So… please, work again. Он говорил почти молитвенно, с сильным акцентом, словно каждое слово цеплялось за воздух. Талисман он прижал к груди, будто защищал не столько себя, сколько их обоих. Ночь была бесконечной. Шаги гостей раздавались за дверью — медленные, нарочито тяжёлые. Иногда казалось, что они ходят кругами. Иногда — что останавливаются прямо у двери. Тогда Лука переставал дышать вовсе, замирал, вжимаясь плечом в стену. Один раз ручка двери едва заметно дёрнулась. Лука судорожно втянул воздух и зажал себе рот ладонью. — No. No… — прошептал он, уже почти не контролируя голос. Дэниэль резко подался к нему и прижал его руку к груди — не сильно, но уверенно, как якорь. — Look at me, — прошептал он. — Look. It’s okay. I’m here. Их взгляды встретились в полумраке. В глазах Луки было чистое, первобытное животное отчаяние. В глазах Дэниэля — то же самое, но прикрытое тонким слоем упрямства. Шаги ушли. Но облегчение не пришло. Оно не имело здесь права существовать. Всю ночь они слушали. Каждый скрип, каждый шорох казался началом конца. Временами Дэниэль начинал тихо считать на английском — сбивчиво, бессмысленно, просто чтобы не сойти с ума. Лука иногда отвечал ему вполголоса, путая цифры, сбиваясь, но держась за этот ритм, как за нитку. Когда за окном начало сереть, они не сразу это заметили. Сначала воздух изменился. Стал менее вязким. Потом где-то далеко, почти нереально, чирикнула птица. Лука моргнул. — Дэниэль, — прошептал он. — Это утро? Дэниэль медленно поднял голову. Свет просачивался в маленькое матовое окно под потолком — серый, холодный, но настоящий. — I think yes, — выдохнул он. — We survived the night. Эти слова повисли между ними, тяжёлые и невероятные. Лука закрыл глаза и впервые за много часов позволил себе расслабиться. Его плечи дрогнули. — Я думал, — он осёкся, сглотнул. — Я правда думал, что мы не доживём. Дэниэль тихо усмехнулся — устало, почти беззвучно. — Me too. Every minute. Он опустил талисман и посмотрел на него, будто только сейчас осознал, что всё ещё держит его в руках. — Thank you, — неожиданно сказал Лука. — For what? — Just thank you. Дэниэль помолчал, затем осторожно коснулся его плеча. — You don’t leave people alone here. Not if you want to stay human. Они сидели так ещё несколько минут, в тишине рассвета, который не обещал безопасности — лишь отсрочку. Но даже эта отсрочка сейчас казалась роскошью. Рассвет уже окончательно утвердился, но это был не тёплый, обнадёживающий свет. Воздух был холодным и влажным, будто ночь всё ещё цеплялась за землю тонкими пальцами. Лука первым нарушил тишину. Его голос звучал глухо, но в нём появилась новая нота — решимость, выстраданная страхом. — We need to make sure the others are okay, — сказал он, глядя на дверь клиники так, будто та могла снова захлопнуться за их спинами. Дэниэль кивнул не сразу. Он глубоко вдохнул, словно проверяя, правда ли можно дышать без ужаса в груди. — Yeah. Я сагласен. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, стирая следы бессонной ночи, и первым толкнул дверь. Они вышли наружу. Двор клиники выглядел обманчиво спокойным. Ни криков. Ни шагов. Только трава, придавленная росой, и дома, стоящие слишком тихо — как люди, которые знают больше, чем говорят. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот звук прозвучал не как часть утра, а как предупреждение. Лука медленно оглянулся, словно ожидая, что из тени кто-то сделает шаг навстречу. — Будем идти вместе или разделимся? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но пальцы его всё равно сжались в кулак. Дэниэль резко повернулся к нему. — Ох ниет! — вырвалось у него слишком быстро, слишком эмоционально. — Напаминает фильмы ужасов. Он даже коротко усмехнулся, но улыбка вышла нервной, рваной. — Там всегда кто-то говорит: «Давайте разделимся», и потом, ну, ты понял. Лука фыркнул, несмотря на напряжение. В этом звуке было что-то почти тёплое. — Понял, — сказал он. — Вместе так вместе. Он шагнул ближе, почти плечом к плечу. Не специально — просто так было правильнее. Безопаснее. Их тени легли рядом, соприкасаясь, будто даже солнце понимало, что поодиночке здесь нельзя. — Если увидим гостей, — начал Лука. — Мало ли, решат и днём нас терроризироать. От этого места уже всего ожидаю. — Тагда мы бежим, — тут же закончил Дэниэль. — Fast. Very fast. — Без геройства? Дэниэль усмехнулся, уже чуть увереннее. — После этой ночи? Никакого гиройства. Я слишком хачу остаться живым. I want to stay alive too much. Лука посмотрел на него краем глаза. В этом взгляде мелькнуло что-то острое и странно личное — уважение, тревога и ещё что-то, чему не было времени давать имя. — Тогда пошли, — сказал он тихо. — We need to make sure the others are okay, — сказал он, глядя на дверь клиники так, будто та могла снова захлопнуться за их спинами. Дэниэль кивнул не сразу. Он глубоко вдохнул, словно проверяя, правда ли можно дышать без ужаса в груди. — Yeah. Я согласен. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, стирая следы бессонной ночи, и первым толкнул дверь. Они вышли наружу. Двор клиники выглядел обманчиво спокойным. Ни криков. Ни шагов. Только трава, придавленная росой, и дома, стоящие слишком тихо — как люди, которые знают больше, чем говорят. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот звук прозвучал не как часть утра, а как предупреждение. Лука медленно оглянулся, словно ожидая, что из тени кто-то сделает шаг навстречу. — Будем идти вместе или разделимся? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но пальцы его всё равно сжались в кулак. Дэниэль резко повернулся к нему. — Ох ниет! — вырвалось у него слишком быстро, слишком эмоционально. — Напаминает фильмы ужасов. Он даже коротко усмехнулся, но улыбка вышла нервной, рваной. — Там всегда кто-то говорит: «Давайте разделимся», и потом… ну, ты понял. Лука фыркнул, несмотря на напряжение. В этом звуке было что-то почти тёплое. — Понял, — сказал он. — Вместе так вместе. Он шагнул ближе, почти плечом к плечу. Не специально — просто так было правильнее. Безопаснее. Их тени легли рядом, соприкасаясь, будто даже солнце понимало, что поодиночке здесь нельзя. — Если увидим гостей… — начал Лука. — …бежим, — тут же закончил Дэниэль. — Fast. Very fast. — Без геройства? Дэниэль усмехнулся, уже чуть увереннее. — После этой ночи? Никакого геройства. Я слишком хочу остаться живым. Лука посмотрел на него краем глаза. В этом взгляде мелькнуло что-то острое и странно личное — уважение, тревога и ещё что-то, чему не было времени давать имя. — Тогда пошли, — сказал он тихо. И они двинулись вперёд — вместе, настороженно, готовые в любой момент сорваться с места. Не герои. Не спасители. Просто двое живых людей, которые слишком хорошо знали цену одиночества в этом месте. Они шли совсем недолго — но каждый шаг растягивался, как будто дорога нарочно удлинялась, проверяя, сколько ужаса может выдержать человек до первого крика. Утренний свет здесь был грязным, серым, словно ночь не ушла, а просто затаилась за спспиной. На глазах явился сарай. Перекошенный, осевший, с дверью, приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь можно было заглянуть — и уже этого хватало, чтобы сердце сжалось. Оттуда тянуло тяжёлым, сладковато-металлическим запахом. Кровь. Слишком много крови. Дэниэль остановился первым. Лука сделал полшага вперёд — и замер. Они вошли. И тишина внутри была не пустой. Она была густой, вязкой, как если бы воздух пропитался чужой болью. Пол сарая был залит кровью. Не брызгами — лужами, размазанными следами, отпечатками ладоней, будто кто-то ползал, цепляясь за землю, пытаясь удержаться за жизнь. Доски почернели, напитавшись ею, и скрипели под ногами так, словно жаловались. На полу лежал Валентин. Не сразу можно было понять, жив ли он. Его тело было странно выгнуто, словно его бросили, как сломанную куклу. Лицо — мертвенно-бледное, губы посинели, дыхание едва заметно колыхало грудь. А руки… Дэниэль резко отвернулся, сдавленно выдохнув. Кисти Валентина больше не были руками. Гости превратили их в месиво — раздавленные, искалеченные, бесформенные. Кости торчали под углами, которых не должно существовать в человеческом теле. Пальцы — если их ещё можно было так назвать — слиплись от крови и грязи. Рядом с ним, прямо на коленях, сидела Лариса. Её зелёное платье было испачкано кровью до пояса. Один рукав был грубо разорван — ткань висела лохмотьями. Этим рукавом она замотала руки Валентина, как могла, туго, отчаянно, будто если потянуть сильнее, можно остановить не только кровь, но и саму смерть. — Дыши, дыши… — шептала она снова и снова, почти беззвучно. — Ты должен, слышишь? Ты должен… Её руки дрожали, но не останавливались. Лицо было застывшим, словно маска — глаза широко раскрыты, красные, но без слёз. Слёзы, казалось, уже закончились. Сергей стоял чуть в стороне. Он был вне себя. Его плечи дёргались, челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили желваки. Он бормотал что-то под нос — обрывки фраз, проклятия, бессвязные слова, словно пытался заговорить реальность, заставить её отмотаться назад. — Я же говорил… говорил… нельзя было, суки… — шептал он, качаясь из стороны в сторону. — Нельзя было оставлять, нельзя… Он сжал кулаки, потом резко ударил ладонью по стене сарая. Доски глухо отозвались, будто тоже были живыми. А Виталий… Виталий молчал. Он стоял неподвижно, слишком ровно, словно его пригвоздили к полу. Очки слегка сползли на переносицу, но он не поправил их. Рот был приоткрыт, глаза — стеклянные, пустые. Это молчание было страшнее крика. Обычно он говорил всегда. Строил теории, объяснял, искал смысл, цеплялся за логику, как за спасательный круг. Но сейчас его мир, выстроенный из слов и объяснений, рухнул. И под обломками не осталось ни одной фразы. Дэниэль почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Лука медленно сжал его запястье — не глядя, инстинктивно. Это было не утешение. Это было подтверждение: да, ты видишь это на самом деле. Где-то снаружи скрипнула доска. Все вздрогнули. Лариса резко подняла голову. В её взгляде мелькнул первобытный страх — не за себя. За Валентина. Лука сорвался с места первым. Он даже не понял, в какой момент ноги сами понесли его вперёд — сквозь запах крови, сквозь вязкий страх. Он почти скользил по полу, перепрыгивая через тёмные лужи, опускаясь рядом с Валентином на колени так резко, что колени ударились о доски. — Господи, — выдохнул он, уже осматривая раны, машинально, как будто тело помнило, что делать, даже если разум отказывался принимать увиденное. Он осторожно коснулся перевязки, сделанной Ларисой. Ткань была пропитана кровью насквозь, но она всё ещё держалась. — Что произошло? — быстро спросил Лука, не поднимая взгляда. — На вас напали? И они… — он запнулся, сглотнул. — …не убили? Лариса коротко, нервно рассмеялась. Смех вышел сухим, надломленным, почти безумным. — Впервые такое, — сказала она глухо. — Они решили сделать нам хуже. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. — Сломить… — прошептал Сергей. Он больше не мог стоять. Его словно подрубили изнутри — Сергей осел на корточки, закрыл лицо ладонями и сжался, как ребёнок, пытающийся спрятаться от кошмара. Плечи затряслись. — Сломать, чтобы мы сами… — он не договорил. Воздух застрял в горле. Дэниэль стоял у входа, вцепившись рукой в дверной косяк. Его лицо стало серым, почти такого же цвета, как утренний свет снаружи. Он смотрел — слишком долго, слишком пристально — и вдруг резко отвернулся. — Oh my God… — выдохнул он. Следующий звук был влажным, рвущим тишину. Его согнуло пополам, и его вырвало прямо на землю у входа. Он задыхался, кашлял, слёзы сами потекли из глаз — не от эмоций, от того, что тело не выдержало. Лука резко обернулся. — Нужно спешить, времени мало! Быстро! — сказал он жёстко, почти рявкнул, словно пытался перекричать саму смерть. Он уже развязывал свой рюкзак, доставал всё, что могло хоть как-то помочь: бинты, остатки антисептика, что-то, что выглядело жалко и ничтожно на фоне того, что требовалось на самом деле. Виталий сделал шаг вперёд. Его лицо было искажено страхом — не теоретическим, не отвлечённым, а живым, животным. — Ты же сможешь его спасти? — отчаянно спросил он. Голос сорвался. — Скажи, что сможешь. Лука на секунду замер. Он посмотрел на Валентина — на бледное лицо, на дрожащие губы, на перевязанные в кровь руки — и понял, что правды здесь нет. Но и лжи он не позволил себе. — Я сделаю всё, что возможно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Всё. Лука работал быстро, почти яростно, будто пытался перегнать время. Он срезал пропитанные кровью лоскуты платья, которыми Лариса замотала руки Валентина, и на миг все увидели это — то, во что гости превратили кисти. Не раны — месиво. Кости угадывались под разорванной плотью, пальцы были неестественно вывернуты, словно кто-то долго и методично ломал их по одному, наслаждаясь каждым хрустом. Лариса отвернулась и зажала рот ладонью. Лука стиснул зубы и начал перевязывать. Бинты ложились слой за слоем, туго, почти жестоко — иначе нельзя. Его руки дрожали, но движения оставались точными. Кровь всё равно проступала сквозь ткань, тёплая, тёмная, живая. — Терпи, Валентин, — говорил он, не глядя ему в лицо. — Слышишь меня? Не отключайся. Смотри на меня. Дыши. Раз, два. Раз, два. Валентин что-то простонал. Губы у него были белые, глаза мутные, словно он уже наполовину ушёл туда, где не больно. — Лука… — прошептал он. — Я ничего не чувствую… — Чувствуешь, — резко ответил Лука. — Просто мозг пытается тебя спасти. Не давай ему этого сделать. Останься здесь. Он закончил последний узел, откинулся назад — и в этот момент его прорвало. — Срочно в клинику! — воскликнул он, поднимаясь. — Понадобится переливание крови! Эти слова словно ударили по всем сразу. Сергей очнулся первым. Он резко поднялся, словно его дернули за верёвку. — Я понесу, — сказал он глухо. — Я. — Я с тобой, — Виталий оказался рядом, уже подсовывая руки под плечи Валентина. Его лицо было каменным, но глаза — пустыми от ужаса. Лука схватил ещё одного. — Лариса, держи ноги. Осторожно, медленно! Они подняли Валентина. Тело оказалось неожиданно лёгким — пугающе лёгким, как будто из него уже уходила жизнь. Его голова безвольно запрокинулась, и Сергей тут же наклонился ближе. — Валя, эй, слышишь? — говорил он быстро, почти задыхаясь. — Ты нам нужен. Ты ещё нужен, понял? Ты врач, чёрт возьми. Ты не имеешь права сейчас умирать. — Сергей… — едва слышно ответил Валентин. — Я старался… — Знаю. Знаю, — голос Сергея сорвался. — Но сейчас просто не засыпай. Скажи что-нибудь. Ругайся. Вспоминай, как ты меня бесил. Валентин слабо усмехнулся — скорее тенью улыбки. — Ты… пил слишком много… — Вот! — Сергей почти рассмеялся сквозь слёзы. — Вот это уже лучше. Продолжай. Они вышли из сарая. Утренний свет резал глаза, но он не приносил облегчения. Казалось, весь город смотрит на них — пустыми окнами, сломанными заборами, следами крови, которые никуда не денешь. Дэниэль шёл рядом, прижимая к груди талисман, пальцы судорожно дрожали. Он смотрел на перевязанные руки Валентина, и его дыхание сбивалось всё сильнее. — Why did they decide to do this to his hands?.. — спросил он в панике, почти плача. — Why his hands? Никто не ответил сразу. Лука шёл впереди, открывая дорогу, и только через несколько шагов бросил, не оборачиваясь: — Потому что руки — это то, чем он спасал других. Эти слова ударили сильнее любого крика. Они ускорились. И каждый шаг отдавался в голове одной мыслью: если они не успеют — гости победят окончательно. В это время листва из леса зашевелилась. Евгений вышел первым, напряжённый, слишком тихий, с тем самым застывшим лицом-маской, которое появлялось у него в минуты опасности. Следом — Настя. Вся в грязи, с поцарапанными ладонями, спутанными волосами, с глазами, в которых ещё плескался недавний ужас. Их взгляды почти сразу упёрлись в группу людей, бегущих навстречу клинике. Валентин. Вернее — то, что от него сейчас оставалось. Его несли на руках, неровно, рывками, как несут не тело — а надежду, которая вот-вот выскользнет. Бинты на кистях уже были почти чёрными, пропитанными кровью, и с каждого шага на землю капало что-то тёмное, липкое. Настя остановилась резко, словно в неё врезалась стена. — Нет… — выдохнула она, а потом сорвалась с места. — Валентин!!! — закричала она, подбегая. Голос сорвался, стал высоким, детским. — Что произошло?! Лука даже не повернул голову. — Объясни потом! — рявкнул он, почти зло. — Нужно его спасать! Нужен донор крови! Настя уже была рядом, глядя на бледное лицо Валентина, на его закрытые глаза, на губы, синеющие прямо на глазах. — Я могу! — выпалила она, не думая. — У меня тоже третья! На мгновение всем показалось, что мир замер. Что вот сейчас — совпадение. Шанс. Выход. Но Валентин приоткрыл глаза. Очень медленно. С трудом. — Нет, Настя… — пробормотал он, голос был еле слышен, словно из-под земли. — У меня… отрицательная… Эти слова упали, как приговор. — Дерьмо! — выкрикнула Настя, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Лариса резко остановилась, будто её что-то ударило воспоминанием. — Стой, — сказала она хрипло. — Подожди,мТаня как-то говорила… Все повернулись к ней. — По словам Льва, — продолжила она, торопливо, будто боялась забыть, — у него третья отрицательная. Тишина стала звенящей. Евгений до этого молчал. Он стоял чуть в стороне, наблюдая — слишком внимательно, слишком собранно. Но в этот момент он шагнул вперёд. — Беги искать их, — сказал он Насте коротко, жёстко, не оставляя места возражениям. — А я пойду с ними. Настя посмотрела на него. Впервые за долгое время — без злости. Только со страхом. — Ты, — она запнулась. — Ты точно… — Быстрее, — перебил он. — Времени нет. Она кивнула и развернулась, бросившись обратно — в город, в неизвестность, туда, где могли быть Татьяна и Лев. Евгений же двинулся рядом с несущими Валентина. Его взгляд на мгновение задержался на изуродованных бинтах, и что-то дрогнуло под маской — почти незаметно. — Держись, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Ты ещё нужен. И лес за их спинами будто снова сомкнулся, шурша, шепча, наблюдая — кому сегодня позволят дожить до утра, а кого заберут навсегда. *** Серый свет просачивался сквозь грязное окно, ложился на стены, на смятые простыни, на два тела, которые ещё не успели разойтись — ни физически, ни мысленно. Лев спал. Тяжело, глухо, с низким хриплым храпом, будто ночь выжала из него всё — ярость, напряжение, желание. Его лицо сейчас было другим: не жестким, не хищным, не тем самым человеком с винтовкой и холодными решениями. Просто уставшим. Почти мирным. Его рука лежала на Татьяне — не властно, не сжимая. Скорее машинально, как кладут ладонь на то, что боятся потерять, даже во сне. Большая, тёплая, тяжёлая. Она не спала. Татьяна лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё всё ещё отзывается произошедшее. Тело помнило. Предательски, отчётливо. Ей было хорошо. Там, ночью, в темноте, между вспышками страха и злости — было хорошо. Тепло. Осторожно. Жадно. Она позволила себе забыться, позволила чужим рукам удержать, позволила себе не быть вдовой, не быть сломанной, не быть сильной. И именно это сейчас давило сильнее всего. В груди стягивалось неприятное, вязкое чувство, похожее на вину, от которой невозможно отмыться. Будто удовольствие было украдено. Будто она взяла то, что ей больше не принадлежит. Перед глазами всплыло лицо мужа. Не мёртвое — живое. Смешное. Настоящее. И от этого стало ещё хуже. «Я предала тебя?» — мысленно спросила она, но ответа, конечно, не было. Она осторожно вдохнула. Запах чужого тела, пороха, табака, ночи. Лев что-то пробормотал во сне и чуть сильнее притянул её к себе. Татьяна вздрогнула. Вместо тепла — холод под кожей. Вместо спокойствия — тревога. А вдруг, пока она здесь… Пока позволяла себе забыть страх — кто-то не дожил до утра? Настя. Лариса. Кто угодно. Мысль пришла резко, как удар. Она почти физически ощутила, как где-то в городе, в лесу, в темноте могло оборваться чьё-то дыхание — в ту самую минуту, когда она стонала от удовольствия. Губы дрогнули. — Господи… — прошептала она едва слышно. Лев не проснулся. Его дыхание оставалось ровным, тяжёлым. Он выглядел удовлетворённым — или просто опустошённым. Разницы сейчас почти не было. Татьяна осторожно положила ладонь себе на грудь, будто проверяя, всё ли ещё бьётся. Билось. Но радости в этом не было. Только странная, горькая смесь тепла и стыда. Желания и утраты. Жизни — и памяти о тех, кто, возможно, уже никогда не проснётся. Лев проснулся резко — не от кошмара, не от звука, а от странного, неприятного ощущения, будто кто-то слишком долго и слишком внимательно на него смотрит. Он хрипло втянул воздух, поморщился, перевернулся на спину… и только потом понял, что его рука всё ещё лежит на Татьяне. — …чёрт, — пробормотал он сонно, голос был низкий, хриплый, будто ночь так и не отпустила его до конца. Татьяна вздрогнула. Не резко — скорее, как человек, которого поймали на мыслях, за которые стыдно. Она медленно повернула голову и встретилась с его взглядом. Лев моргнул. Потом ещё раз. — Ты чего так смотришь? — прищурился он. — Я что, во сне что-то сказал? Если да — сразу говорю, это не считается. Она фыркнула. Нервно. Почти против воли. — Пока нет, — ответила она. — Но у тебя был очень уверенный вид человека, который либо выиграл войну, либо украл последний кусок хлеба. Он усмехнулся краем рта, потёр лицо ладонью и шумно выдохнул. Татьяна отвела взгляд. Солнечный свет уже стал ярче, резче, беспощаднее. Утро не оставляло тени, где можно было спрятать сомнения. — Ты храпел, — сказала она вдруг. Лев замер на секунду. — Врёшь. — Очень убедительно, — кивнула она. — Как трактор. Я пару раз думала, что гости нашли дом и решили зайти без стука. Он коротко хохотнул — хрипло, по-мужски, без стеснения. — Ну извини. Ночь была насыщенной. Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее. Улыбка стала тише, осторожнее. — Ты в порядке? — спросил он уже без насмешки. Татьяна пожала плечами. — Не знаю. Пауза. — А ты? — Я? — Лев задумался, потом честно ответил: — Я проснулся. Уже неплохо. Он убрал руку, но не сразу. Словно давая ей время отстраниться первой — или остаться. Она не двинулась. — Если что, — добавил он, приподнимаясь на локте, — я не из тех, кто делает вид, что ничего не было. И не из тех, кто обещает херню. Она усмехнулась. — Успокаивает. Очень. — Я стараюсь, — буркнул он. — Романтик из меня так себе. Между ними повисла тишина — уже не тяжёлая, но и не лёгкая. Настороженная. Живая. — Лев, — тихо сказала Татьяна. — М? — Если мы сейчас начнём обсуждать «что это было»… Он кивнул. — …то я, скорее всего, разозлюсь. — Тогда давай не будем, — пожал он плечами. — До завтра доживём — там видно будет. Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула. — Договорились. Лев зевнул, потянулся и, уже вставая, пробормотал: — Но храп — это клевета. Я дышу харизматично. — Ну конечно, — сухо отозвалась Татьяна, даже не сразу повернув голову. Лев уже поднялся с кровати. Без всякого стеснения. Совсем. Утренний свет падал на него безжалостно честно — подчёркивая и шрамы, и усталость, и полное отсутствие намерения смущаться. — Я отлить, — сообщил он тоном человека, который объявляет план эвакуации. Татьяна наконец посмотрела на него. Взгляд скользнул — быстро, машинально — и тут же ушёл в сторону. — Мог бы и прикрыться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не совсем. Лев остановился у двери. Медленно обернулся. Прищурился. — Ты издеваешься, что ли? — фыркнул он. — Вчера уже насмотрелась. Нечему удивляться. Она фыркнула в ответ, уже не скрывая раздражённой улыбки. — Вчера была ночь, — парировала она. — Темно. Атмосфера. А сейчас — утро. Реальность. И ты, как памятник собственной самоуверенности. — Это не самоуверенность, — лениво возразил он. — Это доверие. — К чему? — К тебе. И к тому, что ты меня не застрелишь за плохие манеры. Он всё-таки шагнул в коридор, но перед тем бросил через плечо: — Если что, это не эксгибиционизм. Это экономия времени. — Господи, — пробормотала Татьяна, закрывая лицо ладонью. — Я переспала с человеком, который оправдывает наготу логистикой. Из коридора донеслось хриплое, довольное: — Зато честно. Она покачала головой. И, к своему раздражению, поймала себя на том, что улыбается. Когда дверь за Львом закрылась, в комнате стало непривычно тихо. Не уютно — именно тихо, как бывает после выстрела или ссоры: когда звук ушёл, а напряжение осталось висеть в воздухе, не зная, куда себя деть. Татьяна лежала, снова уставившись в потолок. Утренний свет был беспощаден — он не прятал ничего, не сглаживал углы, не притворялся добрым. Он просто был. Как и её мысли. «Вот дура», — беззлобно, устало подумала она. Не о нём. О себе. Тело всё ещё помнило его — тепло, тяжесть руки, чужое дыхание рядом. Это было… хорошо. Слишком хорошо, чтобы не пугать. Она не любила это признавать, но именно это ощущение — спокойного, телесного «здесь и сейчас» — пугало её больше, чем крики гостей в ночи. Она повернулась на бок, машинально подтянув к себе простыню, будто та могла что-то защитить. «Ты что, правда позволила себе это?» Вопрос был риторическим. Ответ лежал рядом, в ещё тёплой вмятине на матрасе. Перед глазами всплыло лицо мужа — не обвиняющее, не злое. Усталое. Таким она его и помнила. И от этого стало хуже. — Я не хотела… — прошептала она в пустоту и сама же хмыкнула. — Вру. Хотела. Это признание повисло в воздухе, и она позволила ему быть. Хотя бы на секунду. Потом мысли, как всегда, свернули туда, куда не стоило: Настя. Лариса. Сергей. Валентин. Живы ли они? Пока она… смеялась, злилась, целовалась — кто-то мог умирать. От этого под рёбрами сжалось так, что захотелось сесть. Татьяна резко приподнялась, опершись на локти. — Отлично, — пробормотала она. — И секс был, и вина. Полный комплект. Она вдруг поймала себя на том, что прислушивается к звукам за дверью. К шагам. К его голосу. И это разозлило. «Не привязывайся. Не сейчас. Не к нему. Не здесь». Звонок разрезал тишину так резко, что у Татьяны дёрнулись плечи. Телефон. Тот самый — старый, жёлтоватый, с закрученным шнуром, намертво прикрученным к стене, как реликт из другой жизни. Из той, где ещё существовало понятие «связь». — …что? — выдохнула она. Он звонил настойчиво, нагло, как будто имел на это полное право. Как будто здесь можно было звонить. Как будто это место не пожирало любые сигналы, надежды и попытки дотянуться до внешнего мира. — Не может быть, — пробормотала Татьяна и вдруг резко вскочила с кровати. Она была совершенно голая — простыня соскользнула на пол, утренний холод пробежал по коже, но её это вообще не волновало. Страх и недоумение выжгли всё остальное. Телефон звонил. Она сделала шаг. Потом ещё один. Сердце колотилось так, будто пыталось выломать рёбра изнутри. — Бред, — сквозь зубы. — Это бред. Галлюцинации. Отлично. Теперь ещё и это. Звонок оборвался. И тут же — снова. — Да чтоб тебя, — Татьяна рванула трубку с крюка и прижала к уху. — Алло?! Мгновение — тишина. Та самая, вязкая, неправильная. А потом: — Танюшка. Мир будто перекосило. Воздух застрял в горле, колени предательски дрогнули, и если бы она не вцепилась в край стола свободной рукой, то просто осела бы на пол. Голос был… Родной. Тёплый. Слишком знакомый. Не искажённый. Не хриплый. Не чужой. — …нет, — прошептала она, и это прозвучало жалко, по-детски. — Нет-нет-нет, ты не можешь… Пальцы сжали трубку до боли. — Это не смешно, — уже громче. — Если это чья-то шутка, я… — Таня, — мягко, с той самой интонацией, от которой у неё всегда сводило горло. — Ты чего так дрожишь? Её передёрнуло. Смех — истеричный, короткий — вырвался сам. — Конечно, — выдохнула она. — Конечно я дрожу. Мне звонит мой мёртвый муж из телефона, который не работает в мире, где людей жрут по ночам. Абсолютно нормальное утро. Она прижала ладонь ко лбу. — Скажи что-нибудь, что знаю только я, — резко. — Хоть что-нибудь. Пауза. — Ты всегда ставила кружку вверх дном, — сказал он спокойно. — Потому что боялась, что в неё заползёт паук. Даже зимой. У Татьяны подкосились ноги. Она медленно сползла по стене, сев прямо на пол, не заботясь ни о холоде, ни о том, что она всё ещё голая, ни о том, что Лев может выйти в любую секунду. Глаза защипало. — Ты... — голос сорвался. — Ты же умер. — Я знаю, — тихо ответил он. — Но ты сейчас не должна быть здесь. Не с ним. Её дыхание стало рваным. — С кем, — прошептала она, и в этот момент по позвоночнику прошёл ледяной холод. —что ты имеешь в виду? Татьяна сжала трубку обеими руками, будто боялась, что она вырвется, исчезнет, рассыплется пеплом — как всё, что было связано с прошлой жизнью. — Миша? — голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Ты меня слышишь? Тишина в трубке растянулась мучительно долго. В ней будто кто-то стоял по ту сторону и решал, стоит ли отвечать. — Таня, — наконец отозвался голос. Она судорожно втянула воздух. — Ты, — она закрыла глаза, чтобы не видеть ничего вокруг, будто мир без него был ошибкой. — Ты правда это ты? — Да, — спокойно. Слишком спокойно. — Я рядом. Я всегда был рядом. По коже побежали мурашки. Он никогда так не говорил. Миша был прямым, неловким в словах. Любил действия, а не красивые формулировки. — Нет, — прошептала она. — Ты так не разговаривал. Ты всегда смеялся, когда говорил «всегда». В трубке послышался тихий вздох. Почти сожаление. — Люди меняются, Таня. Даже после смерти. Сердце болезненно сжалось. — Не говори так, — она прижала лоб к холодной стене. — Пожалуйста. Не говори про смерть, будто это… будто это нормально. — Для тебя — нет. Для меня — уже да. Её пальцы побелели. В этот момент Татьяна поняла: ей страшно. Не как ночью, не как при виде гостей. Этот страх был другим. Страхом узнать правду, которая может сломать что-то внутри навсегда. — Я, — голос дрогнул. — Я просто хочу знать, что ты не злишься. — Злюсь, — ответил он сразу. Она вздрогнула. — За что? — За то, что ты живёшь дальше. Слёзы наконец сорвались. — Я не хотела! — вырвалось у неё. — Я просто не знала, как иначе! Я была одна! — Уже нет, — мягко сказал он. — Но ты выбрала не того, кто тебя держит. В груди что-то оборвалось. — Ты о чём? Телефон вдруг стал тяжёлым. Не по весу — по смыслу. — Таня, — его голос стал ниже, тише, почти шёпотом. — Ты должна уйти от него. Прямо сейчас. Она медленно подняла глаза. В дверном проёме стоял Лев. Полусонный. Растрепанный. — …Лев, — прошептала она, сама не понимая, зачем. — Он не тот, кем кажется, — сказал голос в трубке. — Как и я сейчас. Холод пробежал по позвоночнику. — Тогда… — Татьяна едва дышала. — Кто ты? На том конце послышалась улыбка. Её невозможно было увидеть — но она чувствовалась. — Я тот, кто помнит тебя такой, какой ты была до боли. Телефон щёлкнул. Связь оборвалась. Лев остановился в дверном проёме, уже застёгивая ремень, и только теперь по-настоящему посмотрел на неё. Татьяна стояла посреди комнаты, босая, бледная, совершенно голая, будто и не замечала этого. Телефон всё ещё был прижат к груди — не к уху, а именно к груди, как к последней защите. Пальцы дрожали, плечи были напряжены, словно она ждала удара. Лев прищурился. — …Так, — протянул он. — И после этого ты мне говоришь, что я озабоченный? В его голосе была усмешка, но она не доходила до глаз. Он сделал шаг внутрь комнаты, потом ещё один. Пол скрипнул — слишком громко для такого утра. — Ты чего голая стоишь, как привидение? — продолжил он, уже тише. — И чего ты так прижалась к телефону? Татьяна не сразу ответила. Она смотрела куда-то мимо него, будто всё ещё видела перед собой не Льва, а другой силуэт — тот, которого здесь быть не могло. — Лев, — выдохнула она наконец. Он нахмурился. — И мне не показалось, да? — добавил он. — Ты говорила с кем-то. Она медленно опустила трубку. Та безжизненно повисла на проводе, слегка покачиваясь, будто маятник, отсчитывающий что-то невидимое. — Да, — сказала Татьяна. Одно слово. Слишком короткое. Слишком тяжёлое. — С кем? — сразу спросил Лев. Она сглотнула. По коже прошёл холод, словно кто-то провёл пальцем вдоль позвоночника. — С… — она запнулась. — С человеком, которого здесь нет. Лев фыркнул, но смех вышел нервным. — Отлично. Утро только началось, а у нас уже мистика, — он провёл рукой по лицу. — Ты издеваешься? Татьяна медленно покачала головой. — Я слышала его голос, — тихо сказала она. — Настоящий. Не как у гостей. Не как у… них. Лев замолчал. В комнате повисла тягучая, нехорошая пауза. Где-то за окном каркнула ворона — резко, почти зло. — Ты говорила с Мишей, да? — спросил он наконец, уже без усмешки. Она вздрогнула, будто её ударили словом. — …Он назвал меня Танюшкой. Лев резко выпрямился. — Блять. Он отвернулся, прошёлся по комнате, затем остановился у окна. — Здесь нет связи, — глухо сказал он. — Ты это знаешь. — Знаю, — ответила она. — Но телефон зазвонил. Она обхватила себя руками, словно только сейчас почувствовала холод и наготу. — И он знал вещи, которые не мог знать никто другой. Лев медленно повернулся к ней. В его взгляде было всё сразу: раздражение, тревога, злость… и что-то ещё — опасное. — Таня, — сказал он жёстко. — В этом месте ничему нельзя верить. Особенно голосам. Она посмотрела на него — и в этом взгляде была не истерика, не паника. Только усталая, разъедающая печаль. — А если я хочу верить? — прошептала она. — Хотя бы один раз. Лев ничего не ответил. Он только смотрел на неё — голую, сломленную, стоящую между прошлым и настоящим. И впервые за всё время ему стало по-настоящему не по себе. Он сделал шаг к ней — медленно, тяжело, будто каждое движение давалось с усилием. — Ты забыла, — сказал он низко, с нажимом, — что было в пещере? Татьяна вздрогнула. Его голос резанул по памяти — и вместе с ним всплыли каменные плиты, холод, детские глаза, пустые, как выжженные угли. Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. — Ты помнишь, — продолжал Лев, уже жестче. — Как ты слышала его голос там. Как он звал тебя. Так же… убедительно. Он остановился напротив неё. Между ними было всего полметра — расстояние, которое обычно означало либо удар, либо объятие. Сейчас — ни то ни другое. — Думаешь, это было по-настоящему? — спросил он. — Думаешь, это сейчас — по-настоящему? Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но ни одна не падала. — Я… — начала она и замолчала. Лев резко выдохнул и провёл рукой по волосам, словно пытаясь стереть что-то из головы. — Я тоже слышал голос, — сказал он тише, но от этого страшнее. — В пещере. Он сделал паузу. На мгновение его лицо стало каменным, будто он снова оказался там — под землёй, в темноте, где эхо знает твои страхи лучше тебя самого. — Моей племянницы, — наконец сказал он. — Мёртвой. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, липкое. — Она звала меня дядя Лёва, — продолжил Лев. — Говорила так, как говорила при жизни. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Очевидно же, — сказал он глухо. — Это ловушка. — Всегда ловушка. Татьяна закрыла глаза. Телефон тихо стукнулся о стену, повиснув на проводе, будто оборванная нить. — Но он говорил со мной так, — прошептала она. — Не как гости. Не насмешливо. Не… — Именно поэтому, — перебил Лев. — Потому что так больнее. Он наклонился чуть ближе. — Они не просто убивают, Таня. Они ломают. Они вытаскивают из тебя самое дорогое и надевают на себя, как маску. Она медленно опустилась на край кровати. Плечи дрогнули. — А если это был он? — тихо спросила она. — Если хоть на секунду… Лев резко протянул руку и перехватил провод, отводя трубку в сторону. Телефон глухо стукнулся о стену, закачался, и в этом качании было что-то унизительное — будто кто-то только что лишился права говорить. — Да и вообще… — начал он, и в его голосе впервые прорезалась откровенная злость, не сдержанная, не прикрытая сарказмом. — Отпусти его наконец. Татьяна вскинула голову. — Что?.. — выдохнула она. Лев повернулся к ней всем корпусом. Утренний свет подчеркивал резкие тени на его лице, делал его чужим, почти жестоким. — Ты держишься за мертвеца, — сказал он грубо. — Руками. Сердцем. Всем собой. — Он умер, Таня. — Не смей… — её голос дрогнул, но она не отступила. — Не смей так говорить о нём. — А как ещё? — рявкнул Лев. — Как ещё говорить о том, кто не вернётся?! Он шагнул ближе. Между ними снова осталось это опасное расстояние. — Ты слышишь голоса, — продолжил он. — Не потому что он жив. А потому что тебе больно. Потому что ты не отпустила. И это место жрёт именно таких. Татьяна сжала зубы. Слёзы всё-таки прорвались — горячие, злые. — Ты думаешь, я не знаю? — почти закричала она. — Думаешь, мне легко?! — Он был моим мужем, Лев! Не призраком, не иллюзией! Человеком! — Был, — резко оборвал он. — Ключевое слово. Он отвернулся, ударив ладонью по стене. — И пока ты держишь трубку и надеешься, — сказал он уже тише, но с ядовитым нажимом, — они будут этим пользоваться. Будут приходить к тебе его голосом. Его интонациями. Его чёртовым «Танюшка». Татьяна закрыла лицо руками. — Мне страшно, — прошептала она. — Понимаешь? Если я его отпущу… — Тогда он исчезнет окончательно. Лев медленно выдохнул. Когда он снова заговорил, в голосе не осталось агрессии — только усталость. — Он уже исчез, — сказал он глухо. — А вот ты — ещё здесь. — И если ты не отпустишь… исчезнешь вместе с ним. Телефон снова тихо зазвонил. Оба замерли. Лев первым протянул руку — и сорвал трубку со стены, швырнув её на пол. Пластик треснул. Звон оборвался. Тишина накрыла комнату, густая, давящая. — Прости, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Но если ты не отпустишь его сама… — Это место сделает это за тебя. Намного больнее. Татьяна сидела неподвижно, глядя в одну точку. — Таня. Он произнёс её имя низко, почти хрипло, будто вытаскивал его из горла вместе с чем-то тяжёлым. Не оклик — якорь. Лев стоял напротив, босой, напряжённый, с опущенными плечами, словно только что снял с себя груз ярости и теперь не знал, куда его деть. Татьяна медленно подняла взгляд. В глазах — пустота, под которой шевелился страх. Телефон валялся на полу, перекрученный провод напоминал вырванную жилу. — Не называй меня так, — сказала она едва слышно. — Не сейчас. — Сейчас, — жёстко ответил Лев и сделал шаг ближе. Пол скрипнул, будто возражая. — Если не сейчас, то когда? Когда они снова заговорят его голосом? Когда ты снова поверишь? Татьяна вздрогнула. Она обняла себя руками — не для стыда, для защиты. Утренний свет делал её бледной, почти прозрачной. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Он был здесь. Я слышала. Не как тогда, в пещере. Иначе. Ближе. Я закрыла глаза — и на секунду поверила, что всё можно вернуть. Лев сжал челюсть. — Это и есть самое страшное, — сказал он глухо. — Они дают надежду. А потом вырывают её вместе с мясом. Он наклонился, поднял трубку, бросил на стол — небрежно, но окончательно, как ставят точку. — Посмотри на меня, — потребовал он. Она не сразу подчинилась. Когда всё же посмотрела, в её взгляде было что-то детское и разбитое. — Я не отнимаю у тебя память, — продолжил Лев. — Я отнимаю у этого места власть над тобой. — Он не вернётся. Но если ты будешь держаться за его голос — ты уйдёшь следом. — А если я хочу? — вырвалось у неё, резко, зло. — Если мне плевать, что будет со мной?! В ответ он вспыхнул. — Тогда ты предаёшь не его! — рявкнул Лев. — Ты предаёшь всех живых, кто ещё может погибнуть из-за твоей слабости! Тишина ударила сильнее крика. Татьяна медленно опустилась на край кровати. Плечи дрожали. Слёзы текли беззвучно, как кровь из скрытой раны. — Я устала, — сказала она. — Я просто устала быть сильной. Лев выдохнул. Ярость схлынула, оставив после себя усталость и страх потерять ещё одного человека. Он сел рядом — не прикасаясь. — Тогда будь слабой, — сказал он тихо. — Но здесь. Со мной. — Не с голосами. Не с мёртвыми. Она закрыла глаза. — Таня, — повторил он, уже иначе. Не приказ. Просьба. — Останься. Между ними повисла пауза. Лев сидел, опустив локти на колени, смотрел в пол, будто там можно было найти ответ, который он не решался произнести вслух. Татьяна не шевелилась. И вдруг — звук. Глухой, резкий щелчок замка. Затем скрип — входная дверь распахнулась. — Таня? Лев? Вы тут? Голос Насти прозвучал слишком громко. Слишком живо — и оттого пугающе неуместно. Татьяна вздрогнула, как от выстрела. — …Настя? — выдохнула она. — Блять, — процедил Лев и сработал быстрее, чем успел подумать. Он резко дёрнул простыню, накрыл Татьяну почти грубо, но в этом движении было больше защиты, чем стыда. — Мы здесь! — бросил он в сторону двери. Настя вошла без лишней осторожности. На ней всё ещё была куртка, волосы спутаны, глаза расширены. Она сделала шаг — и сразу всё поняла. Голая Татьяна, сжавшаяся под простынёй, как под тонким щитом. Лев — полуодетый, напряжённый, с таким выражением лица, будто его застали не в постели, а на месте преступления. Настя приоткрыла рот. — Я… — начала она автоматически. Но тут же осеклась. Во взгляде Льва не было смущения. Только тревога. Глухая, смертельно серьёзная. И тогда Настя поняла — время не для вопросов. Она резко выдохнула и шагнула ближе. — Валентин, — выпалила она, не тратя дыхание на вступление. — Они его изуродовали. Руки… Лев, там кровь. Очень много крови. Татьяна побледнела ещё сильнее. — Он жив? — прошептала она. — Пока да, — Настя сглотнула. — Но Лука сказал — срочно нужно переливание. — И… — она посмотрела прямо на Льва, — у тебя третья отрицательная. Ты нужен. Сейчас. Лев выпрямился медленно. Лицо стало каменным, будто в нём что-то окончательно застыло. — Где он? — спросил он коротко. — Несут в клинику. Он в сознании, но… — Настя на секунду отвела взгляд. — Он держится из последних сил. Лев кивнул. Без слов. Без колебаний. Он уже натягивал куртку, движения были резкими, злыми, словно каждое из них — удар по этому месту, по ночи, по голосам мёртвых, по утру, которое не имело права быть таким. *** К клинике они буквально ввалились. Дверь ударилась о стену так, что задрожали стёкла. Шаги — быстрые, сбивчивые, чужие друг другу. Валентина тащили почти на весу: Лука держал под плечи, Сергей — за талию, Виталий шёл сзади, не отпуская, будто одним лишь присутствием мог удержать его в этом мире. Лариса и Дэниэль шли следом. Пол уже был испачкан кровью — не лужами, а следами, тянущимися, рваными, как будто само здание пыталось запомнить, что здесь произошло. — Чёрт, чёрт, чёрт! — вырвалось у Луки, почти криком. Он оглядывался по сторонам, будто надеялся, что из ниоткуда появятся инструменты, люди, порядок. Но клиника была всё той же — пустой, гулкой, безнадёжно неподготовленной к такому. — Быстрее, сюда! — рявкнул он, распахивая дверь в процедурную. Валентина уложили на стол слишком резко — не из жестокости, а из спешки. Его тело дёрнулось, но он не закричал. Только резко вдохнул сквозь зубы. Он посмотрел на свои руки. Точнее — на то, что от них осталось. — …Мои руки совсем в ужасном состоянии? — спросил он тихо. Голос был удивительно спокойным. Слишком спокойным для человека, который и так знал ответ. Лука замер. Его ладони всё ещё были в крови, бинты скользили, не держались, как будто сама реальность отказывалась это исправлять. Сергей стоял рядом, побледневший, с перекошенным лицом. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Блять, Валя, ну… — он замолчал, не договорив. Слова застряли где-то между горлом и лёгкими. Он отвернулся, будто это могло что-то изменить, и скривился, как от удара. Лука рвал упаковки с бинтами зубами, руки дрожали. Время сжалось до секунд — каждая из них была важнее предыдущей. — Давление падает, — пробормотал он, больше себе, чем другим. — Валентин, слышишь меня? Смотри на меня. Не закрывай глаза. — Я слышу, — отозвался Валентин. — Просто холодно. Это слово прозвучало страшнее всего. — Ты не имеешь права отключаться, понял?! — резко сказал Сергей, снова повернувшись к нему. — Не сейчас. Даже не думай. Валентин попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Я же хирург, — прошептал он. — Иронично, да? Сергей стиснул зубы. — Заткнись, — сказал он хрипло. — Просто заткнись и не смей сдохнуть. Остальное — потом. Лука двигался резко, но точно. В нём не осталось ни следа ночного страха — только холодная, собранная ярость врача, которого загнали в угол. — Свет, — коротко бросил он. — Хоть какой-нибудь. Сергей дёрнулся первым, подтащил лампу, опрокинул стул, выругался, но в следующую секунду свет уже бил прямо на стол. Валентин лежал бледный, почти прозрачный. Кровь проступала сквозь бинты, которые наложили в сарае — теперь они казались жалкой имитацией помощи. Лука срывал бинты, один за другим, быстро, но осторожно. Его пальцы были уже по локоть в крови, дыхание — рваным. — Держи, — он сунул Дэниэлю новый рулон бинта, даже не глядя. — Если упадёшь в обморок — лучше сразу выйди. — I’m fine, I’m fine… — Дэниэль побледнел ещё сильнее, но остался. Его руки дрожали, когда он подавал всё, что просили. Глаза бегали, он часто сглатывал, будто боролся с новым приступом тошноты. — Fuck... why hands… Он не договорил. Лариса стояла чуть поодаль, прижав ладони к губам. Глаза её были широко раскрыты, но без истерики — в них была та самая страшная, безмолвная скорбь. Виталий замер у стены. Обычно он говорил — много, быстро, уверенно. Сейчас он молчал. Только пальцы судорожно сжимали край рубашки, а взгляд был прикован к рукам Валентина, будто он пытался понять, зачем миру понадобилось именно это. Лука.накладывал жгут, проверял пульс, давил, перевязывал, снова давил. Каждое движение — как выстрел. Каждая секунда — как приговор. — Потеря крови большая, — сказал он наконец, хрипло. — Очень. Мы тянем время. Пока. Сергей резко отвернулся и ударил кулаком по стене. Евгений стоял ближе всех. Он держал Валентина за плечо, осторожно, почти бережно, словно боялся причинить ещё больший вред. — Валентин, — тихо сказал он. — Слышишь? Не уходи. Пожалуйста. Валентин открыл глаза с усилием. — Слышу, — прошептал он. Лука выпрямился, быстро вытер лицо предплечьем, оставив кровавый след. — Нужно переливание. Срочно. Где же Настя? В клинике повисла тяжёлая пауза, наполненная только дыханием, шагами и звуком капающей крови. Время не просто ускорилось — оно ломалось, сжималось в один бесконечный миг, где каждый из них понимал одно: если они сейчас ошибутся — следующей ночи для Валентина может не быть. *** Они шли быстро — почти бежали, но не настолько, чтобы выдать панику. Лес по обе стороны дороги молчал слишком внимательно, и каждый шаг отдавался в висках. Настя шла впереди, резко, зло, ссутулившись, будто хотела протаранить этим телом всё происходящее. Грязь липла к кедам, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Татьяна догнала её и, не выдержав, схватила за руку. — Боже, — голос сорвался, стал слишком живым для этого места. — Настя, я так рада, что ты цела. Она говорила искренне. Слишком искренне. В её глазах всё ещё стоял утренний страх, смешанный с виной и чем-то, о чём она даже себе боялась дать имя. Настя резко дёрнула руку, но не вырвала. — Ага, — бросила она, не оборачиваясь. — Заметно. Лев шёл сбоку. Мрачный, напряжённый, с перекошенным лицом человека, который уже понял, что за эту ночь придётся платить. Он молчал, но каждое его движение было резким, угловатым. Настя наконец остановилась и повернулась к ним. Взгляд — острый, колючий, взрослый не по возрасту. — А я, смотрю, вы оба зря времени не теряли. Повисла пауза. Та самая — неприятная, с привкусом крови и неловкости. Татьяна побледнела. — Настя, сейчас не время— — А когда, Тань? — усмехнулась девочка. Улыбка была кривая, злая. — Когда Валентину руки обратно пришьют? Или когда ещё кого-нибудь расчленят? Лев резко выдохнул через нос. — Ты вообще понимаешь, что несёшь? — рыкнул он. — Мы тут не— — Не что? — перебила Настя. — Не трахались, пока другие по сараям истекали кровью? Слова ударили, как плевок. Татьяна вздрогнула, будто её хлестнули. — Это… — она сглотнула. — Это несправедливо. Настя хмыкнула. — Добро пожаловать! Тут вообще ничего не справедливо. Она снова пошла вперёд. — Расслабьтесь. Мне плевать, кто с кем спит. Просто… — голос дрогнул, но она тут же зарычала сама на себя. — Просто охренительно иронично, да? Лев стиснул зубы. — Если ты думаешь, что мне было легко— — Нет, — отрезала Настя. — Я думаю, что тебе было приятно. И знаешь что? Я даже не осуждаю. Это просто смешно. Чёртов фарс. Она фыркнула почти с истерическим смешком. — Город-ловушка. Монстры. Кровь. Переливание. И, конечно, секс. Как без него. Татьяна остановилась, закрыла глаза на секунду. — Валентин умирает, — тихо сказала она. — Мы идём его спасать. Настя кивнула. — Вот именно. — И добавила, уже тише, почти зло: — Так что давайте без романтики. Оставим её на похороны. — Блять, не слушай её. Идём, — резко сказал Лев, почти рявкнул, будто хотел перерезать воздух между ними и этим разговором. Он шагнул вперёд, уверенный, жёсткий, привычно беря на себя роль того, кто решает, когда разговор закончен. Его ладонь уже почти коснулась локтя Татьяны — не грубо, но властно. Она не посмотрела на него. Телефонный звонок всё ещё звенел в голове, как тонкая игла под ногтем. Танюшка. Слишком родной. Если это был он, если это было он — то Лев сейчас говорил с женщиной, внутри которой что-то уже надломилось. Татьяна сделала шаг в сторону. Потом ещё один. И пошла рядом с Настей. Лев замер. Его лицо на мгновение стало пустым, будто кто-то выключил свет. Потом челюсть напряглась, скулы заострились. — Ты серьёзно? — бросил он ей в спину. Ответа не было. Настя шла быстро, зло, глядя прямо перед собой. Её плечи были подняты, будто она ожидала удара в любой момент — от мира, от людей, от самого воздуха. Татьяна догнала её и, помедлив секунду, спросила. Голос был тихий, надломленный, но в нём звучала не истерика — страшная собранность. — Кто-то ещё пострадал? Настя усмехнулась. Коротко. Сухо. Без радости. — Ну, если не считать психику — то да так, пустяки. Она повернула голову и посмотрела прямо на Татьяну. — У Валентина. Руки. В мясо. Не откусили, нет, — она хмыкнула, и в этом звуке было больше ненависти, чем юмора. — Решили быть творческими. Татьяна побледнела. — Господи… — Да, — кивнула Настя. — Со мной тоже много чего случилось. Это вам не в постели Сергея кувыркаться. Лев догнал их, шаги его были тяжёлыми, злыми. — Ты можешь хоть раз не нести эту херню? — процедил он. — Могу, — ответила Настя, не оборачиваясь. — Но тогда я начну орать. Это привлекает гостей знаешь ли. И мне насрать, что сейчас утро. Она резко остановилась. — Кстати о них. Ты же у нас герой, да? Большой, страшный, с пушкой. — Она смерила его взглядом. — Если что — прикроешь нас. Хотя… — она склонила голову. — После сегодняшнего утра у меня к тебе, конечно, смешанные чувства. Лев зло усмехнулся. — Поверь, у меня к тебе тоже. Татьяна сжала руки в кулаки. — Хватит, — сказала она. — Просто хватит. Мы идём спасать человека. Всё остальное — потом. Настя посмотрела на неё внимательно. Долго. Слишком внимательно для четырнадцатилетней. — Забавно, — сказала она наконец. — Ты говоришь это так, будто потом вообще существует. И снова пошла вперёд. Клиника уже маячила впереди — тёмным, угловатым пятном среди серого утра. Когда они её увидели, шаги сорвались в бег. Настя побежала первой, почти не чувствуя ног. Татьяна — за ней, сбивая дыхание, с шумом втягивая холодный воздух. Лев рванул следом, тяжело, резко, как зверь, которого загнали, но который всё ещё способен драться. Дверь клиники распахнулась с глухим ударом о стену. — Быстрее! — выкрикнула Настя, и этот крик отскочил от стен, будто сам испугался. Они влетели в операционную. Запах крови ударил сразу. Не резкий — густой, тёплый, липкий. Валентин лежал на столе, слишком неподвижный, слишком бледный. Его грудь поднималась рывками, будто тело делало это через силу, из упрямства. Лука обернулся. — Наконец-то, — выдохнул он, и это был не вздох облегчения, а скорее последний вдох перед прыжком. — Времени мало. Очень мало. Он уже был в перчатках, руки в крови по локоть. — Лев, быстро. Переливание. Твоя кровь — Валентину. Сейчас. Лев кивнул сразу. — Делайте, блять. Голос прозвучал грубо, почти зло. Но когда он увидел иглы, стойку, трубки — лицо его побелело. Не резко. Не театрально. Просто цвет ушёл, будто кто-то стёр его ластиком. Он стиснул челюсть так, что заходили желваки. — Давай, — повторил он тише. — Чё уставился. Лука мельком глянул на него и всё понял. Ничего не сказал — просто кивнул. Татьяна подошла к столу. Осторожно, будто боялась разбудить не человека, а что-то хрупкое и уже почти ушедшее. Она коснулась лба Валентина. Холодного. Влажного. — Всё будет хорошо, — сказала она тихо. Слова прозвучали слишком хрупко для этого места. Но она повторила, уже увереннее, будто убеждала не его — себя. — Ты слышишь? Всё будет хорошо. Валентин едва заметно шевельнулся. Может, показалось. Может — нет. За спиной защёлкали металлические зажимы. Игла блеснула в утреннем свете. Лев отвёл взгляд. Дыхание стало частым. Но руку он не отдёрнул. — Быстрее, — процедил он. — Пока я не передумал. Лука действовал быстро, почти грубо, потому что иначе здесь было нельзя. — Держи руку ровно, — коротко бросил он Льву. Лев усмехнулся криво, сквозь стиснутые зубы. — Я, блять, стараюсь. Игла вошла в вену. Лев дёрнулся — едва заметно, но Татьяна увидела. Он резко вдохнул, словно получил удар, и тут же заставил себя замереть. Пальцы сжались в кулак. Кровь пошла по трубке. Тонкая, тёмная линия жизни — от одного тела к другому. — Пошло, — сказал Лука. — Нормально. Давление держится. Сергей стоял у стены, уткнувшись лбом в ладони, будто пытался продавить ими реальность. Виталий не говорил ни слова — губы шевелились, но беззвучно, словно он считал или молился, сам не понимая чему. Лариса не сводила глаз с Валентина, как будто если моргнёт — он исчезнет. Дэниэля трясло. Он держался за спинку стула, чтобы не упасть, и каждый вдох давался ему с усилием. Евгений стоял чуть в стороне. Прямой. Слишком спокойный для этого места. Его взгляд был прикован не к трубкам — к рукам Валентина, укрытым бинтами, под которыми не было формы. Он всё же спросил: — А что будет с кистями Валентина? — голос прозвучал глухо. Лука замер. Всего на секунду. Но в этой секунде будто остановилось всё: капли, дыхание, свет. Он медленно выдохнул и не посмотрел ни на кого — только на кровь, текущую по трубке. — Придётся ампутировать. Слова прозвучали ровно. От этого стало только страшнее. — Там нечего восстанавливать, — добавил он, жёстко. — Это… — он замолчал, потом стиснул челюсть. — Это не руки. Это разрушение. Виталий наконец выдохнул — и этот звук был похож на слом. — რა კოშმარია… — прошептал Дэниэль, и это было всё, что он смог. Татьяна не отвела взгляда от Валентина. Её пальцы всё ещё лежали у него на лбу. Кровь продолжала течь. Лев сидел бледный, напряжённый, но не двигался. Он смотрел прямо перед собой, как человек, который решил: пусть боль будет сейчас — лишь бы не стало хуже потом. — Быстрее, — сказал он сквозь зубы. — Сколько ещё? — Держись, — ответил Лука. — Уже почти. И время снова сорвалось с места — быстрое, злое, беспощадное. Кровь шла ровно, но Лев сидел слишком прямо, слишком неподвижно — так сидят не спокойные, а терпящие. Настя, метаясь взглядом от трубок к лицу Валентина, наконец заметила это напряжение. Она хмыкнула — резко, почти зло, чтобы разрядить собственный страх. — Что ты ворчишь? — бросила она Льву. — Как будто иголок боишься! Слова упали тяжело. Не вовремя. Лев дёрнул уголком рта. Улыбка вышла кривой, злой. — Очень смешно, — процедил он, не поворачивая головы. — Прям комик года. Он всё ещё не смотрел на иглу — принципиально. Татьяна резко обернулась. — Насть, — сказала она. Одно слово. Но в этом слове было всё: предупреждение, просьба, злость и страх. Настя осеклась. Её взгляд скользнул по лицу Льва — бледному, напряжённому, с застывшей челюстью — и до неё, наконец, дошло. — А… — она замолчала, неловко почесав шею. — Я не знала. — Заткнитесь все и не дёргайтесь, — резко вмешался Лука, не поднимая глаз. — Мне сейчас нужен покой, а не ваши семейные драмы. Виталий зашевелился, словно хотел что-то сказать, но передумал. Дэниэль отвёл взгляд — ему было физически плохо от всего происходящего. Лев всё же хрипло усмехнулся. — Ничего, — бросил он сквозь зубы. — Я переживу. Не такое терпел. Татьяна сделала шаг ближе и положила ладонь ему на плечо. Коротко. Крепко. — Осталось немного, — сказала она. — Потерпи. Он кивнул — резко, один раз. Время давило. Капельница перестала щёлкать так навязчиво, трубка была перекрыта, иглу уже аккуратно убрали. Лев сидел, чуть сгорбившись, словно из него вместе с кровью вытащили и часть злости, на которой он держался последние часы. Он молчал. Дышал глубоко, медленно, стараясь не смотреть ни на кого — будто боялся, что если встретится взглядом, то сорвётся, скажет лишнее или, хуже того, покажет слабость. Татьяна стояла рядом. Совсем близко. Она посмотрела на его руку — на след от иглы, на чуть подрагивающие пальцы. Потом — на лицо: упрямое, уставшее, неожиданно живое. В нём не было сейчас привычной агрессии, только глухое, выжженное до дна напряжение человека, который сделал больше, чем хотел, и меньше, чем боялся. Она осторожно коснулась его плеча. Не резко — будто боялась спугнуть. Ладонь была тёплой. Она слегка провела пальцами, почти незаметно, как гладят не для утешения, а чтобы быть рядом. — Ты молодец, — сказала Татьяна тихо. В них было что-то неожиданное — тепло, которого здесь, в пропахшей кровью и страхом клинике, просто не должно было быть. Лев сначала не отреагировал. Потом коротко усмехнулся, не поднимая глаз. — Не начинай, — буркнул он. — Я не ради медалей тут сидел. — Я знаю, — ответила она так же тихо. — Именно поэтому. Он всё-таки посмотрел на неё. И в этом взгляде на долю секунды исчез привычный колючий барьер. Там было удивление. И что-то ещё — растерянность, будто его поймали на том, что он сам о себе не хотел знать. — Всё равно… — начал он, но замолчал, сглотнул. — Ладно. Она улыбнулась — едва заметно. Вокруг всё ещё был ужас, боль, ожидание худшего. Валентин лежал без сознания, время по-прежнему было хрупким и опасным. Лука выпрямился. Его лицо было напряжённым, собранным до болезненности — профессиональная маска, за которой пряталась усталость и страх. Он медленно обвёл взглядом всех, кто остался в помещении, будто взвешивал каждого — не по силе, а по хрупкости. — Тем, кому неприятно, лучше уйти, — сказал он негромко, но так, что слова легли на всех одинаково тяжело. Сергей стоял, опираясь на стену, сжав пальцы в кулак так сильно, что заболело. Его лицо перекосило, будто внутри него что-то рвалось и не находило выхода. — Мне херово, блять, — выдохнул он, почти не глядя ни на кого. Голос был сиплый, сорванный. — Прямо сейчас. Он попытался усмехнуться, но вышло плохо — уголок рта дёрнулся и застыл. Сергей провёл рукой по лицу, словно хотел стереть происходящее, как плохой сон, но ладонь лишь размазала пот и усталость. Евгений стоял чуть в стороне. Он смотрел не на Сергея — на Валентина. Слишком долго. Внимательно. В его лице, обычно похожем на маску, сейчас была щель — узкая, но была. Вина. Беспомощность. И тихая решимость. Он шагнул вперёд. — Тогда нам надо уйти, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии не было равнодушия. Скорее — усилие не сорваться. — Валентину нужен покой. Сергей резко поднял голову. — Я что, мешаю?! — рявкнул он, но злость тут же осела, как пепел. — Я просто не могу смотреть, понял? — Я знаю, — ответил Евгений мягче. — Именно поэтому. Он осторожно коснулся Сергея за локоть — жест был неловкий, почти чужой, но искренний. Сергей не отдёрнул руку. Только тяжело вздохнул, будто признал поражение. Лука кивнул, благодарно, почти незаметно. — Я позову, если что-то изменится, — сказал он. — Обещаю. Они начали выходить. Медленно. Не потому что не спешили — потому что каждый шаг отрывал что-то внутри. Дверь операционной закрылась не хлопком, а тихо, глухо, как крышка гроба, опущенная с уважением. И за ней остался Валентин. Один. Между жизнью и тем, что ждёт дальше. Они вышли на улицу почти одновременно, будто воздух снаружи был последним, что удерживало их от удушья. Рассвет уже окончательно вступил в свои права, но свет не приносил облегчения — он лишь подчёркивал усталые лица, запавшие глаза, следы ночи, которая так и не закончилась. Лев остановился первым. Резко. Так, что остальные едва не налетели на него. Он обернулся, окинул всех взглядом — быстрым, жёстким, почти обвиняющим. В его голосе не было привычной грубости, только холод и плохо скрываемая ярость. — Что, мать вашу, произошло в сарае? — спросил он. Несколько секунд никто не отвечал. Только ветер шуршал в траве да где-то вдалеке скрипнула плохо закреплённая доска. Лариса глубоко вдохнула — как перед тем, как нырнуть. — Гости хотели убить Валентина на наших глазах, — начала она тихо, но каждое слово было отчётливым, будто высеченным. — Не сразу. Они тянули. Смотрели. Нас держали. А его — заставляли смотреть на нас. Она сглотнула. — Но потом… — Лариса на мгновение закрыла глаза. — Он вырвался. Валентин. Не знаю как. Достал пистолет. Лев нахмурился. — Пистолет? — переспросил он. — И? — И это не должно было сработать, — вмешалась Татьяна. Голос у неё был глухой, будто она говорила из-под воды. — Их не берут пули. Мы это все знаем. Настя нервно дёрнула плечом, будто от холода. — Но в этот раз было иначе, — продолжила Лариса. — Пули были смазаны той золотой жидкостью. С трупа гостя. Той, что Валентин исследовал. Наступила тишина. Даже Лев не сразу нашёлся, что сказать. — И? — наконец выдохнул он. — Они отступили, — сказал Виталий. — Реально. Шагнули назад. Я видел страх. Настоящий. Как будто мы впервые сделали им больно. — Казалось, что они испугались, — добавила Лариса. — Сказали, что уйдут. — Но? — Лев уже знал, что будет «но». — Но с условием, — тихо сказала Татьяна. — Чтобы мы отдали им пистолет. Настя резко вскинула голову. — Где тут, блять, логика?! — сорвалась она. — По итогу-то его руки… — она осеклась, стиснула зубы. — С ним сделали ЭТО! — Они сразу дали понять, — продолжила Лариса, — что это не торг. Что это урок. Наказание. За саму попытку бороться. Виталий стоял чуть в стороне. Он всё это время молчал, сжав руки перед собой так, будто боялся, что они исчезнут, если их разжать. — Они сказали… — начал он и запнулся. Голос дрогнул, предательски. — Они сказали: «каково вам будет с хирургом без рук»… Он замолчал. Не смог продолжить. Слова повисли в воздухе. Лев медленно выдохнул через нос. Его челюсть напряглась, желваки заходили ходуном. — Значит, — тихо сказал он, — это было показательно. Лариса сделала шаг вперёд. Её плечи были напряжены, руки сжаты так, что побелели костяшки. Взгляд — усталый, почти пустой. — Так что, — начала она с горьким разочарованием, и голос предательски дрогнул, — больше никаких попыток выяснять, что с этим городком не так. И никаких попыток выбраться. Слова упали, как камни. Лев резко поднял голову. В его взгляде вспыхнула злость — жёсткая, живая, единственное, что ещё держало его на ногах. — Серьёзно? — нахмурился он. — Это ты сейчас всерьёз? Лариса кивнула, сглотнув. — Так что без попыток строить всякие радиостанции на крыше церкви и прочую херню, — добавила она. — Хватит. Мы уже видели, к чему это приводит. Лев усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — То есть смириться и сдохнуть? — спросил он, почти спокойно. Почти. — Лев, — Лариса сделала шаг к нему, — я пытаюсь сказать— — Я не собираюсь сдаваться! — рявкнул он, перебивая. — Не после всего этого. Не после Валентина. Не после ночи, где нас резали на куски просто за идею! — Да ну нахуй, какой смелый, — хрипло сказал Сергей. Лицо его было бледным, глаза воспалёнными. — Легко быть смелым, пока тебе руки не превратили в мясо. А если в следующий раз кому-то из нас глаза вырвут? Или язык? Или ещё что-нибудь похуже? — Мне насрать! — выкрикнул Лев, шагнув к нему. — Понимаешь? Нас-рать! Я не собираюсь жить, как скот, под их ухмылками! — На то и видно! — огрызнулся Сергей. — Тебе всегда было насрать на последствия! — Прекратите балаган! — сорвалась Лариса, почти в истерике. — Хватит! Мы не враги друг другу! Но слова уже не работали. Воздух вибрировал от напряжения, будто ещё секунда — и кто-то полезет в драку. И тогда раздался крик. — SHUT UP. NOW. Голос был резким, хлёстким, чуждым привычной речи. Английские слова резанули слух сильнее пощёчины. Дэниэль стоял чуть в стороне, грудь ходила ходуном, глаза блестели от ярости и ужаса. — Just stop, — добавил он тише, но в этом было не меньше силы. Сергей устало провёл рукой по лицу, будто стирая с себя остатки чужих слов, криков и крови. — Короче, — начал он глухо, без злости, почти без жизни. — Раз уж мы оказались здесь навсегда, — он запнулся, но всё же договорил, — хотя бы попытаемся жить. Выживать. Похер. Слова были грубые, некрасивые, но в них не было бравады. Только усталое согласие с кошмаром. Лариса кивнула, будто цепляясь за эту мысль, как за последнюю соломинку. — Да и дел у нас много, — сказала она тише. — Овощи вон посадить. Если не ххотимумереть с голоду. — Садовые гномы хуевы, — буркнул Лев. Он сплюнул на землю — зло, демонстративно. Плевок ударился о пыль совсем рядом с Настей. Та отскочила. — Аккуратно, мудак! Лев даже не обернулся, уже шагая вперёд, плечи напряжены, спина прямая, будто он уходил не от людей, а от самой идеи сдаться. — Заткнись. — Вот же, — Настя выдохнула сквозь зубы, сжала кулаки, потом резко повернулась к Сергею. В её глазах было что-то злое, почти мстительное, словно она решила бросить последнюю гранату. — К слову. Она сделала паузу. Короткую, но тяжёлую. — Пока вы тут страдали, — она кивнула в сторону клиники, — он с Таней трахался. В твоей постели. Лариса резко вдохнула. — Настя… — начала она, но было поздно. Сергей не сразу понял, что произошло. Он стоял, чуть сгорбившись, будто на него навалили что-то невидимое. Глаза были направлены в никуда — не на Настю, не на клинику, не на Льва, исчезающего впереди. Взгляд ушёл внутрь, туда, где всё и так давно было развалено, но теперь — окончательно добито. — …в моей постели, — повторил он тихо, почти шёпотом, будто проверяя слова на реальность. Никто не ответил. Сергей медленно вдохнул. Воздух застрял в груди, как ржавый гвоздь. Он выдохнул так же медленно — и этот выдох дрожал. Не от ярости. От пустоты. — Понятно, — сказал он наконец. Голос был ровный. Слишком ровный. Такой бывает у людей, которые уже прошли точку, гденяблише кричат. Он усмехнулся — криво, болезненно, без тени юмора. — Ну конечно, — добавил он. — Чего ж ещё ожидать. Лариса сделала шаг к нему. — Сергей, это не сейчас, — осторожно сказала она, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. — Мы все на нервах. Это… — Да плевать, — перебил он. Он резко поднял голову. В глазах стояла влага, но слёз не было. Они будто застряли где-то глубже, в месте, которое давно болело и не заживало. — Это даже логично, — продолжил он. — В этом грёбаном городе всё всегда так. Пока ты думаешь, что уже ниже некуда — снизу стучат. Настя напряглась, но не отвела взгляд. Она ждала крика. Оскорблений. Удара. Их не было. Сергей медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая чужое прикосновение, жизнь, постель. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он глухо. — Я ведь даже не злюсь. Он коротко хмыкнул. — Мне просто, — он замолчал, подбирая слово, — противно. Татьяна стояла в стороне. Бледная. Сжатая. Она хотела что-то сказать — оправдаться, объяснить, крикнуть, что это была ошибка, слабость, страх. Но Сергей даже не посмотрел на неё. Это было хуже любого удара. — Делайте что хотите, — бросил он. — Трахайтесь, стройте огороды, притворяйтесь, что это жизнь. — Он развернулся, делая шаг в сторону. — Я устал. Он пошёл прочь медленно, тяжело, словно каждый шаг давался через усилие. Не от боли в ногах — от боли в том, что внутри. За спиной никто его не окликнул. И в этом молчании было ясно: что-то в Сергее сломалось окончательно. А так, как ломается человек, который слишком долго держался — и больше просто не может. Сергей шёл между домами — не ускоряясь, не оглядываясь, будто заранее знал, что за ним никто не пойдёт. Его спина была напряжена, плечи подняты, словно он всё ещё нёс на себе груз чужих слов, чужих жизней, чужих решений. Но шаги всё-таки раздались. Тихие. Неровные. Евгений колебался всего секунду — стоял у входа в клинику, дрожа не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения. Потом сжал пальцы в рукавах куртки и пошёл следом. — Сергей, — окликнул Евгений негромко. Сергей остановился, но не обернулся. — Иди обратно, — сказал он устало. — Мне сейчас не до философии. Евгений сглотнул. Горло сжалось, как всегда, когда нужно было говорить прямо. — Я не за этим, — выдавил он. — Просто нельзя вот так уходить. Одному. — Можно, — отрезал Сергей. — И нужно. Он всё же повернулся. Лицо было жёстким, застывшим, но в глазах — тёмная, почти детская растерянность. Та самая, которую он ненавидел показывать. — Ты вообще понимаешь, куда ты лезешь? — спросил он. — Это не твоя драка. — Я знаю, — тихо ответил Евгений. — Но иногда дело не в драке. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Больше — не осмелился. Его пальцы дрожали, будто он стоял рядом с чем-то опасным и хрупким одновременно. — Ты, — он замялся, — ты выглядел так, будто сейчас исчезнешь. Сергей усмехнулся. — Было бы неплохо. — Не говори так, — резко, почти испуганно сказал Евгений. В его голосе что-то сорвалось. Неуверенность. Страх. Знакомая пустота, которую он сам носил внутри и слишком хорошо узнавал в других. Сергей устало закрыл глаза. — Знаешь, что самое страшное? — сказал он глухо. — То, что мне уже всё равно. Как будто внутри выжгли всё, что ещё могло болеть. Он открыл глаза и посмотрел на Евгения. — А когда больше не болит — значит, скоро конец. Евгений сделал шаг вперёд — резко, не думая — и остановился почти вплотную. — Нет, — сказал он хрипло. — Это не конец. Он сжал край своей куртки, будто удерживая себя на месте. — Я знаю, как это. Когда кажется, что если ещё чуть-чуть — и ты растворишься. Станешь пустым местом. Сергей долго молчал. Ветер прошёлся по улице, донёс издалека скрип — то ли двери, то ли дерева. — Ты странный парень, — наконец сказал Сергей. — Лезешь туда, куда тебя не звали. — Меня редко зовут, — слабо усмехнулся Евгений. — Я привык. Это было сказано без жалости к себе. Просто факт. Сергей тяжело выдохнул и отвернулся, глядя в темноту между домами. — Ладно, — пробормотал он. — Иди рядом, раз уж пришёл. Только не говори больше ничего. Евгений кивнул, хоть Сергей этого и не видел. Они пошли дальше — бок о бок, не касаясь друг друга, но уже не поодиночке. Они остановились у края улицы, где дома заканчивались внезапно, будто городок обрывался на полуслове. Дальше начиналась тропа к реке — тёмная, вытоптанная, с влажной землёй и травой, пахнущей гнилью и холодной водой. Евгений шёл рядом, засунув руки в рукава куртки, плечи ссутулены. Он косился на Сергея осторожно, будто тот мог рассыпаться от слишком прямого взгляда. Молчание тянулось, начинало давить. — Может порыбачим? — наконец сказал Евгений, почти неловко, словно предлагал что-то запретное. — Ты говорил, что тебе нравится. Сергей усмехнулся коротко, без веселья. Хмыкнул носом, сплюнул в сторону. — Порыбачим, — повторил он. — Ага. Он огляделся, словно искал глазами небо, которое могло бы посмеяться вместе с ним. — Где я, по-твоему, удочку найду? Самому, что ли, сделать? В голосе была привычная грубость, но под ней — усталость, такая плотная, что её почти можно было потрогать. Евгений на секунду задумался. Потом чуть пожал плечами — неловко, по-детски. — Почему нет? — сказал он. — Тут люди и похуже вещи делают. Ради выживания. Сергей фыркнул. — Ну да. Кто-то строит радиостанции, кто-то теряет руки, другие вообще трахаются в чужих постелях, — он криво усмехнулся. — А мы будем делать удочки. Романтика, блять. Евгений тихо усмехнулся в ответ. Не громко — так, будто боялся спугнуть этот момент. — Зато честно, — сказал он. — Палка, леска, ну или верёвка. Крючок, гвоздь. Он помолчал и добавил: — Если рыбы не будет — хотя бы время убьём. Сергей посмотрел на него, долго, внимательно. Потом вздохнул — глубоко, тяжело, будто сдаваясь не человеку, а самой идее хоть чего-то простого. — Знаешь, Жень, — сказал он хрипло, — в этом месте это уже считается планом на будущее. Он развернулся к тропе, сделал шаг вперёд. — Ладно. Пошли, рыбак. И добавил, с мрачным смешком: — Если уж сдохнуть здесь — то хотя бы с удочкой в руках, а не с пистолетом. Евгений кивнул и пошёл следом. И в этом было что-то почти смешное и почти печальное: двое людей в проклятом городке, где мёртвые говорят по телефону, а монстры учат смирению, собирались ловить рыбу — как будто жизнь всё ещё можно было обмануть такой простой, нелепой идеей. День стоял вязкий и тусклый, будто солнце забыло, зачем вообще поднимается. Оно висело над рекой бледным пятном, не грея — просто обозначая время. Вода текла медленно, тёмная, с мутным блеском, и от неё тянуло сыростью и тиной. Камыши шуршали сами по себе, словно перешёптывались о чём-то неприятном. Сергей и Евгений сидели рядом на поваленном бревне. Самодельные удочки выглядели жалко и гордо одновременно: кривые палки, верёвка вместо лески, крючки, выломанные из гвоздей. Всё это было сделано наспех, но с каким-то упрямым старанием — будто от качества удочек зависело не наличие рыбы, а сам факт, что они ещё люди, а не добыча. Сергей сидел, расставив ноги, локти упирались в колени. Лицо у него было каменное, напряжённое, как будто он ждал удара, а не поклёвки. Он смотрел на воду, не мигая, словно если отвернётся — река тоже исчезнет, как всё хорошее в этом месте. Евгений дрожал. Не только от холода — от привычной внутренней дрожи, от которой не спасали ни шарф, ни день. Он время от времени дёргал удочку, будто проверяя, жива ли она вообще, как проверяют пульс. Молчание тянулось долго. Оно было не уютным, а тяжёлым — тем самым, что появляется после криков, боли и слишком большого количества смертей. — А в чём смысл так сидеть? — вдруг спросил Евгений. Он сказал это без насмешки. Скорее — с искренним недоумением, как ребёнок, который впервые видит бессмысленный ритуал взрослых. Сергей медленно повернул голову, посмотрел на него сбоку. Угол рта дёрнулся. — В смысле? — буркнул он. — Ну, — Евгений кивнул на воду. — Мы сидим. Смотрим. Молчим. Рыбы, возможно, нет. Возможно, она тоже… — он замялся, — не хочет с нами иметь дело. Сергей фыркнул. Тихо, но зло. — В этом и смысл, — сказал он. — Ничего не происходит. Он снова уставился на реку. — Тут, Жень, когда ничего не происходит — это уже праздник. Никто не орёт, не умирает, не лезет из леса с улыбкой до ушей. Евгений задумался. Леска дрогнула — не от рыбы, а от его дрожащих пальцев. — То есть это как… — он поискал слова, — притворяться, что всё нормально? Сергей хмыкнул. — Нет. Это притворяться, что нам похер, — сказал он. — А это, знаешь ли, высший пилотаж. Он вдруг добавил, не глядя: — Когда раньше рыбачил, думал, что это скука. А сейчас, — он усмехнулся криво, — сейчас я понимаю: это репетиция смерти. Сидишь, смотришь в одну точку и ждёшь. Иногда — клюнет. Иногда — нет. Но ты всё равно сидишь. Евгений тихо усмехнулся. Смех получился короткий, нервный. — Обнадёживающе. — Ага, — согласился Сергей. — Прямо терапия. Они снова замолчали. Вода плеснула у берега — что-то мелкое, живое, на мгновение показалось и исчезло. Евгений напрягся, дёрнул удочку слишком резко. — Блять! — прошептал он. — Мне показалось… Сергей покосился. — Расслабься. Если это был монстр, он бы сначала поговорил. Евгений фыркнул, прикрыв рот рукавом. — Спасибо, — сказал он. — Мне стало гораздо спокойнее. Сергей впервые за долгое время позволил себе почти настоящую улыбку — усталую, кривую, но живую. — Не за что, — ответил он. — Сиди. Молчи. Смотри. Он кивнул на воду. — Если повезёт — поймаем рыбу. Если нет, — он пожал плечами. — Значит, просто ещё один день пережили. Река всё так же тянулась ленивой тёмной лентой, будто ей было плевать и на людей, и на их попытки хоть чем-то занять руки. В воздухе висела странная тишина — не угрожающая, но неловкая, как пауза после неудачной шутки. Где-то жужжала муха, камыши шуршали, вода тихо чавкала у берега. Сергей сидел, уставившись в поплавок с таким видом, словно тот был виноват во всех его жизненных ошибках. Евгений же ёрзал рядом, поглядывая то на удочку, то на воду, то на собственные пальцы, будто они могли в любой момент сделать что-то неправильное без его согласия. Он вздохнул. Глубоко. Слишком глубоко для такой мелочи. — Мне кажется, — начал он осторожно, — проще будет сделать так. Сергей даже не сразу отреагировал. — Как «так»? — буркнул он, не отрывая взгляда от воды. Евгений медленно встал. Его движения были странно сосредоточенными, почти торжественными, как будто он собирался проводить ритуал, а не ловить рыбу. Он сделал шаг ближе к берегу, поставил ноги неловко, чуть криво, будто поза ему не подходила. Потом он поднял руку. Высоко. Слишком высоко. Замер. Он стоял так несколько секунд — вытянув руку, напрягшись всем телом, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к реке. Со стороны это выглядело… глупо. Почти комично. Как статуя человека, который забыл, зачем вообще поднял руку. Сергей наконец повернул голову. — Ты чего, блять, делаешь? — спросил он с подозрением. Евгений не ответил. Он дышал медленно, губы были сжаты, брови сведены. Его рука чуть дрожала. Прошла ещё секунда. А потом он резко, почти судорожно, рванул руку вниз. — А! Раздался всплеск воды. Сергей вздрогнул так, будто в него выстрелили. Он дёрнулся, вскочил с бревна. — Ты охуел?! — рявкнул он, но фраза оборвалась на полуслове. На руке Евгения, прямо в воздухе, отчаянно балтыхалась рыба. Мокрая. Живая. Она извивалась, хлопала хвостом, разбрызгивая воду, а Евгений стоял, широко раскрыв глаза, будто сам не до конца верил в произошедшее. Рыба билась, скользила, едва не вырываясь из его пальцев. — Я поймал, — выдохнул он. Сергей уставился на него. Потом на рыбу. Потом снова на него. — Ты... — он моргнул. — Ты что, руками её поймал? Евгений кивнул. Медленно. Почти виновато. — Ну, да. Рыба снова дёрнулась, и он пискляво вскрикнул: — Ой! Она скользкая! Сергей расхохотался. Резко, хрипло, почти зло — но в этом смехе было больше облегчения, чем ярости. — Блять, — сказал он, вытирая лицо ладонью. — Я тут, значит, философствую, удочки делаю, а ты просто… — он махнул рукой, — пошёл и схватил жизнь за жабры. Евгений неловко улыбнулся, всё ещё держа рыбу, которая продолжала отчаянно сопротивляться. — Извини, я не хотел тебя напугать. — Да ты меня не напугал, — проворчал Сергей. — Ты меня унизил. Он снова посмотрел на рыбу, потом вздохнул. — Ладно. Хоть кто-то сегодня оказался полезнее палки с верёвкой. Евгений осторожно опустил руку, всё ещё не зная, что делать дальше. — Эм, а дальше что? Сергей фыркнул. — А дальше, — сказал он с мрачным весельем, — будем думать, как объяснить рыбе, что ей сегодня не повезло. Рыба снова дёрнулась, словно всё поняла. И в этом неловком, нелепом моменте — с мокрой рыбой в руках, грязными удочками и странным смехом — мир на секунду стал чуть менее страшным. Вода у берега снова успокоилась, только редкие круги расходились там, где минуту назад плескалась рыба. Евгений всё ещё стоял, слегка сгорбившись, с виноватым видом, словно его только что поймали на чём-то постыдном, а не на удаче. Он осторожно опустил рыбу на траву, придавив её ладонью, и посмотрел на Сергея снизу вверх — как школьник, который внезапно ответил правильно и теперь не понимает, радоваться ему или извиняться. — Может, — начал он нерешительно, почесав шею свободной рукой, — мне так наловить ещё несколько рыб? Он замолчал, будто проверяя, не звучит ли это слишком самоуверенно. Потом добавил быстрее, сбиваясь: — Ну так, наконец, все смогут нормально поесть. В его голосе не было хвастовства. Скорее — странная, неуместная надежда. Как будто он впервые почувствовал, что может быть полезен не случайно, а по-настоящему. Сергей усмехнулся. Криво. С прищуром. Он медленно сел обратно на бревно, взял удочку, покрутил её в руках и посмотрел на Евгения так, как смотрят на человека, который только что заявил, что теперь будет ловить молнии голыми руками. — Тебе просто первый раз повезло, — протянул он. — Сомневаюсь, что ты сможешь ещё так наловить, Женёк. Последнее слово он произнёс с особым нажимом — не зло, но с этой характерной сергеевской иронией, в которой всегда пряталось сомнение и усталость от мира. Евгений смутился. Его уши слегка покраснели. — Я, ну, я не утверждаю, что всегда, — пробормотал он. — Просто вдруг. Он снова посмотрел на воду. Потом на свою руку. Осторожно сжал пальцы, будто проверяя, не исчез ли внезапно этот странный «навык». — Я вообще не понял, как это вышло, — добавил он честно. — Я просто стоял. — Ага, — хмыкнул Сергей. — Стоял. В позе «я сейчас стану частью экосистемы». Он покачал головой, но уголки его губ всё же дрогнули. — Попробуй ещё раз, — сказал он после паузы. — Мне даже интересно, это ты такой талантливый или река просто решила над нами поиздеваться. Евгений сглотнул. — А если не получится? — Тогда, — Сергей пожал плечами, — будем считать, что ты хотя бы один раз в жизни сделал что-то эффектно. Повисла неловкая тишина. Евгений медленно снова подошёл к воде, встал почти в ту же позу — неуверенно, напряжённо, будто боялся выглядеть глупо. — Если я сейчас просто намочу куртку, — тихо сказал он, не оборачиваясь, — ты смеяться будешь? — Конечно, — ответил Сергей сразу. — Это вообще единственная причина, почему я тут сижу. Евгений вздохнул. И снова поднял руку. — Я просто попробую, — пробормотал он, больше себе, чем Сергею. Сергей хмыкнул и откинулся на бревне, упершись локтями в колени. — Давай, ихтиандр херов. Удиви меня ещё раз. Евгений глубоко вдохнул. И вдруг — резкий рывок. Вода всплеснула, будто кто-то ударил по ней ладонью. Евгений дёрнулся назад, в руке уже билось что-то скользкое и холодное. — А! — вырвалось у него, скорее от неожиданности, чем от радости. Рыба шлёпнулась на траву. — Чего? — Сергей приподнял брови. Евгений не успел ответить. Второй рывок. Третий. Четвёртый. Он двигался резко, неловко, будто его дёргали за невидимые нитки. Вода плескалась во все стороны, брюки мгновенно промокли, рубашка липла к телу, волосы потемнели и прилипли ко лбу. — Женя, ты чего творишь?! — Сергей уже поднялся на ноги. Евгений не отвечал. Он только тяжело дышал, хватал рыбу, шлёпал её на берег, снова лез в воду, поскальзывался, один раз чуть не рухнул целиком, но чудом удержался, стоя по колено в реке. — Это не должно так работать… — бормотал он, почти в панике. — Я не специально… Очередная рыба вырвалась у него из рук, ударила хвостом по запястью. Евгений вздрогнул, но тут же поймал её снова и швырнул к остальным. На траве уже лежала куча. Настоящая горка — серебристые тела, открытые рты, блестящие глаза. Они дёргались, трепыхались, сталкивались друг с другом, словно не верили, что всё это происходит. Сергей стоял, молча глядя на происходящее. — …Да ну нахуй, — наконец сказал он. Евгений вылез из воды, тяжело ступая, с него буквально текло. Он был весь мокрый — от штанин до воротника, рукава прилипли к коже, с волос капала вода. Он остановился рядом с кучей рыбы и посмотрел на неё так, будто она сама тут появилась. — Я, — он сглотнул. — Я не знаю, как это сделал. Сергей медленно подошёл, пнул одну рыбину носком ботинка. — Женёк, — тихо сказал он, — если ты сейчас скажешь, что умеешь ещё и хлеб из воздуха делать, я, блять, уйду в лес и не вернусь. Евгений нервно усмехнулся. Смех вышел короткий, надломленный. — Нет, — сказал он. — Только это. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. — Я просто хотел помочь. Повисла пауза. Вода снова стала спокойной, будто ничего и не было. Сергей тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно, — сказал он. — Признаю. Это уже не «первый раз повезло». Он посмотрел на гору рыбы, потом снова на Евгения — мокрого, растерянного, с этим своим вечным выражением человека, который не до конца уверен, что имеет право здесь быть. — Но предупреждаю сразу, — добавил Сергей. — Если ты ещё и готовить их умеешь, я начну тебя бояться. Евгений тихо фыркнул. — Я могу попробовать, — сказал он неуверенно. И тут Сергей впервые за долгое время рассмеялся. Не громко. Почти устало. — Вот это, — сказал он, — уже звучит по-настоящему страшно. Вода стекала с Евгения ручьями, собиралась в тёмные пятна на земле, капала с ресниц, с кончиков пальцев. Он стоял, обхватив себя руками, и дрожал — не резко, а мелко, почти незаметно, как дрожит плохо настроенная струна. Сергей посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно. — Блять, — сказал он наконец. — Ты же замёрзнешь так. Евгений вскинул голову, будто его поймали на чём-то постыдном. — Я в порядке, — быстро ответил он. Голос вышел ровный. Почти убедительный. Сергей прищурился. — Ага, — протянул он. — Поэтому ты трясёшься больше обычного? Евгений хотел возразить — уже открыл рот, — но в этот момент его снова передёрнуло. Плечи дёрнулись, зубы тихо клацнули друг о друга. Он замер, будто надеялся, что этого никто не заметил. Сергей заметил. — Ну всё, — отрезал он, наклоняясь к рыбе. — Герой дня, сворачиваем цирк. Он подхватил одно из вёдер, сунул туда рыбу — та зашлёпала, забилась, будто протестуя против такого развития событий. — Давай, — сказал он уже жёстче. — Быстро. Кидаем всё сюда и бегом обратно. Евгений неловко присел, скользя мокрыми пальцами по рыбе. Его движения были резкими, будто он боялся задержаться хоть на секунду. Он старался не смотреть на Сергея — то ли из упрямства, то ли из неловкости. — Я правда… — начал он и замолчал. — Знаю, — буркнул Сергей. — Ты «в порядке». Все тут, блять, «в порядке». Он захлопнул ведро крышкой и протянул руку. — Пошли. Пока ты тут не превратился в ледяную скульптуру. Евгений тихо хмыкнул. Это был странный звук — наполовину смех, наполовину выдох. Он ухватился за ведро, но пальцы соскользнули. — Чёрт, — пробормотал он. Сергей тут же перехватил ручку. — Всё, — сказал он. — Хватит на сегодня твоих подвигов. Они побежали. Неловко, с разным темпом, с плеском воды в ботинках Евгения и глухим звоном рыбы в ведре. Сергей пару раз оборачивался, проверяя, не отстал ли тот. Евгений бежал, ссутулившись, дрожа, но не останавливался. Несколько секунд они бежали молча. Только хлюпанье мокрой одежды и тяжёлые шаги. И вдруг Евгений, как будто сейчас был самый подходящий момент в мире, спросил — тихо, почти между вдохами: — А что за вид рыб я поймал? Сергей резко выдохнул, почти засмеявшись, но смех вышел короткий и злой. — Ты серьёзно сейчас? — бросил он, не сбавляя шага. Евгений пожал плечами. Жест получился неловкий — плечи дёрнулись, будто он хотел их спрятать. — Мне просто интересно, — сказал он. — Я не часто ловлю рыбу. Тем более руками. — Ага, — буркнул Сергей. — Это заметно. Он бросил на Евгения быстрый взгляд — мокрый, взъерошенный, с этим вечным выражением лица, будто он извиняется за само своё существование. — Если не ошибаюсь, — продолжил Сергей после паузы, — это караси. Или что-то очень на них похожее. — Караси, — повторил Евгений задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Звучит безобидно. — Они и есть безобидные, — фыркнул Сергей. — В отличие от тебя, блять. Ты, я смотрю, хищник. Евгений чуть улыбнулся. Улыбка вышла кривая, виноватая. — Я не специально, — сказал он. — Просто показалось, что так будет быстрее. — Ну да, — усмехнулся Сергей. — Всегда так. «Не специально», а потом — гора рыбы, пневмония и вопросы по биологии. Он резко махнул рукой вперёд. — Давай, ускорься. Обсудим их родословную уже в тепле. Если ты, конечно, не собираешься стать частью местной фауны. Евгений тихо хмыкнул и послушно прибавил шаг, всё ещё дрожа, всё ещё мокрый до нитки — и с этим странным, почти детским интересом к жизни, который выглядел здесь, в этом мире, пугающе неуместным. К городку они вышли под самый полдень — серый, выцветший, будто солнце здесь светило из вежливости, а не по-настоящему. Евгений всё ещё дрожал, с него капала вода, оставляя за ним неровную дорожку, а ведро с рыбой звякало и пахло рекой, жизнью и чем-то неуместно нормальным. Сергей, не говоря ни слова, свернул к закусочной. Дверь скрипнула так, будто возмутилась его решительностью. Внутри было пусто и тихо, как всегда. Сергей протянул руку к стойке, взял огромный, потёртый колокольчик — из тех, которыми обычно лениво звенят, чтобы подозвать официанта. Он поднял его повыше и с силой дёрнул. ДЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ. Звук разорвал городок, прокатился по улице, ударился о стены домов, будто проверяя — кто ещё жив. — ЭЙ, ВСЕ! — заорал Сергей, срывая голос. — СОБЕРИТЕСЬ! ДЗЗЗЗЗЗЗЗЫНЬ. Колокольчик зазвенел снова, отчаянно, почти истерично. В доме, где была Лариса, она как раз раскладывала какие-то травы и амулеты на столе. Звук заставил её вздрогнуть. Она замерла, прислушалась, затем медленно выпрямилась. — Ну всё, — пробормотала она. — Если это не конец света, то что-то очень близкое. Настя, сидевшая рядом, сразу вскочила. — Это Сергей, — сказала она уверенно. — Он просто так не орёт. Татьяна, стоявшая у окна, сжала пальцы на подоконнике. Сердце кольнуло — слишком громко, слишком резко. Она обернулась. — Пойдём, — сказала она тихо. — Если он кричит, значит, опять что-то случилось. И все трое, почти не переглядываясь, вышли из дома. Лев сидел в автобусе, развалившись на сиденье, с сигаретой, которую так и не решился зажечь. Колокольчик прорезал воздух — и он резко поднял голову. — Да вы, блять, издеваетесь… — пробормотал он. Он поднялся, схватил куртку и вышел, зло щурясь. — Надеюсь, это повод получше, чем очередной кризис, — буркнул он себе под нос, направляясь к закусочной. Виталий стоял прямо на улице, у капота старой машины, что-то лихорадочно записывая в свой блокнот. Формулы, стрелки, слова, перечёркнутые и написанные снова. Звук колокольчика заставил его уронить ручку. — О! — выдохнул он, будто услышал сигнал к началу эксперимента. — Массовый сбор. Интересно. Он быстро поднял ручку, сунул блокнот под мышку и почти побежал. — Надеюсь, это что-то важное, — бормотал он. — Очень надеюсь. В клинике Лука сидел рядом с Валентином, проверяя повязки. Колокольчик донёсся приглушённо, но достаточно отчётливо. Лука замер. — Ты слышал? — спросил он, не поднимая глаз. Валентин не ответил. Лука вздохнул, встал и бросил взгляд на двери. — Я сейчас вернусь, — сказал он. — Надеюсь. Он быстро вышел, почти бегом направляясь к источнику шума, параллельно разбудив Дэниэля, что, казалось, впервые смог хоть на час уснуть за те мучительные дни. А у закусочной Сергей стоял с этим чёртовым колокольчиком в руке, лицо перекошено, голос сорван. Рядом — Евгений, мокрый, неловкий, с ведром рыбы, будто пришёл не на собрание выживших, а на сельскую ярмарку. Сергей дёрнул колокольчик в последний раз. ДЗЗЗЫНЬ. — Ну давайте, — буркнул он уже тише. — Хоть что-нибудь хорошее сегодня случится. У закусочной собрался почти весь городок. Первым подошёл Дэниэль. Он шёл осторожно, будто всё ещё ждал, что из-за угла кто-то выйдет с этой своей слишком правильной улыбкой. Куртка висела на нём мешком, глаза красные, под ними тени. — You shouting like apocalypse started again, — пробормотал он, оглядываясь. — Or did I miss something? Следом появилась Лариса. Она остановилась чуть поодаль, скрестила руки на груди и окинула всех внимательным, усталым взглядом — тем самым, которым обычно смотрят на людей, решивших вызвать духов без инструкции. — Ну что, — сказала она спокойно, — кто на этот раз решил, что мы обязаны срочно собраться и морально пострадать? Настя вышла почти одновременно с Татьяной. Настя шла быстро, раздражённо, будто её вытащили из единственного спокойного момента за сутки. — Если это снова «у меня идея», — буркнула она, — я сразу скажу: идите вы с ней в жопу. Татьяна ничего не сказала. Она просто встала рядом, опустив плечи, и посмотрела на Сергея и Евгения — взглядом человека, у которого внутри всё ещё не улеглось. Лицо было бледным, губы сжаты. Лев подошёл позже всех, демонстративно медленно. Он остановился, осмотрел собравшихся, затем перевёл взгляд на ведро у ног Евгения. — Я, конечно, ожидал худшего, — протянул он, — но если ты собрал нас ради рыбы, Серёг, то это новый уровень отчаяния. Виталий появился почти бегом, с блокнотом под мышкой, взъерошенный и возбуждённый, как человек, которому кажется, что сейчас произойдёт нечто важное. — Так! — выдохнул он. — Все здесь? Отлично. Уже сам факт собрания — это социальное явление. Можно было бы… — Виталь, — перебила Лариса, — если ты сейчас скажешь слово «теория», я укушу. Лука подошёл последним, молча, устало. Он встал чуть в стороне, сложив руки на груди, взгляд скользнул по лицам — быстро, профессионально, будто он всё ещё был в режиме «оценка состояния пациентов». — Вы в порядке, — тихо сказал он. — Уже хорошо. Сергей стоял у двери закусочной, с тем самым колокольчиком в руке, будто всё ещё мог понадобиться. Он хмыкнул. — Ну, — сказал он, — вижу, никто не умер по дороге. День уже можно считать удачным. Евгений переминался рядом, мокрый, дрожащий, с этим дурацким ведром, полным рыбы. Он неловко поднял его чуть выше. — Мы, э, рыбу поймали, — сказал он. — Много. Повисла пауза. Лев медленно моргнул. — Это сейчас была шутка? — спросил он. — Нет, — честно ответил Евгений. — Это была попытка сделать что-то полезное. Настя фыркнула. — Охуенно, — сказала она. — Нас едва не убили, хирург без рук, город — ад, но зато у нас теперь рыба. — Рыба — это белок, — тут же встрял Виталий. — А белок — это выживание. — Заткнись, — хором сказали Лариса и Лев. Дэниэль тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу. — You know what, — сказал он устало. — I don’t even care anymore. If we eat fish today and not each other — it’s win. Татьяна наконец заговорила, тихо: — Так ради этого? Сергей покачал головой. — Не только, — сказал он. — Но если честно? Это первое нормальное, что случилось за долгое время. И мне хотелось, чтобы вы это увидели. Лука посмотрел на ведро, потом на Евгения. — Ты замёрз, — заметил он. — И промок. — Я в порядке, — автоматически ответил Евгений. — Конечно, — сухо сказала Лариса. — Все мы тут «в порядке». Настя посмотрела на рыбу, потом на лица вокруг — уставшие, злые, живые. — Ладно, — сказала она наконец. — Если мы и будем здесь подыхать, то хотя бы не голодными. Лев усмехнулся криво. — Вот это, блять, и есть наш новый девиз. Сергей потёр лицо ладонями и хрипло выдохнул: — Чтобы окончательно не сойти с ума, давайте лучше подумаем, как можем приготовить эти рыбки. Это поможет хоть немного отвлечься. Настя прищурилась. — Ты серьёзно сейчас? — спросила она. — После всего? — Именно после всего, — отрезал Сергей. — Иначе мы тут просто перегрызём друг другу глотки. А так хотя бы будем жевать. Лариса усмехнулась уголком губ — устало, почти беззлобно. — Кулинарное шоу устроить решил? — А что? — пожал плечами Сергей. — Раз уж решили пытаться жить тут без борьбы, то хоть попытаемся скрасить эту паршивую жизнь. Он обвёл всех взглядом. — Ну так вот. Есть идеи? Первым, неожиданно для всех, отозвался Дэниэль. Он задумался, будто мысленно оказался где-то очень далеко отсюда. — My grandmother… — начал он, затем махнул рукой и продолжил по-русски, с акцентом, но аккуратно. — У нас в Georgia делали fish with ореховым соусaм. Почти как сациви, только с фарелью. Много чеснока, кинзы. И обязательно гранат сверху. Он вздохнул. — Когда готовили — все ругались. Но потом, было тихо. Потому что рот занят. — Орехи, — хмыкнула Настя. — У нас тут разве что шишки. — Не порть момент, — буркнул Виталий, но сам тут же оживился. — Я, эм, отец делал уху. Простую. Без выебонов. Но всегда говорил, что главное — не рыба, а разговоры вокруг котелка. — И как, — спросил Сергей, — разговаривали? — Плохо, — честно ответил Виталий. — Но ели с удовольствием. Татьяна тихо сказала, глядя куда-то в сторону: — У нас по пятницам жарили рыбу на сковороде. Просто. С луком. Она замолчала, затем добавила почти шёпотом: — Муж всегда пересаливал. Никто не пошутил. Даже Лев. Лука прочистил горло. — Я умею коптить, — сказал он. — Если найдём, из чего соорудить что-то похожее на коптильню. Рыба тогда хранится дольше. — О, — протянула Настя, — медбрат у нас ещё и шеф-повар. Чего ещё ты скрываешь? Лука устало усмехнулся. — Что я плохо сплю и ненавижу утро. — Подходит, — кивнула она. Все посмотрели на Льва. Он молчал, скрестив руки на груди, будто его вообще всё это не касалось. — А ты? — спросил Сергей. — Только не говори, что питаешься ненавистью и сигаретами. Лев фыркнул. — Вообще-то, — сказал он неохотно, — я хорошо готовлю. Наступила пауза. — Чего? — одновременно выдали Настя и Виталий. — Мясо. Рыбу. На костре, на сковороде, — пожал плечами Лев. — Отец был охотником. Если ты не умеешь готовить то, что добыл — ты долбоёб, а не мужик. Он посмотрел на ведро. — Эту можно запечь. С травами. Без лишней херни. Сергей медленно улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему. — Ну охуеть, — сказал он. — Линчеватель, хирург без рук, журналист-теоретик и грузин с орехами. Он развёл руками. — Ладно. Тогда решено. Сегодня у нас что-то вроде ужина. Настя хмыкнула. — Ресторан «Последний шанс». — Зато без брони, — отозвался Лука. Сергей опёрся плечом о стену, закурил и, прищурившись, посмотрел на Льва. — Ну чё, — сказал он лениво, но в голосе чувствовалась усталость, — кто первый мастер-класс покажет? Может ты? Лев поднял на него взгляд. Долгий. Тяжёлый. Такой, каким обычно смотрят перед тем, как послать. Но вместо этого он усмехнулся — криво, почти нехотя. — Да хер с вами, — буркнул он. — Ладно. Он шагнул ближе к ведру, посмотрел на рыбу так, будто оценивал противника перед дракой. — Но мне помощь понадобится. Наступила пауза. Лев медленно повернул голову. — Тань? Татьяна вздрогнула, словно её окликнули слишком громко. Она стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и явно не ожидала, что её втянут во всё это. Несколько секунд она просто смотрела на него — настороженно, почти испуганно. — Я? — тихо переспросила она. — Ты, — кивнул Лев. — Если не против. Настя прищурилась, уловив что-то в воздухе. — О-о, — протянула она, — начинается. — Заткнись, — автоматически отозвался Лев, но без злобы. Татьяна нерешительно сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Встала рядом с ним — слишком близко, чтобы это было просто удобно, и слишком далеко, чтобы можно было назвать это близостью. Их плечи почти соприкасались. — Я не особо умею, — сказала она, глядя на рыбу, а не на него. — Не надо уметь, — ответил Лев. — Просто помогай. Подай, подержи. Не порежься. Он сказал это ровно, но на последнем слове почему-то посмотрел на её руки. Тонкие, с дрожащими пальцами. Сергей усмехнулся, выпуская дым. — Слышь, — хмыкнул он, — заботливый ты у нас, оказывается. Лев бросил на него короткий взгляд. — Не начинай. Татьяна слабо улыбнулась — почти незаметно. И в этой улыбке было что-то болезненно тёплое, неуместное в этом месте. Она кивнула. — Ладно. Я помогу. Лев молча протянул ей нож. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды — и оба чуть заметно вздрогнули. Не от холода. — Только, — добавила она, уже тише, — если что, ты мне скажи. — Скажу, — ответил он. Он отвернулся к столу, но плечи его вдруг стали чуть напряжённее, будто он впервые за долгое время делал что-то не из ярости и не из необходимости, а просто потому, что рядом стоял живой человек. Старый стол вытащили наружу, поставили на него ржавую плитку, кто-то нашёл сковороду с оббитым дном, ножи — все разные, все тупые по-своему. В воздухе висел запах сырой рыбы, дыма и чего-то ещё — тревоги, въевшейся в доски, стены и людей. Лев работал молча. И это сразу бросалось в глаза. Он двигался уверенно, без суеты, будто знал каждое следующее движение заранее. Рыбу чистил быстро, аккуратно, с почти хирургической точностью — чешуя летела в сторону, но не хаотично, а будто подчиняясь его рукам. Он не морщился, не ругался, не отдёргивал пальцы. Просто делал. — Ты смотри, — негромко пробормотал Виталий, перестав записывать и наблюдая. — Он правда умеет. Лев разделывал рыбу так, будто делал это сотни раз. Соль сыпал на глаз, травы — какие удалось найти — растирал между пальцами, прежде чем бросить на сковороду. Масло зашипело, запах резко изменился: вместо речной сырости — тёплый, жирный, почти домашний аромат. Татьяна стояла рядом, подавала то нож, то тряпку, то просто держала тарелку. Иногда он коротко говорил: — Сюда. — Подожди. — Осторожно, горячо. И каждый раз его голос звучал ниже, тише, чем обычно. Без привычной резкости. Она ловила себя на том, что смотрит не на рыбу, а на его руки. На напряжённые пальцы, на старые шрамы, на то, как спокойно он держится. И от этого внутри появлялось странное чувство — будто рядом не линчеватель с винтовкой, а кто-то совсем другой. Опасный, да. Но человек. Сергей долго молчал, курил, наблюдал, как рыба подрумянивается, как Лев переворачивает её одним уверенным движением. Потом фыркнул, усмехнулся и сказал: — Нихрена себе, повариха наша как готовит. На секунду повисла тишина. Лев даже не сразу повернулся. Он медленно положил лопатку, вытер руки о тряпку и только потом поднял взгляд. В глазах — опасное спокойствие. — Ещё раз назовёшь меня поварихой, — произнёс он негромко, — и будешь жрать сырую рыбу. Без соли. И без зубов. Настя прыснула со смеху, тут же прикрыв рот. — Я бы посмотрела, — пробормотала она. Сергей поднял руки в примирительном жесте. — Всё, всё. Молчу. Признаю. Ты, сука, готовишь лучше, чем половина нормальных людей. Лев хмыкнул, вернулся к сковороде. — Вот и сиди тихо. Татьяна позволила себе улыбнуться. Он заметил это краем глаза — и уголок его рта дёрнулся, будто хотел улыбнуться в ответ, но передумал. Рыба была готова. Золотистая, сочная, пахнущая так, что у всех внезапно свело желудки. И в этом было что-то почти издевательское: мир рушится, руки отрывают, монстры смеются — а они стоят и готовят ужин. Лев молча разложил куски по тарелкам. Один — чуть больше остальных — протянул Татьяне. — Держи. — Спасибо, — тихо сказала она. И в этом «спасибо» было больше, чем за еду. Он это понял. И впервые за долгое время не стал отводить взгляд. Они ели молча. Слишком молча, сосредоточенно — как будто каждый ждал, что еда сейчас исчезнет, растворится, обернётся очередной шуткой этого проклятого места. Рыба лежала на тарелках неровными кусками, сочная. Запах стоял такой, что на мгновение казалось — сейчас кто-нибудь скажет, что всё нормально. Первой решилась Лариса. Она осторожно подцепила кусочек вилкой, поднесла ко рту, будто ожидала подвоха. Прикусила. Замерла. Брови медленно поползли вверх. — …М-м, — протянула она, явно не ожидая этого. — Чёрт возьми. — Плохо? — настороженно спросил Виталий. — Слишком хорошо для места, где нас хотят убить, — ответила она и усмехнулась. — Это настораживает. Настя уже жевала, сидя на краю ящика, свесив ноги. Она говорила с набитым ртом, не особо заботясь о приличиях: — Если нас завтра сожрут, я хотя бы умру не голодной. Это уже победа. — Оптимизм уровня апокалипсис, — пробормотал Сергей и тоже взял кусок. Он жевал медленно, будто проверял вкус на подлинность. Потом тихо выдохнул через нос. — Блять, — сказал он почти с обидой. — Вот так вот, да? В этом аду нас кормят вкуснее, чем в нормальной жизни. Дэниэль ел аккуратно, с почти церемониальной серьёзностью. Закрыл глаза на секунду, пережёвывая, и вдруг улыбнулся — мягко, чуть виновато. — У нас дома, — начал он с акцентом, — отец так готовил. Только со спецаями. Если бы добавить кинза, была бы вообще преступлении. — Ты сейчас либо добьёшь нас, либо вдохновишь, — хмыкнул Виталий, пробуя свой кусок. — Ммм. Да. Определённо вдохновляешь. Лука ел сидя, опираясь спиной о стену закусочной. Он был бледен, уставший, с тенями под глазами, но рыбу жевал жадно, будто организм сам требовал: ешь. — Это, — он замялся, подбирая слова. — Это лучше, чем тушенные овощи. А это уже комплимент века. Татьяна отломила небольшой кусочек, долго держала его в пальцах, словно не верила, что может себе позволить. Потом съела. Медленно. Глаза её вдруг блеснули. — Тёплая, — прошептала она. — Я уже забыла, каково это. Лев ел последним. Он сидел чуть в стороне, опершись локтями на колени, и смотрел, как остальные жуют, смеются, переглядываются. Когда он наконец откусил, сделал это без эмоций. Прожевал. Кивнул сам себе. — Значит, не зря, — сказал он коротко. Сергей хмыкнул, поднял на него взгляд. — Если нас завтра прикончат, — сказал он, — я официально заявляю: этот ужин был лучшим решением за последние дни. — Заткнись и ешь, — буркнул Лев. Настя подняла кусок рыбы, как тост. — За жизнь, которая нас бесит, но всё ещё держит, — сказала она. Никто не возразил. И пока они ели, пока пальцы были жирными от рыбы, а губы — солёными, городок будто на минуту отступил. Не исчез — нет. Просто позволил им посидеть. Пожевать. Пошутить сквозь усталость. А это, по местным меркам, уже было роскошью. Евгений сидел чуть в стороне, на перевёрнутом ящике, прижав тарелку к коленям, будто она могла убежать. Рыба уже была наполовину съедена, но он всё равно жевал медленно, осторожно, словно боялся не вкуса — реакции на него. Плечи его были напряжены, спина слегка сгорблена, как у человека, который привык ждать удара даже за столом. Сергей заметил это не сразу. Он вытер пальцы о штаны, бросил взгляд по кругу — все что-то говорили, спорили, даже смеялись — и только Евгений молчал. Слишком тихо. Слишком аккуратно. — А тебе как, Женёк? — спросил он, с прищуром. — Чё-то молчишь. Евгений поднял глаза. Его полностью чёрные, кошачьи зрачки блеснули. Он сглотнул, явно не сразу поняв, шутка это или проверка. Сергей усмехнулся криво, добавил, как бы между прочим, но с тем самым опасным оттенком: — Или предание людей тебе больше по душе? На секунду стало тише, чем должно было быть. Даже Настя перестала жевать. Лариса нахмурилась. Евгений опустил взгляд на рыбу, аккуратно отломил ещё маленький кусочек, будто выигрывал себе время. Руки у него слегка дрожали — не от холода, от привычного внутреннего напряжения. — Я, — начал он и запнулся, как всегда. — Я не молчу, потому что не нравится. Он поднял плечо, неловко пожал. — Просто, странно. Есть. Вот так. Вместе. После всего. Он сделал паузу, затем всё-таки съел кусок и кивнул, словно подтверждая самому себе: — Вкусно. Правда. Лучше, чем… — он замолчал, подбирая слова, — чем многое, что у меня было. Сергей фыркнул. — Ты сейчас звучишь так, будто собираешься сказать тост. — Я не умею тосты, — тихо ответил Евгений. — Обычно после них кто-нибудь умирает. Это прозвучало почти буднично. И от этого стало не по себе. Настя скривилась: — Фу, спасибо, аппетитно. — Извини, — быстро сказал он. — Это не специально. Сергей посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом вздохнул, устало, без злобы. Евгений пустил взгляд в тарелку и добавил тише, с тем самым печальным юмором, который был ему свойственен: — Но если что… я всё равно предпочту рыбу. Она хотя бы не смотрит так, будто знает, чем я был. С него всё ещё капала вода: с подола пальто, с рукавов, с волос. На полу под ногами уже натекла тёмная лужица, и он то и дело машинально переступал, словно извиняясь перед пространством за своё существование. Сергей заметил это не сразу. Он как раз доедал рыбу, вытирая руки салфеткой, когда краем глаза уловил этот жалкий, промокший силуэт. — Слушай, — сказал он, кивнув в сторону Евгения, — ты даже не переоделся. Евгений поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то настороженное, как у зверя, которого окликнули слишком резко. — Одежда же мокрая, — добавил Сергей, уже тише, без наезда. — Так и простудиться недолго. Евгений посмотрел на свои рукава, на воду, капающую с них, будто увидел это впервые. Потом пожал плечами — медленно, скованно. — Мне эта одежда комфортна, — сказал он. Сказал просто. Без оправданий. Как констатацию факта. Сергей хмыкнул. — Комфортна, — он оглядел его с ног до головы. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя из реки выловили и забыли высушить. — Зато, — Евгений замялся, подбирая слова, — она привычная. Он слегка потянул рукав, будто проверяя, на месте ли он, будто ткань могла быть якорем. — В другой, — он сглотнул, — я чувствую себя не собой. Настя фыркнула где-то сбоку: — Ну да, конечно. Замёрзший, мокрый, дрожащий — зато собой. — Я всегда дрожу, — тихо ответил Евгений. — Это не показатель. Лариса вздохнула, покачав головой: — Ты хотя бы куртку сними. Или, я не знаю, плед возьми. Евгений задумался. Секунду. Две. Потом осторожно сказал: — А если я сниму, могу её потом надеть обратно? Сергей усмехнулся — устало, но без злобы. — Да никуда она не денется, Женёк. Это не гости. Одежда не кусается. — Я не уверен, — пробормотал он и всё-таки сделал шаг внутрь, ближе к теплу. — Если я заболею, — Сказал Евгения пустя паузу, с тем самым печальным юмором, — по крайней мере, будет понятно, от чего я умру. Сергей закатил глаза. — Вот умеешь ты поддержать атмосферу. — Я стараюсь, — почти серьёзно ответил Евгений. Татьяна села рядом со Львом не сразу. Сначала постояла, будто решаясь, куда себя деть, потом опустилась чуть ближе, чем требовала простая вежливость. Между ними осталось расстояние — смешное, почти символическое, — но его хватало, чтобы чувствовать тепло его плеча. Она доела рыбу, аккуратно вытерла пальцы салфеткой и на секунду задержала взгляд на косточке, оставшейся на тарелке. Потом подняла глаза на Льва. — Спасибо, — сказала она негромко. — Было вкусно. Лев, до этого молча ковырявшийся в своей порции, усмехнулся, не сразу глядя на неё. — Не отравились — уже хорошо, — буркнул он. — Я серьёзно, — добавила Татьяна и слегка повернулась к нему. — Не знала, что ты так хорошо готовишь. Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был привычно хмурый, но в уголках глаз мелькнуло что-то почти смущённое — настолько быстро, что можно было списать на свет. — Пришлось научиться, — сказал он. — Когда долго живёшь один, либо жрёшь что попало, либо начинаешь уважать себя хотя бы через еду. — Вот как, — Татьяна слабо улыбнулась. — Значит, ты уважаешь себя. — Иногда, — хмыкнул он. — По настроению. Она тихо усмехнулась, опустив взгляд, а потом вдруг сказала: — Это странно. В хорошем смысле. — Что именно? — Видеть тебя таким, — она чуть приподняла брови. — Не с винтовкой, не орущим, не злым. А… у плиты. Лев фыркнул. — Если кому скажешь — отстрелю, — сказал он сухо. — Уже поздно, — вмешался Сергей из-за стола. — Я всё видел. У нас, оказывается, шеф-повар с характером. — Закройся, — не оборачиваясь бросил Лев. Татьяна рассмеялась — тихо, почти виновато. Потом снова посмотрела на Льва и добавила, уже мягче: — Правда. Спасибо. Она чуть наклонилась к нему, легко, без спешки, и её губы коснулись его щеки — тёпло, коротко, почти невесомо, как прикосновение, которое можно было бы принять за случайность, если бы не было таким осознанным. Татьяна сделала это почти незаметно — так, будто и сама не до конца решила, что собирается. Запах дыма, рыбы и чего-то ещё — его — смешался с ощущением этой секунды. Настя, сидевшая напротив, заметила всё. Она поморщилась, будто от слишком солёного куска, скривила губы и демонстративно углубилась в свою тарелку, ковыряя рыбу вилкой с таким усердием, словно от этого зависела её жизнь. Ничего не сказала. Даже не фыркнула. Но её молчание было красноречивее любого комментария. Лев застыл. Не дёрнулся. Не отпрянул. Не ответил сразу. Его тело на долю секунды словно забыло, как реагировать. Он сидел, уставившись в пустоту перед собой, с чуть приоткрытым ртом, будто кто-то внезапно выдернул из-под ног привычную почву. — Чего это было? — наконец пробормотал он, но голос прозвучал тише обычного и, что хуже всего, неуверенно. Он медленно повернул голову к Татьяне, нахмурился — по привычке, по инерции, — но хмурость вышла кривой, сбитой, будто не нашла, за что зацепиться. Щёка, куда она его поцеловала, предательски горела, и он машинально потёр её костяшками пальцев. — Ты сейчас издеваешься? — спросил он, но уголок рта дёрнулся, выдавая его с головой. — Нет, — спокойно ответила Татьяна. — Просто спасибо. Ещё раз. Он шумно выдохнул, покачал головой и пробормотал себе под нос: — Блять, вот умеешь же. Сергей тут же оживился: — О, смотри-ка, Лёва у нас теперь краснеет! Записываем в летопись. — Серёга, — медленно сказал Лев, не отрывая взгляда от Татьяны, — я тебя закопаю рядом с костями этой рыбы. — Романтик, — фыркнула Настя, не поднимая глаз. Лев наконец усмехнулся — коротко, хрипло, по-своему — и всё же чуть придвинулся ближе к Татьяне, будто между делом. Будто это ничего не значило. Будто не он только что понял, что один короткий поцелуй способен выбить его из равновесия сильнее, чем ночь в этом проклятом городке. Лука так резко, будто вспомнил о чём-то слишком поздно. — Я пойду обратно, — сказал Лука, уже натягивая на себя куртку. Голос у него был усталый, сухой, но собранный. — Валентина нельзя надолго оставлять одного. Он всё ещё без сознания. Это повисло в воздухе тяжелее дыма от костра. Даже смех на секунду вымер. Дэниэль тут же вскочил, словно его дернули за ниточку. Глаза расширились, руки неловко поднялись — вечный жест тревоги. — Can I help you? — выпалил он слишком быстро, с акцентом, который в такие моменты становился особенно заметным. — I mean... I can sit with him, or hold something, or not hold, just be there? Лука остановился и посмотрел на него. Долгую секунду. Так, как врач смотрит на человека, который хочет помочь, но понятия не имеет — чем именно. Потом уголок его рта дёрнулся. — No, dear, I can handle it. Он сказал это мягко, почти ласково, но так окончательно, что спорить было бессмысленно. Дэниэль замер, моргнул. — …Okay, — тихо выдохнул он, чуть поникнув. — But if you need me, I’m useless, but nearby. Лука усмехнулся. — Если что — кричите, — добавил он через плечо. — Только не все сразу. И желательно не просто так. — У нас тут вообще хоть что-нибудь бывает «не просто так»? — пробормотала Настя. И он ушёл. На секунду стало слишком тихо. — Ладно, — вздохнул Сергей, глядя на остальных. — Кто-нибудь ещё хочет сказать что-нибудь ободряющее? Типа: «Ну, по крайней мере, нас сегодня не съели». — День ещё не закончился, — мрачно заметил Виталий. — Вот именно, — кивнул Сергей. Они остались стоять у закусочной, будто не решаясь разойтись. Слишком пусто было внутри, чтобы молчать, и слишком больно — чтобы говорить о чём-то важном. Поэтому разговор, как и всегда в этом месте, пополз по краю — неловкий, кривой, почти смешной. Сергей первым нарушил тишину. Он покрутил в руках пустую жестяную кружку, посмотрел в неё так, будто надеялся увидеть там ответ на все вопросы сразу. — Ну, — протянул он. — Раз уж мы официально перестали бороться за побег и не умерли сегодня ночью, предлагаю поболтать. Как нормальные люди. Ну, или как мы тут теперь. — Охуенный план, — буркнула Настя. — А тема какая? «Кто как чуть не сдох» или «Кого следующим съедят»? — Давай что-нибудь полегче, — вздохнула Лариса. — Например погода. Все машинально подняли глаза к серому, безжизненному небу. — Мрачная, — констатировал Лев. — Как и мы, — добавила Татьяна, не без иронии. — Как мои записи, — пробормотал Виталий, автоматически что-то черкая в блокноте. — Спасибо, — сказал Сергей. — Потрясающе поговорили. Душевно. Дэниэль неловко кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. — In my family, — начал он осторожно, — когда всем плохо, мы, эм, начинаем спорит о еда. Это отвликает. — Мы уже поели, — напомнила Настя. — Тогда о том, who плохо готовит, — предложил он. — Это тоже традицая. Лев усмехнулся. — Ну, тогда у нас тут демократия. Все плохие повара, кроме меня. — О, не начинай, — закатила глаза Татьяна. — Ты приготовил один раз — и уже легенда. — Я просто умею делать вещи руками, — пожал плечами Лев. — В отличие от некоторых. Он бросил короткий взгляд на Виталия. — Эй, я тоже умею, — возмутился тот. — Я умею писать. — В условиях апокалипсиса это особенно полезно, — кивнула Настя. — Монстры умрут от скуки. Виталий фыркнул, и это был первый раз, когда он действительно улыбнулся за весь день. Сергей сел прямо на ступеньки, тяжело, как человек, у которого внутри всё уже давно устало. — Знаете, — сказал он, глядя в землю, — раньше, если было херово, можно было напиться. Или уехать. Или позвонить кому-нибудь и пожаловаться. Он поднял глаза. — А тут даже пожаловаться некому. Все и так в курсе. — Можно жаловаться друг другу, — тихо сказал Евгений. Он сидел чуть в стороне, как всегда. — Просто без ожиданий, что станет лучше. — Охуенный сервис, — усмехнулся Сергей. — Бесплатно и без гарантий. Настя вдруг хмыкнула. — Знаете, что самое тупое? Все посмотрели на неё. — Мы сейчас реально сидим и болтаем. После всего. После ночи, гостей, крови, ампутаций. — А что ещё остаётся? — спокойно спросила Лариса. — Либо сойти с ума, либо делать вид, что мы ещё живые. — Я, если честно, не уверен, — пробормотал Лев. — Иногда кажется, что мы просто отсрочка. — Зато с юмором, — сказал Сергей. — Не каждая отсрочка может этим похвастаться. — Ладно, — вздохнула Татьяна. — Кто следующий рассказывает что-нибудь бессмысленное? — I can tell you how I burned down the kitchen once, — предложил Дэниэль. — Отлично, — кивнула Настя. — Люблю истории с огнём. Особенно когда он не здесь. — Идея! — Виталий даже выпрямился, будто его током ударило. — А что, если… — он поднял палец, наслаждаясь паузой, — …если мы попробуем поделиться тем, о чём мечтали? Не великие планы по побегу, не «как спасти мир», а вот просто. По-человечески. Может, в теории, мы даже сможем что-то из этого исполнить здесь. Наступила тишина. Та самая — настороженная, будто кто-то предложил слишком опасную тему. — Охуенно, — первым отозвался Лев. — Сейчас выяснится, что у всех мечты, а у меня — только злость и кофе. — Не прибедняйся, — буркнул Сергей. — Ты же человек. Значит, что-то да хотел. — Хотел, — пожал плечами Лев. — Чтобы от меня отстали. — Не считается, — отрезала Настя. — Это не мечта, а базовая потребность. Она фыркнула, потом вдруг замялась, почесала нос. — Ладно, я первая, что ли. Все повернулись к ней. — Я… — она сделала паузу, словно собираясь с духом. — Я всегда хотела научиться водить. Типа нормально. Машину. Не «чуть-чуть тронулась и врезалась», а по-настоящему. Лев приподнял бровь. — Серьёзно? — А что? — огрызнулась Настя. — Думаешь, мне рано? — Думаю, — усмехнулся он, — что ты разобьёшь машину через пять минут. — Значит, через шесть, — парировала она. — Ты умеешь, что ли? Лев хмыкнул, и в этом звуке вдруг мелькнуло что-то почти тёплое. — В подростковом возрасте я только этим и жил. Машины, движки, коробки. Сам собирал, сам разбирал. Угнал один раз — правда, потом вернул. — Научи меня, — тут же сказала Настя, даже не дав ему закончить. — Ты же понимаешь, что это плохая идея? — уточнил Лев. — Отличная, — отрезала она. — Значит, решено. Татьяна смотрела на них и невольно улыбалась. Потом, заметив на себе взгляды, пожала плечами. — А я, — она вздохнула. — всегда мечтала снова научиться жить спокойно. Без постоянного ожидания беды. Глупо, да? — Здесь — да, — честно сказал Сергей. — Но мечта нормальная. Он задумался, потёр подбородок. — Я, если уж честно, мечтал открыть маленький бар. Такой, где все друг друга знают. Где можно просто поговорить. Он усмехнулся. — Иронично, да? Теперь я в месте, где пить много нельзя, а поговорить можно только чтобы не сойти с ума. — Я мечтала увидеть море, — тихо сказала Лариса. — Не как знак, не как символ. А просто море. — Я бы хотел стать фотографом, — неожиданно выдал Евгений. — Фиксировать моменты. Пока они есть. На него посмотрели внимательнее, чем обычно, но никто не стал комментировать. Дэниэль поднял руку, как в школе. — Я хотел открыть маленькое кафе. Georgian food, loud music, многа людей. Чтобы никто не был один. — А ты, Виталий? — спросила Настя. — Умник, ты с чего начал — ты и рассказывай. Он смутился, потом выдохнул. — Я мечтал, — он запнулся. — Чтобы хоть одна моя теория оказалась правильной. Не потому что я умный. А потому что тогда бы всё это имело смысл. Наступила пауза. Не тяжёлая — скорее странно тёплая. — Ну, — протянул Сергей, — выходит, часть этого мы можем попробовать. Он посмотрел на Льва. — Ты — инструктор по вождению. — Я — что, блять, автошкола? — Бесплатная, — ухмыльнулся Сергей. Настя победно улыбнулась. — Значит, решено. Мечты — в работу. Она оглядела всех. — Если уж застряли здесь, давайте хотя бы жить, а не просто выживать. Настя стояла, уперев руки в бока, прищурившись так, будто собиралась устроить допрос с пристрастием. Взгляд её был направлен прямо на Льва. Тот, в свою очередь, ковырял ножом в дощечке, словно там была не рыба, а личный враг. — Слышь, — протянула Настя нарочито громко, так, чтобы услышали все. — А после того, как ты очень продуктивно использовал кровать Сергея… — она сделала паузу и ухмыльнулась, — …когда начнём обучение по вождению, а? Инструктор ты наш. На секунду наступила тишина. Та самая, звенящая, когда все одновременно понимают, что сейчас будет. Сергей медленно поднял голову. — Я, блять, всё слышу, если что, — спокойно сообщил он. Татьяна вспыхнула, будто её облили кипятком. — Настя! — вырвалось у неё, больше от шока, чем от злости. Лев замер. Потом медленно, очень медленно поднял глаза на подростка. Взгляд был тяжёлый, предупреждающий. — Тебя манерам научить для начала, малявка, — процедил он. — Или сразу к рулю, чтоб ты нас всех угробила? — О, так значит будет обучение? — тут же подхватила Настя, сделав вид, что угрозы не расслышала. — Отлично! Я знала, что ты не сольёшься. — Я ещё не сказал «да», — рявкнул Лев. — Но и «нет» не сказал, — парировала она. Сергей фыркнул. — Вот так и живём. У меня, значит, кровать — общественное достояние, а у неё — автошкола по подписке. — Заткнись, — одновременно сказали Лев и Татьяна. Они переглянулись. Слишком быстро отвели взгляды. Настя ухмыльнулась ещё шире, довольная произведённым эффектом. — Ладно-ладно, — она подняла руки. — Шучу. Почти. И, наклонившись ближе к Льву, добавила уже тише, но с тем же ядом: — Но за уроки ты мне должен. По всем фронтам. Лев хмыкнул, зло, но без прежней ярости. — Доживи сначала до первого занятия, водитель хренов. Сергей повернул голову к Евгению, который стоял чуть поодаль, всё ещё в своей влажной одежде, с вечной отстранённостью во взгляде. — Женёк, — протянул Сергей с кривой усмешкой. — Поможешь потом сжечь эту постель нахуй? Евгений моргнул. Один раз. Второй. Его лицо, как всегда, осталось почти неподвижным — маска, за которой сложно было понять, шутят с ним или собираются убивать. — Но не проще постирать постельное бельё? — спокойно, без тени иронии спросил он. На секунду стало слишком тихо. Лев хмыкнул. Настя фыркнула, уткнувшись в тарелку. Татьяна прикрыла лицо ладонью, явно борясь между желанием рассмеяться и желанием провалиться сквозь землю. Сергей уставился на Евгения, потом резко расхохотался — грубо, с хрипом. — Да я же шучу, блять! — он махнул рукой. — Ну когда ты начнёшь понимать мои шутки, а? Евгений слегка наклонил голову, будто анализировал услышанное. — Вероятно, — медленно сказал он, — у людей слишком сложная система юмора. — О, поверь, — буркнул Виталий, — это ещё простая версия. Настя подняла глаза и с ехидцей добавила: — Зато он хотя бы не предлагает всё сжигать после каждого секса. — Эй! — Сергей ткнул в неё пальцем. — Я вообще-то страдаю тут морально! — Ага, — кивнула она. — Особенно постель. Татьяна всё-таки не выдержала и тихо рассмеялась, тут же замолчав, поймав на себе взгляд Льва. Тот закатил глаза, но уголок рта предательски дёрнулся. Евгений посмотрел на Сергея снова. — В следующий раз, — сказал он серьёзно, — предупреждай, что это шутка. — В этом и прикол, — ответил Сергей, ухмыльнувшись. — Если предупреждать — уже не смешно. Евгений задумался. — Жестокая логика. — Добро пожаловать к людям, — фыркнул Сергей. Лариса стояла посреди этого хаоса, как полководец на поле боя после резни. Руки в бока, серебристо-голубые волосы выбились из-под ленты, взгляд — тяжёлый, цепкий, такой, что даже столы, казалось, старались не скрипеть. Она обвела всех медленным, почти угрожающим взглядом. — Так, господа, — сказала она с подчеркнутым спокойствием, от которого обычно начинаются проклятия и несчастья. — Лучше помогите с уборкой. Настя тихо застонала и уронила лоб на стол. — Я знала, — пробормотала она. — В любом апокалипсисе есть мытьё посуды. — Это и есть настоящий ад, — мрачно подтвердил Виталий, глядя на гору тарелок так, будто пытался вывести формулу их самоуничтожения. — Обрати внимание: выжили, спаслись и всё равно моем. Лариса прищурилась. — Кто будет посуду мыть? — повторила она, уже без мягких интонаций, будто задавала вопрос не людям, а подозреваемым. Лев медленно откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Я оружие держу лучше, чем губку, — сухо сказал он. — Это, можно сказать, мой профиль. — Ага, — тут же отозвался Сергей, ухмыляясь. — Особенно если тарелка начнёт сопротивляться. — Хочешь проверить? — Лев повернул голову, взгляд стал тяжёлым. — Спокойно, тестостерон, — вмешалась Татьяна, устало. — Мы все и так на грани. Евгений осторожно поднял одну тарелку, посмотрел на неё, будто она могла заговорить. — Если честно, — начал он, — я не против помочь. Настя вскинула голову. — Серьёзно?! — возмутилась она. — Ты — и посуда? — Почему нет? — он замялся. — Буду полезен. — Убедительно, — пробормотал Виталий. Лариса кивнула, словно решение давно было принято вселенной. — Хорошо. Евгений и… — она перевела взгляд на Сергея, — ты. — Я?! — Сергей театрально схватился за грудь. — За что мне это? — За всё, — спокойно ответила Лариса. Настя усмехнулась. — Карма, дядя Серёж. — Предатели, — буркнул он, вставая. — Все. Лев хмыкнул. — Смотри, не предложи потом посуду сжечь. — Зависит от воспоминаний, — огрызнулся Сергей, беря тарелку. Лариса уже направлялась к двери, когда за спиной всё ещё продолжали греметь голоса, посуда и остатки неуместного смеха — такого, что рождается не от радости, а от усталости, доведённой до предела. Сергей что-то всё ещё бубнил, балансируя стопкой посуды, как циркач без страховки. — Я, между прочим, морально не готов, — ворчал он. — У меня душевная травма. Эта тарелка на меня как-то странно смотрит. — Она просто хочет быть чистой, — тихо отозвался Евгений, прижимая к груди миску. — Как и все мы. — Вот не надо философии, Женёк, — фыркнул Сергей. — Я тут почти на каторге. Лариса остановилась. Медленно. Демонстративно. Повернулась к ним, прищурившись так, что даже лампа над столом будто бы замигала из страха. На губах у неё появилась та самая усмешка — тонкая, ехидная, опасная. — Меньше болтайте и идите, — усмехнулась она, кивая сначала Сергею, потом Евгению. Сергей вскинул брови. — Слышал, Женя? Нас благословили. — Это, — Евгений неловко кивнул, — звучало скорее как приговор. — Ну, — Лариса пожала плечами, — одно другому не мешает. Настя прыснула со смеху, уткнувшись в локоть. — Беги, Серёж. Пока жив. Сергей театрально вздохнул, перехватил посуду поудобнее и, проходя мимо Ларисы, буркнул: — Запомню этот момент. Если нас сожрут — ты виновата. — Если вас сожрут, — спокойно ответила она ему в спину, — посуда всё равно должна быть чистой. Евгений чуть заметно улыбнулся — криво, почти испуганно — и двинулся следом за Сергеем. Их шаги удалялись, сопровождаемые звоном тарелок и приглушённым бормотанием. Лариса же осталась стоять на месте, глядя им вслед с той самой усмешкой человека, который давно понял: иногда, чтобы мир не рухнул окончательно, достаточно просто заставить людей идти и делать, даже если впереди тьма. — Так, я пошёл к автобусу, — бросил Лев через плечо, больше для факта, чем для диалога. Автобус стоял на своём вечном месте — перекошенный, ржавый, будто тоже устал быть частью этого мира. Лев уже почти дошёл до него: тяжёлая походка, руки в карманах, плечи напряжены так, словно он тащил на себе весь этот чёртов городок. Он не оглядывался — и именно это было его главной ошибкой. — Эй! — голос Насти полоснул воздух, как стеклом. — Ты вообще-то обещал научить меня водить! Лев остановился. Медленно. Очень медленно. Так останавливаются люди, у которых внутри щёлкает последний предохранитель. Он обернулся. — Я тебе ничего не обещал, — жёстко сказал он. — Особенно после того, как ты решила поставить меня и Татьяну в максимально идиотское положение. Настя скрестила руки, подбородок задрала вызывающе. — А что? Я просто сказала правду. Про, ну, про то, что вы с ней в постели Сергея… — Так, всё. — Лев сделал шаг вперёд. Один. Тяжёлый. — Вали нахрен. Воздух вокруг будто сжался. Несколько человек инстинктивно отвели взгляд. Татьяна резко выпрямилась. — Лев. Она ребёнок, — сказала она твёрдо, но без крика. В голосе была усталость, не защита. Лев усмехнулся — криво, зло, без тени веселья. — Очень тупой ребёнок, — отрезал он. — Даже моя покойная племянница такое бы не ляпнула. И ей, между прочим, было восемь. Настя побледнела, но не отступила. Губы дрогнули, однако она не заплакала — только стиснула зубы, как зверёк, загнанный в угол. — Значит, не научишь, — тихо сказала она. Не вопрос — вывод. — После этого? — Лев снова развернулся к автобусу. — Даже если мир вдруг станет нормальным — нет. Он пошёл дальше, не оборачиваясь. Татьяна смотрела ему вслед, долго. Потом выдохнула — тяжело, будто из груди вышел кусок железа. Лев уже занёс ногу на ступеньку автобуса. Дверь скрипнула — протяжно, жалобно, будто сам автобус предупреждал: дальше — только хуже. Он схватился за поручень, собираясь втянуться внутрь, как в убежище, где никто не лезет в голову и не требует быть человеком. — Лев, подожди. Голос Татьяны остановил его резче, чем окрик. Не громко — наоборот, слишком спокойно. От этого спокойствия внутри что-то неприятно ёкнуло. Она подошла быстро, но не суетясь. Встала рядом — не за спиной, не перед ним, а сбоку, оставляя пространство. Она всегда так делала: не загоняла в угол, но и не отступала. — Научи её водить, — сказала она. — Ради меня хотя бы. Он не повернулся. Челюсть напряглась, пальцы сжались на холодном металле поручня. — Если я, конечно, не пустое место для тебя, — добавила она тихо. Без нажима. Почти без защиты. Вот тут он обернулся. — Ой, блять, — выдохнул он с нервным смешком, в котором не было ни капли веселья. — Ваши эти бабьи манипуляции. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть усталость, злость и это проклятое чувство, которое каждый раз подбиралось к горлу, когда она смотрела вот так — прямо, честно, без истерик. — Я не манипулирую, — ответила Татьяна. — Я прошу. И ты можешь не соглашаться, конечно. Она пожала плечами — жест простой, почти равнодушный. Но в этом равнодушии было больше боли, чем в любом упрёке. — Если не хочешь — так и скажи. Лев хмыкнул. Глухо. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — спросил он, понизив голос. — Она не просто язык без костей. Она лезет туда, где не понимает, и потом удивляется, что её отшвыривают. — Понимаю, — сказала Татьяна. — Она подросток. А ты взрослый. Он скривился. — Не напоминай. Между ними повисла тишина — густая, напряжённая. Где-то позади Настя делала вид, что вообще не смотрит, но уши у неё были красные, а пальцы судорожно теребили край куртки. Лев снова посмотрел на Татьяну. Долго. Внимательно. Так, как смотрят не на человека — на решение, которое невыносимо принимать. — Ты правда сейчас ставишь это так? — тихо спросил он. — Либо я соглашаюсь, либо ты — «пустое место»? — Нет, — она покачала головой. — Я просто говорю, что мне важно. А дальше — твой выбор. Чёрт бы её побрал. За эту честность. За отсутствие истерик. За то, что она не тянула за рукав, не плакала, не угрожала — а просто была. Лев выдохнул. Долго. Тяжело. — Ты знаешь, что я ненавижу, когда меня загоняют, — буркнул он. — Знаю, — кивнула Татьяна. — Поэтому я не загоняю. Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Посмотрел мимо неё — на Настю. — Эй, малявка, — бросил он. — Один раз. Поняла? Без выёбываний. Без комментариев про чужие постели. Слово скажешь лишнее — вылетишь из кабины. Настя моргнула. Потом резко кивнула. — Поняла, — быстро сказала она. — Клянусь. Лев снова повернулся к Татьяне. — И это всё из-за тебя, — сказал он глухо. Она слабо улыбнулась. — Я знаю. Он хмыкнул, почти нежно — и тут же спрятал это под привычной грубостью. *** Машина дёрнулась с места так, будто сама не была уверена, что хочет ехать. Старый двигатель закашлялся, затрясся, словно раздражённо прочищал горло перед тем, как напомнить всем, что он тут главный источник проблем. Внутри пахло пылью, ржавчиной и чем-то маслянистым — запах прошлого, в котором Лев чувствовал себя привычно, а Настя — слишком живо. Она сидела на водительском сиденье, вцепившись в руль обеими руками так, будто он мог в любой момент укусить. Глаза горели. Слишком. Лев развалился рядом, пристегнулся с явным нежеланием и сразу же пожалел, что согласился. — Так, а почему руль так люфтит? — А если нажать сцепление и газ одновременно — что будет? А вот если резко повернуть, она перевернётся? Ты когда первый раз водил, тебе было страшно? Почему тут педали три, а не две? А— — СТОЯТЬ. Машина дёрнулась ещё раз, потому что Настя рефлекторно ударила по тормозу. Лев ударился затылком о подголовник и тихо, зло выругался. — Блять, у меня сейчас голова разболится, — процедил он, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Не так резко. Ты что, думаешь, она из резины сделана?! Настя моргнула, приоткрыла рот… и тут же снова закрыла, но уже через секунду её прорвало: — Я просто спрашиваю! Мне же интересно, я— — Тихо. Он поднял руку, как полицейский на перекрёстке. — Объясняю тут я. Потом вопросы. Ясно? — Ясно, — буркнула она, но уже через мгновение добавила: — А потом можно много вопросов? Лев скривился. — Потом — один. — Один?! — Один, Настя. — Это нечестно! — Жизнь вообще штука несправедливая, поздравляю. Заводи аккуратно. Она осторожно повернула ключ. Машина снова закашлялась, но завелась. Настя улыбнулась — широкой, победной улыбкой, словно только что приручила зверя. — Она меня слушается! — Она терпит, — поправил Лев. — Как и я. Машина тронулась. Медленно. Слишком медленно. — Газ. Чуть-чуть, — раздражённо сказал он. — Вот так? — ЧУТЬ. Не так, будто ты решила нас угробить из жалости. Она фыркнула, но подчинилась. Машина поползла вперёд, криво, неуверенно. — А если сейчас выскочит кто-то? — Тут некому выскакивать. — А вдруг гости? Плевать, что день. — Если выскочат — жми газ. — Серьёзно?! — Нет. Но паниковать всё равно хуже. Настя на секунду замолчала. Потом тихо спросила: — Ты правда машины сам собирал? Лев бросил на неё короткий взгляд. — Правда. — Круто… — Не отвлекайся. Она кивнула, закусив губу, снова уставившись на дорогу. Машина ехала, скрипела, жила — и в этом было что-то странно нормальное, почти издевательски спокойное для города, который давно должен был сойти с ума. — Лев? — Я сказал — потом вопросы. — Это не вопрос. — Тогда что? Она пожала плечами, не отрывая глаз от дороги. — Спасибо, что учишь. Он промолчал. Дольше, чем нужно. — Руки ровнее держи, — наконец сказал он грубо. — А то благодарности не помогут, если в столб въедем. Но уголок его рта едва заметно дёрнулся — и этого было достаточно, чтобы Настя улыбнулась снова, уже тише. Машина продолжала ползти вперёд, дёргаясь, будто ей не нравилось, что за рулём сидит подросток с горящими глазами и слишком быстрыми мыслями. Колёса хрустели по гравию, руль всё ещё жил своей жизнью, а двигатель нервно урчал, словно предупреждал: ещё шаг — и я сдохну. Лев откинулся на спинку сиденья, глянул в лобовое стекло, потом — на Настю. Та снова начала расслабляться слишком рано. — И вообще, — бросил он как бы между делом, но голос у него был жёсткий, режущий, — скажи спасибо Тане. Это она меня убедила. Настя резко повернула голову. Машину тут же повело в сторону. — Глаза на дорогу! — рявкнул Лев, резко ухватив руль и выровняв машину. — Ты что, жить передумала? — Я смотрю! — огрызнулась она, снова вцепившись в руль. — Просто… Она замялась, потом выпалила: — У вас что, всё серьёзно? Лев фыркнул. — А тебе-то какое дело? — Большое. Она сжала челюсть. — Учти: если ты просто с ней играешься — я за неё драться буду. Машина дёрнулась. На этот раз — не из-за дороги. Лев медленно повернул к ней голову. В салоне вдруг стало тесно, будто воздух сжался между ними. — Ты? — он усмехнулся, криво, опасно. — Драться? Со мной? — Не обязательно с тобой, — холодно ответила Настя. — Я найду способ. Он рассмеялся коротко, без веселья. — Смелая. Я таких люблю. Потом лицо его резко стало серьёзным. — Слушай сюда, малявка. Я не играюсь. Ни с ней, ни с кем. Если бы игрался — меня бы тут уже не было. Настя молчала. Машина ехала ровнее, чем раньше, будто почувствовала напряжение и решила не лезть. — Таня, — продолжил Лев, глядя вперёд, — взрослая женщина. Пережившая больше, чем ты успела прожить. И если ей что-то не нравится — она скажет. Без твоей помощи. — Всё равно, — упрямо буркнула Настя. — Я за ней слежу. — Я заметил, — хмыкнул он. — Язык у тебя длинный, как трос. — Зато честная. Он снова усмехнулся. — Вот и держи руль честно. Ровно. Пауза. — И не лезь во взрослые дела, если не готова услышать взрослые ответы. Настя тяжело выдохнула. — Ты ей нравишься, — сказала она тише. — Это видно. Лев ничего не ответил. Только чуть крепче сжал колено ладонью. — Газу добавь, — бросил он через секунду. — А то так до ночи учиться будем. Машина послушно ускорилась. Настя бросила на Льва быстрый, цепкий взгляд, будто нарочно ждала реакции. Не дождалась — сразу. — И ты на это ничего не ответишь? — не выдержала она. — Я же сказала: ты ей нравишься. Лев шумно выдохнул через нос. Так делают люди, которые отвечать не хотят, но уже понимают — придётся. Он уставился в лобовое стекло, словно там было что-то крайне важное: трещина, отражение неба, чёрт знает что — лишь бы не смотреть на неё. — Дорогу смотри, — буркнул он. — Ты опять вилять начала. — Я нормально еду, — огрызнулась Настя, но скорость всё же сбавила. — Не уходи от темы. — Я не ухожу. — Уходишь, — упрямо сказала она. — Молчишь. Это тоже ответ, но дерьмовый. Лев резко повернул голову. — Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — Когда мне врут — нет. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Мне за что отчитываться, а? Перед тобой? Он наклонился чуть ближе, голос стал тише, но злее. — Я тебе уже сказал: это не твои дела. — Станут моими, если ты её сломаешь, — выпалила Настя. — Она и так едва держится! Машина резко затормозила. Не до визга шин, но достаточно, чтобы Настю дёрнуло вперёд. — Ты совсем охренела?! — рявкнул Лев. — Руль держи! — Вот видишь! — она вспыхнула. — Тебя это бесит. Значит, не всё равно. Он молчал пару секунд. Потом хмыкнул, устало, зло. — Нравлюсь я ей, говоришь… Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него сон, грязь, чужие ожидания. — И что ты от меня хочешь? Чтобы я прыгал от радости? — Чтобы ты не был мудаком, — честно сказала Настя. Лев рассмеялся — коротко, резко. — Поздно. Этот поезд ушёл ещё до тебя. — Тогда не лезь, — упрямо продолжила она. — Не делай вид, что тебе похер, если не похер. Он медленно выдохнул. — Мне не похер, — сказал он наконец. — Вот именно поэтому я и молчу. Настя притихла. Даже машина будто поехала ровнее. — Потому что, — продолжил Лев, уже тише, — если я начну говорить, тебе это не понравится. И ей тоже. — Ты её боишься? — неожиданно спросила Настя. Он фыркнул. — Я боюсь только одного: снова всё испортить. Пауза. — А теперь езжай. И хватит копаться у меня в голове. Там и так бардак. Настя сжала губы. Машина катилась рывками, будто чувствовала напряжение внутри не хуже людей. Гравий хрустел под колёсами слишком громко, руль под руками Насти подрагивал — не от дороги, от злости. Она бросила на Льва быстрый взгляд, почти вызов. — Что испортить? — спросила она, не выдержав тишины. — О чём ты вообще? Я не скажу никому. Лев усмехнулся — криво, без тени веселья. Его пальцы сжались на панели так. — Ага, — протянул он. — Конечно не скажешь. Он повернулся к ней, резко, как выстрел. — Так же, как распиздела всем, как я с ней спал? Настя вздрогнула, но не отвела взгляд. Машина чуть вильнула, и Лев раздражённо хлопнул ладонью по панели. — Дорогу, блять! — Смотрю я! — огрызнулась она, потом на секунду замолчала и уже тише добавила: — Я была злая. Он фыркнул. — Это многое объясняет, да. — И мне стыдно, — выпалила Настя, резко, будто срывая пластырь. — Реально стыдно. Она сглотнула. — Это точно не скажу. Обещаю. Лев отвернулся к окну. За стеклом мелькали деревья, одинаковые, безликие, как мысли, от которых он пытался сбежать. Пауза затянулась — тяжёлая, липкая. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — наконец сказал он глухо. — Ты не просто болтаешь. Ты лезешь туда, где людям и так больно. — Я не хотела ей навредить, — упрямо сказала Настя. — И тебе тоже. — Поздно, — бросил он. — В этом городе почти всегда поздно. Она сжала губы, потом всё-таки тихо произнесла: — Я правда не скажу. Честно. Пауза. — Можешь не верить. Но я не совсем дура. Лев усмехнулся, на этот раз чуть живее. — Очень спорно, — сказал он. Но ладно. Закроем тему. Пока. — Пока? — тут же зацепилась Настя. Он бросил на неё короткий, тяжёлый взгляд. — Не наглей. И езжай ровно, а то я раньше времени поседею. Настя хмыкнула, но спорить не стала. Двигатель урчал с явным недовольством, иногда переходя в раздражённое рычание, когда Настя слишком резко нажимала на педаль. Лев сидел рядом, напряжённый, будто в любой момент готов был перехватить руль, но пока держался — из чистого упрямства. — Ну? — не выдержала Настя, не отрывая глаз от дороги. — У меня получается хотя бы? Она тут же добавила, не дав ему времени ответить: — И да, откуда ты вообще научился водить? Лев медленно выдохнул через нос. — Опять, блять, много вопросов. — Ну извини, — фыркнула она. — Я нервничаю вообще-то. Это мой первый раз. — Сразу заметно, — буркнул он. — Машина тоже нервничает. И я вместе с ней. Настя повернулась к нему на секунду, возмущённо: — Я же не в стену еду! — Пока что, — тут же отрезал Лев. — Глаза на дорогу. Она подчинилась, но губы её тут же сложились в упрямую, почти детскую улыбку. — Ну пожалуйста, — протянула она нарочно жалобным тоном. — Не будь занудой. Он коротко хмыкнул, явно борясь с желанием послать её куда подальше. — Ладно, — сказал он наконец. — Получается. Пауза. — На удивление. — О! — оживилась Настя. — То есть я гений? — Не льсти себе. Ты просто пока никого не убила. — Это уже комплимент, между прочим. Лев закатил глаза, но продолжил: — А водить… Он на секунду замолчал, словно решая, стоит ли вообще отвечать. — В подростковые годы. Машинами увлекался. Разбирал, собирал, катался где нельзя. Иногда — убегал. — От кого? — От всего, — сухо сказал он. — И от всех. Настя притихла, но ненадолго. — Круто, — всё-таки сказала она. — Значит, ты не просто ворчливый мудак, а ещё и с историей. — Ещё слово — и высажу, — процедил Лев. — Пешком будешь учиться водить. Она рассмеялась, но тут же дёрнула руль слишком резко. — ТИХО! — рявкнул он. — Плавно, блять! Машина — не твой характер! — Всё-всё! — поспешно ответила Настя, сдерживая смех. — Учусь, стараюсь, живу. Машина снова подпрыгнула на кочке, и Лев машинально упёрся ладонью в панель, будто это могло спасти его от неминуемой смерти. Настя, наоборот, выглядела воодушевлённой — как человек, которому выдали кнопку «хаос» и разрешили нажимать. Лев скосил на неё взгляд, мрачный и колючий. — Если ты такие же аттракционы Ларисе и Тане устраиваешь, — процедил он, — то я им очень сочувствую. Настя фыркнула, не отрывая глаз от дороги, и даже немного выпрямилась, будто это было обвинение в её адрес, а не попытка выжить. — Нет, у нас гармония, — заявила она с гордостью. — Бабье царство же! — О, не сомневаюсь, — хмыкнул Лев. — Ад, выкрашенный в пастельные тона. — Зато никаких разбросанных носков, — продолжила она, загибая палец, — и никаких мужиков в трусах, шляющихся по дому и считающих это нормой. Лев резко повернул голову. — Эй. — Что? — Я, между прочим, не шляюсь. — Ага, — протянула Настя. — Ты величественно дефилируешь. Машина снова дёрнулась. Лев зашипел сквозь зубы: — Ты сейчас не рулишь, ты мстишь автомобилю за что-то? — Расслабься, — сказала она с издёвкой. — Видишь? Едем же. — «Едем» — это когда мы доезжаем, а не когда пока ещё живы, — огрызнулся он. — И вообще, не смей сравнивать меня с какими-то мужиками в трусах. — Почему? — невинно спросила Настя. — Трусы — универсальный символ хаоса. Лев усмехнулся — зло, но уже без прежнего напряжения. — Малявка, — сказал он, — если ты ещё раз так дёрнешь руль, я лично введу в вашем бабьем царстве военное положение. — О, угрожаешь? — оживилась она. — Значит, всё-таки переживаешь. — Я переживаю за машину, — отрезал Лев. — И за свою психику. Настя рассмеялась, громко, искренне, и на секунду даже сбавила скорость. Лев это заметил. Машина шла ровно. Не идеально — дорога всё ещё была изрыта ямами, будто сама земля здесь ненавидела всё живое, — но руль больше не дёргался, сцепление не визжало, и мотор не захлёбывался в истерике. Колёса послушно глотали метр за метром. Лев сидел, напряжённый, с рукой на поручне, как человек, который ждал удара. Но удар не приходил. Он скосил взгляд. Настя ехала уверенно. Плечи уже не были подняты к ушам. Руки лежали на руле правильно — не судорожно, не вцепившись, а спокойно, почти по-взрослому. Взгляд — вперёд, не бегает, не мечется. Она чувствовала дорогу. Чувствовала машину. Лев нахмурился. — …Стоп. Настя напряглась. — Что?! Я что-то не так делаю?! — Вот именно, — буркнул он. — Слишком так. Она покосилась на него, не сбавляя хода. — Это комплимент? — Это подозрение, — сказал Лев. — Ты минуту назад была угрозой для цивилизации, а сейчас едешь, как будто всю жизнь этим занималась. — Ну извини, что учусь, — фыркнула она. — Или ты хочешь, чтобы я снова чуть не въехала в дерево? — Не хочу, — резко ответил он. — Я хочу понять, с какого момента мне стало… — он замолчал, раздражённо стиснув зубы, — …спокойнее. Настя ухмыльнулась. — О, смотри-ка. Он доверяет. — Не обольщайся, — огрызнулся Лев. — Я просто устал бояться. Она хмыкнула, но скорость слегка подправила — мягко, без рывков. Машина послушно отреагировала. Лев выдохнул. Непроизвольно. Глубже, чем собирался. — Так, — сказал он уже тише. — Поворот заранее чувствуешь? — Ага, — ответила Настя. — Как будто машина сама подсказывает. Если не дёргаться и не паниковать. Он криво усмехнулся. — Чёрт… — пробормотал. — Мне тебя ненавидеть сейчас или гордиться? — Можно оба варианта, — весело сказала она. — Я привыкла. Машина плавно вошла в изгиб дороги. Ни визга, ни рывка. Лев щёлкнул языком. — Ладно, — признал он сквозь зубы. — Едешь нормально. Настя широко улыбнулась. — Нормально — это почти «молодец». — Не зазнавайся, — сразу же рявкнул он. — Один косяк — и я забираю руль. — Конечно, конечно, — кивнула она, но в голосе звучало торжество. — Только ты это говоришь уже минут пять, а руки так и не протянул. Он заметил это. И его это выбесило. — Я просто даю тебе шанс, — сказал Лев зло. — Пользуйся. — Уже пользуюсь, — спокойно ответила Настя. И машина, словно в подтверждение её слов, продолжила идти вперёд — уверенно, упрямо, почти вызывающе. Лев сидел, скрестив руки, делая вид, что полностью контролирует ситуацию, хотя на самом деле просто не хотел мешать. И тут его взгляд зацепился. На запястье Насти, чуть выглядывая из-под рукава, был браслет. Пёстрый. Плетёный. Из тех самых цветных резинок, которые либо вызывают умиление, либо желание спросить: «Тебе сколько лет?» Лев прищурился. — Ты чё, — сказал он, кивнув на её руку, — тоже увлекаешься этим? Настя машинально посмотрела на браслет, потом на дорогу, потом снова на браслет, будто впервые за день вспомнила, что он вообще существует. — Что? А, это… — она пожала плечами. — Да. Ну не прям чтобы фанатично. Этот вообще не я делала. Подруга. — Ага, — буркнул Лев. — Подруга, значит. — А что? — в голосе мелькнула настороженность. — Слишком по-детски? — Да нет, — хмыкнул он. — Просто неожиданно. Настя усмехнулась, продолжая вести машину. — В этом месте всё неожиданно. Браслет — не самое странное, что со мной случилось. Лев хотел что-то язвительное ответить, но вдруг замолчал. Слишком резко. Словно внутри что-то щёлкнуло не туда. Он отвёл взгляд к окну, затем обратно, и уже другим тоном — более глухим, менее колючим — произнёс: — Моя племянница тоже этим увлекалась. Настя напряглась, но ничего не сказала. Просто слушала. — Плела из резинок, — продолжил он. — Цветных. Вечно эти штуки валялись по всему дому. Я о них спотыкался, матерился… — уголок его губ дёрнулся. — А потом она мне браслет сделала. Он коротко выдохнул. — Правда, не рассчитала. Моя рука оказалась больше, чем её оптимизм. Настя бросила на него быстрый взгляд. — И? — И я его не надел, — сказал Лев. — Сказал, что «потом». Чтобы не расстроить. Он помолчал пару секунд, затем добавил, будто нехотя: — Так и ношу его в кармане куртки. Всегда. Машина чуть замедлилась. Не резко — почти незаметно. — Ого, — тихо сказала Настя. — Это… — она поискала слово и, к собственному удивлению, нашла его. — Мило. Лев скривился. — Даже не начинай. — И неожиданно, — добавила она, уже с ухмылкой. — От тебя особенно. — Вот за это тебя и не люблю, — буркнул он. — Лезешь туда, куда не просят. — А ты сам полез, — парировала Настя. — Я вообще молчала. Он фыркнул, отвернулся к окну. — Просто… — сказал он спустя мгновение. — Не выкидываю, и всё. Ничего особенного. — Конечно, — кивнула Настя. — Поэтому и помнишь, из чего он был сделан. За окнами проплывали деревья — серые, вытянутые, словно подглядывающие. Настя вела уже куда увереннее: руки лежали на руле без судорожного напряжения, плечи опустились. Лев это видел, но, разумеется, не собирался хвалить — не его стиль. Он уже собирался буркнуть что-нибудь вроде «не газуй», когда Настя вдруг нарушила тишину: — Слышь… Он поморщился. — Началось. — Да подожди ты, — она хмыкнула. — А кем ты вообще работал? Ну, до всего этого. Лев бросил на неё косой взгляд. — С чего вдруг такой интерес? — Просто, — пожала она плечами, не отрывая глаз от дороги. — У тебя внешка такая. Типа рокер. Или байкер. Или чувак, который в подвале варит самогон и слушает металл на всю громкость. Я думала, ты либо музыкант, либо вообще безработный по жизни. Ну или охранник в каком-нибудь стрёмном клубе. Он фыркнул. — Спасибо, блять. Очень лестно. — Да я без негатива! — тут же добавила она. — Просто стиль такой. Куртка, взгляд, вечное «отъебись». Лев пару секунд молчал, будто решал, стоит ли вообще отвечать. Потом лениво сказал: — У меня с братом был свой пивной завод. Настя резко повернула голову. — …Чего? — Пивной. Завод, — повторил он, как будто говорил о киоске с шаурмой. — НИХРЕНА СЕБЕ! Машину дёрнуло — Настя едва не ушла с дороги. — Руль! — рявкнул Лев. — Ты меня угробить решила или просто впечатлилась? — Да подожди! — она выровняла машину, всё ещё глядя на него широко раскрытыми глазами. — Пивной завод?! Ты?! — А ты кого ожидала? — хмыкнул он. — Эльфа из маркетинга? — Я… — она рассмеялась, нервно и искренне. — Я думала максимум — автомастерская. Или подпольные бои. Или тюрьма. — Последнее ещё возможно, — буркнул Лев. — Если ты так и дальше водить будешь. Настя фыркнула, но не унималась: — И что, прям настоящий завод? С оборудованием? С бутылками? С этикетками? — Ага. С налогами. С проверками. С головной болью, — он вздохнул. — Варили пиво, поставляли по округе. Не мегакорпорация, но своё. Честно. — Офигеть, — протянула она. — А ты выглядишь как человек, который пьёт пиво, а не делает его. — Это потому что я пью своё пиво, — усмехнулся Лев. — Контроль качества, всё такое. Настя рассмеялась громче, чем ожидала сама. — Боже. Если выберемся отсюда, я всем расскажу, что училась водить у владельца пивного завода. — Только попробуй, — хмыкнул он. — Скажи лучше, что у сурового дяди просто был тяжёлый период. — У тебя вся жизнь выглядит как тяжёлый период, — съязвила она. — И всё равно ты за рулём моей машины, — парировал Лев. Настя уже почти не дергала руль, даже позволяла себе украдкой поглядывать по сторонам — на лес, на туман, на отражение Льва в боковом стекле. И чем спокойнее становилось движение, тем наглее становились её вопросы. Она скосила на него взгляд, прищурилась. — С каких пор она твоя? Лев медленно повернул голову. Взгляд тяжёлый, ленивый, с той самой интонацией «ты правда хочешь это спросить?». — А что? — Ну ты сказал: «моя машина», — она усмехнулась. — Я что-то пропустила момент, когда ты стал местным автосалоном? Он хмыкнул, откинулся в сиденье, сцепил руки на груди. — Я её починил. — И? — Этого достаточно. Настя усмехнулась. — Серьёзно? Починил — значит твоя? Так я сейчас выйду, починю лавочку на улице и буду всем говорить, что это моя лавочка? — Если лавочка до этого была куском гнилого дерьма — да, — спокойно ответил Лев. Она открыла рот, закрыла, снова посмотрела на дорогу. — Логика, конечно, железная… — пробормотала она. — А прежние владельцы? Лев пожал плечами так буднично, будто речь шла о погоде. — Сомневаюсь, что владельцам уже есть дело до этой машины. — Почему? Он посмотрел на неё. Уголок губ едва заметно дёрнулся. — Потому что они наверняка сдохли. Машина дёрнулась. Настя резко затормозила, и Лев машинально упёрся рукой в панель. — Ты охренела?! — рявкнул он. — Я же говорил: плавно! — ТЫ ЧТО, НОРМАЛЬНО ТАКОЕ ГОВОРИШЬ?! — она уставилась на него, глаза круглые. — «Сдохли»?! — А как мне говорить? — он раздражённо вздохнул. — Ушли в лучший мир? Испарились? Их сожрали гости. Всё. Конец истории. Настя сглотнула, снова тронулась с места, но уже медленнее. — Ты мог бы, не знаю, сказать это менее буднично? — А смысл? — фыркнул Лев. — Тут полгорода уже менее живые, чем эта машина. Так что да. Я её починил. Я на ней езжу. Значит — моя. Она помолчала пару секунд, потом тихо буркнула: — Ладно, звучит разумно. Он усмехнулся. — Вот и не задавай больше глупых вопросов. — Не обещаю, — ответила она. — Я вообще-то подросток. Это наша суперсила. Лев покачал головой. — Господи, за что мне это наказание. Но в голосе, против воли, проскользнула усмешка. Она вдруг фыркнула, отпустила руль одной рукой — тут же поймала на себе убийственный взгляд Льва и поспешно схватилась обратно. — Чё я всё вопросы задаю? — буркнула она, делая вид, что просто рассуждает вслух. — Давай ты тоже. Лев скептически поднял бровь. — И что я, по-твоему, могу узнать от девочки-подростка? — Много чего, — она ухмыльнулась, явно готовясь к пакости. — Например, каково это — быть занудным, злым дядькой с кризисом среднего возраста. — Ты сейчас рискуешь выйти из машины на ходу, — спокойно сказал он. — Ладно-ладно, — она засмеялась, потом резко повернула голову к нему, прищурилась. — Ну так что? Спроси что-нибудь. Лев помолчал. Слишком долго. Настя это заметила и тут же сделала вывод. — А-а-а, — протянула она. — Понятно. — Что тебе понятно? — насторожился он. Она хмыкнула, не скрывая довольства собой. — Ну можешь, например, спросить что-нибудь о Тане, — сказала она с наигранной невинностью. — Раз уж катишь свои яйца к ней. Машина дёрнулась. — ТЫ ЧТО НЕСЁШЬ?! — рявкнул Лев так, что Настя вздрогнула и резко выровняла руль. — Ой, да ладно! — она засмеялась. — Смотри на дорогу, герой-любовник. — Во-первых, — процедил он, — следи за языком. — Во-вторых? — Во-вторых, — он сжал челюсть, — я никуда ничего не качу. — Ага, — кивнула она, совершенно не веря. — Просто случайно готовишь, случайно спишь с ней, случайно защищаешь, случайно смотришь так, будто тебя током бьёт, когда она рядом. Он медленно выдохнул. — Ты слишком много болтаешь для человека за рулём. — Уклонение от ответа засчитано, — бодро сказала Настя. — Значит, попала. — Я сейчас реально жалею, что согласился тебя учить, — пробормотал он. — Поздно, — она довольно улыбнулась. — Теперь я знаю твой секрет. — Какой ещё, блять, секрет? Она пожала плечами, глядя вперёд, уже почти идеально удерживая траекторию. — Что ты грозный только снаружи. А внутри — всё сложнее. Лев хотел ответить резко. Хотел съязвить. Хотел поставить её на место. Но вместо этого только фыркнул и отвернулся к окну. — Сосредоточься на дороге, психолог недоделанный. Настя улыбнулась шире. Она бросила быстрый взгляд на Льва — искоса, хитро, с тем самым выражением, которое обычно означает: сейчас будет удар ниже пояса. — Да и, к слову, — как бы между прочим сказала она, — ты сам признался мне, что благодаря ней согласился меня учить. В салоне повисла пауза. Лев медленно повернул голову, посмотрел на неё так, словно взвешивал: задушить сейчас или позже. — Я ничего такого не признавался, — наконец процедил он. Настя невинно пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Ну да, ну да. Конечно. Это я сама придумала. Во сне. Коллективное бессознательное, знаешь ли. Он шумно выдохнул через нос. — Смотри на дорогу. — Я смотрю, — она усмехнулась. — В отличие от тебя, я ещё и выводы делаю. Снова короткая пауза. Она выдержала её идеально — дала словам настояться, а потом добила. — Ну так вот, — оживилась Настя, будто речь шла о чём-то совершенно безобидном. — Что рассказать? Её любимые песни? Цвет? Лев резко повернулся к ней. — Ещё скажи, какое у неё любимое животное! Машина слегка вильнула. — РУЛЬ! — рявкнул он. — Да держу я, держу! — засмеялась она, выравнивая машину. Он сжал переносицу, словно у него начиналась мигрень века. — Я тебе что, по-твоему, тринадцатилетний школьник? — зло продолжил он. — Ты вообще помнишь, сколько мне лет? Настя хмыкнула. — Ну, по поведению иногда — да, забываю. — Ты нарываешься, — холодно сказал он. — А ты увиливаешь, — парировала она. — Значит, всё-таки интересно. Он отвёл взгляд к лобовому стеклу. — Мне не нужно знать, какие у неё любимые песни. — А зря, — философски заметила Настя. — Иногда музыка говорит о человеке больше, чем он сам. — Ты закончишь этот допрос? — рыкнул Лев. — Я не допрашиваю, — она улыбнулась шире. — Я помогаю. Бесплатно, между прочим. Он фыркнул, качнул головой. — Господи, за что мне это… — За грехи, — бодро ответила Настя и плавно повернула руль, идеально входя в поворот. Лев краем глаза это заметил. И, как бы ему ни хотелось, придраться было не к чему. — Я жду, — сказала она. И добавила, чуть тише, с намёком: — Ну? Что ты хочешь узнать о Татьяне. Что-нибудь действительно интересное. Лев не ответил сразу. Он смотрел вперёд, на дорогу, будто там, между серыми трещинами асфальта, мог прятаться правильный ответ. Пальцы его сжались на колене, потом разжались. Он хмыкнул — коротко, почти зло. — Ты же понимаешь, — начал он, — что если я сейчас скажу какую-нибудь глупость, ты будешь это помнить до моей смерти? Настя расплылась в довольной улыбке. — Естественно. Я же подросток. Мы питаемся чужим стыдом. Он фыркнул, но уголок рта всё-таки дёрнулся. — Ладно, — выдохнул он. — Если уж по-честному. Он на секунду закрыл глаза, словно собирался с силами. — Я бы хотел знать, — медленно сказал Лев, — что её на самом деле держит на плаву. Настя моргнула. — В смысле? — В прямом, — он бросил на неё короткий взгляд и снова уставился на дорогу. — Она пережила слишком много, чтобы держаться только на привычке или упрямстве. Пауза. — Хочу знать, что у неё внутри, когда она остаётся одна. Что её не даёт развалиться. Не для разговоров. Не для романтики. А чтобы, — он запнулся, раздражённо цокнул языком, — не сломать случайно. В салоне стало неожиданно тихо. Даже Настя не сразу нашлась с ответом. Она медленно перевела взгляд обратно на дорогу, машинально подруливая. — Ого, — наконец сказала она. — Это… вообще-то не тупой вопрос. — Я рад, что прошёл твою экспертизу, — буркнул Лев. Настя усмехнулась, но без привычной язвительности. — Тогда слушай, старик, — сказала она. — Это не песня и не цвет. Она сделала паузу, как взрослая. — Она держится на том, что ещё может быть кому-то нужна. Даже если делает вид, что ей всё равно. Лев сжал челюсть. — Понятно, — тихо сказал он. — И да, — добавила Настя, не глядя на него. — Если ты это сломаешь, я тебя реально убью. Не фигурально. Он коротко усмехнулся. — Принял к сведению, — сказал Лев. — Учитель вождения, телохранитель и моральный компас в одном лице. Повезло мне. Настя хмыкнула. — А ты думал, с кем связался? Он усмехнулся — лениво, криво, с той самой интонацией, от которой хочется либо швырнуть чем-нибудь, либо доказать обратное. — Пф, — фыркнул он. — Ты хочешь сказать, что это угроза мне? Настя скосила на него глаза, не поворачивая головы. — А что, слабо испугаться? — Пока ты учишься, — продолжил Лев, подчёркнуто спокойно, — я в твоём возрасте уже преподавал. Повисла пауза. Настя резко нажала на тормоз — не в пол, но достаточно, чтобы Льва дёрнуло вперёд. — Эй! — рявкнул он. — Ты чё творишь?! — Проверяю реакцию, — невозмутимо сказала она. — Раз уж ты преподавал. Он медленно повернулся к ней. Взгляд тяжёлый, но не злой — скорее оценивающий, как у человека, который внезапно понял, что перед ним не просто мелкая язва, а мелкая язва с потенциалом. — Ты опасная, — сказал он. — И не в хорошем смысле. — Спасибо, — хмыкнула Настя. Лев покачал головой и усмехнулся. — И чему, по-твоему, я преподавал? — спросил он. — Судя по характеру, — не задумываясь ответила она, — плохим решениям и выживанию после них. Он рассмеялся. Коротко, хрипло — будто сам от себя не ожидал. — Чёрт, — сказал Лев. — С тобой точно будет весело. И очень рано поседею. — Не переживай, — пожала плечами Настя, снова аккуратно добавляя газ. — Ты и так уже на полпути. Машина тронулась плавно. *** Татьяна шла медленно, будто городок мог рассыпаться, если сделать шаг резче. Под ногами хрустел гравий, слишком громко для места, где тишина давно стала подозрительной. Воздух был дневной, обманчиво спокойный — такой, от которого особенно хочется не думать. Но у Татьяны это никогда не получалось. Она была довольна. Это ощущение казалось почти неприличным. Ей удалось. Лев уступил. Пусть бурчал, ругался, огрызался, но всё-таки сел в машину и не хлопнул дверью так, чтобы отвалилось зеркало. Маленькая победа. Редкая. Татьяна поймала себя на том, что улыбается — осторожно, словно боясь, что кто-то заметит и отнимет это чувство, как лишний кусок хлеба. — Надо же, — пробормотала она себе под нос. — Я всё ещё умею убеждать. Городок тянулся вокруг привычной декорацией: дома, будто нарисованные одной рукой, закусочная, автобус, клиника. Всё на своих местах. Всё слишком на своих местах. Как в плохом сне, где меняется всё, кроме самого важного. И именно поэтому в голову снова полезли они. Дети из пещеры. Татьяна остановилась у края дороги. Взгляд уткнулся в пустоту между домами, но видела она совсем другое — тьму, влажные стены, детские лица. — Кто вы такие… — тихо сказала она, почти беззвучно. Пальцы сжались сами собой, будто она держала что-то невидимое. — Вы помогаете нам? — спросила она вслух, и тут же усмехнулась. Горько. — Или просто красиво врёте? В голове всплывали обрывки, взгляды. Слишком точные намёки. Как будто кто-то вложил им в рот чужую правду и забыл объяснить, как её жевать. Татьяна выдохнула. — Господи, — пробормотала она. — Я уже начинаю подозревать детей. Отлично. Просто отлично. Она снова пошла вперёд, чуть быстрее. Хотелось движения — любого, лишь бы не стоять на месте и не позволять мыслям сгущаться, как туман. Если они ведут нас не туда… Если это очередная ловушка… — Тогда мы снова поверили, — сказала она тихо. — А я так устала верить. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Татьяна вздрогнула, остановилась, прислушалась — и только потом поняла, что сердце колотится слишком быстро для обычной прогулки. Она нервно усмехнулась. — Великолепно, Таня. Ты вышла прогуляться — и уже разговариваешь с воображаемыми детьми из пещеры. Прогресс. Но ощущение не уходило. Как будто кто-то смотрел. Татьяна остановилась посреди улицы так резко, будто врезалась в невидимую стену. В голове всплыла фраза — короткая, липкая, как чужая ладонь на запястье: «Помни». Она даже не сразу поняла, что произнесла её вслух. — Помни… — тихо повторила Татьяна и поморщилась. — Да что именно, чёрт вас побери? Городок, разумеется, не ответил. Он никогда не отвечал прямо — только подсовывал новые вопросы, как насмешку. Она оглянулась по сторонам, будто тот ребёнок мог стоять где-то рядом, прислонившись к столбу, болтая ногой и глядя на неё слишком взрослыми глазами. Никого. — Память у меня и так отличная, — пробормотала она с сухим смешком. — Особенно на всякий кошмар. Помни о чём? О дороге? О пещере? О том, что нельзя верить? Или наоборот — что нельзя забывать верить вообще? Мысли начали закручиваться, и Татьяна почувствовала знакомый холод под рёбрами. Тот самый, что всегда приходил перед паникой. — Стоп, — сказала она сама себе. Жёстко. — Хватит. Валентин. Имя всплыло тяжёлым камнем. Она закрыла глаза всего на секунду — и этого хватило, чтобы перед внутренним взором возникла клиника, кровь, чужая боль, цена их любопытства. — Нет, — выдохнула Татьяна. — Достаточно. Валентин заплатил слишком много. Теперь без кистей рук. За попытку понять городок, который каждый раз ухмылялся и ломал их, как игрушки. — Мы каждый раз проигрываем, — сказала она в пустоту, уже почти спокойно. — Каждый. Раз. Может, городок просто чемпион по выживанию, а мы — идиоты, которые думают, что могут его обыграть. Она провела ладонью по лицу и глубоко вдохнула. А что если правда хватит? Что если перестать копать? Перестать дергать провода, строить антенны, искать скрытый смысл в каждом шорохе? — Может, правда стоит просто... жить? — сказала Татьяна и пожала плечами. — Ну, насколько это тут вообще возможно. Дом. Еда. Люди рядом. Не свобода — но хоть что-то, похожее на жизнь. И это помогало. Ей, по крайней мере, помогло. Мысли сами свернули туда, куда раньше она их не пускала. Муж. Она больше не вздрагивала от каждого звонка. Не бежала, задыхаясь, к телефону, не надеялась и не ненавидела себя за эту надежду. Его голос, звучавший из ниоткуда, больше не имел над ней власти. — Я отпускаю тебя, — сказала она тихо. — Правда. И вдруг — совсем не к месту — в голове всплыл Лев. Его вечная хмурость. Резкие слова. То, как он ворчит, даже когда делает что-то хорошее. Как защищает, не признаваясь в этом даже самому себе. Татьяна усмехнулась. — Боже, — пробормотала она. — Нашла время думать о мужчинах. Но мысль не исчезла. Она не была навязчивой — наоборот, неожиданно тёплой. Непривычной. Живой. А если позволить себе ещё одну попытку? — Как о романтическом партнёре, да? — тихо сказала она сама себе и закатила глаза. — Отличный выбор, Таня. Ходячий комок агрессии с винтовкой. Пауза. Городок молчал. И впервые это молчание не давило. Татьяна развернулась и пошла обратно, чуть легче, чем раньше, не зная, правильно ли делает. Но сегодня ей хотелось помнить только одно: Чёрт возьми, она имеет право попытаться жить дальше. *** Сергей остановился резко, почти врезавшись плечом в дверной косяк, и с отвращением уставился на собственные ладони. Он поднёс их к лицу, понюхал — и тут же скривился, будто рыба решила отомстить ему посмертно. — Блять, мои руки рыбой пропахнут! — с чувством сообщил он миру, потолку и конкретно Евгению. Евгений, шедший рядом, замедлил шаг. Он выглядел как всегда: слишком тонкий, слишком бледный, в мокрой одежде, которая так и не высохла до конца, с прилипшими к шее прядями волос. Но на лице у него мелькнул игривый интерес. — Запах рыбы плох? — спросил он искренне, слегка наклонив голову, будто правда пытался разобраться в человеческих приоритетах. Сергей фыркнул. — Ну не одеколон нихуя! Он демонстративно помахал руками в воздухе, словно разгоняя невидимое рыбное облако. — Я теперь, если ночью сдохну, меня по запаху медведь найдёт. Или кошка. Или ты. Евгений хмыкнул. Тихо. Почти незаметно — но это был именно хмык. — Я не против, — сказал он спокойно. — Запах… полезный. Сергей резко обернулся. — Чего, блять? Сергей замер на секунду, потом прищурился. — Ты сейчас меня похвалил или флиртуешь? — А это обязательно разные вещи? — невинно уточнил Евгений. Сергей рассмеялся резко, коротко, но без злобы. — Охуеть. Ты опасный, Женёк. С таким лицом и такими фразами. Он снова понюхал ладони и скривился. — Всё равно. Надо помыть. Или хотя бы об траву потереть. Пауза. — Или об тебя. Евгений моргнул. — Это уже угроза? — Это уже варианты, — ухмыльнулся Сергей. — Выбирай. Евгений сделал шаг ближе. Очень аккуратно. Почти незаметно. — Тогда, — сказал он тихо, — может, позже. Когда рыба перестанет быть аргументом. Сергей посмотрел на него пару секунд, потом покачал головой. — Блядь, — выдохнул он с усмешкой. — И как с тобой вообще нормально разговаривать? — Не знаю, — честно ответил Евгений. — Но ты почему-то всё равно разговариваешь. И, к раздражению Сергея, он понял, что это — правда. Евгений как раз смотрел на него. Не пристально — нет. Скорее… внимательно. Так, как смотрят на что-то хрупкое и странное, что по идее должно пугать, но почему-то не пугает. Сергей почесал затылок, отвёл взгляд, потом снова посмотрел прямо. — Слушай, Женёк, — начал он, протягивая слова, будто проверяя их на вкус. — Наверно вопрос будет странный. — После сегодняшнего дня? — тихо отозвался Евгений. — Вряд ли. Сергей хмыкнул, выдохнул носом. — У тебя, — он махнул рукой в воздухе, подбирая формулировку, — не было желания меня сожрать? Пауза повисла плотной, как туман над рекой. — Ты, конечно, изгой среди своих сородичей, — быстро добавил Сергей, словно боялся, что сейчас станет неловко, — но гостем не перестал быть. Евгений моргнул. Один раз. Потом второй. Его брови едва заметно приподнялись — редкое, почти интимное проявление эмоции. — Это… — он задумался, подбирая слова с той же осторожностью, что и Сергей минутой ранее, — приглашение или проверка на доверие? — Это попытка понять, — усмехнулся Сергей. — Спать мне сегодня спокойно или с ножом под подушкой. Евгений тихо рассмеялся. Смех был короткий, сдавленный, будто он сам удивился, что издал этот звук. — Если бы я хотел тебя съесть, — сказал он спокойно, — я бы не стал ловить рыбу. Он сделал шаг ближе. Совсем немного. Достаточно, чтобы Сергей это заметил. — И уж точно не стал бы разговаривать. Сергей прищурился. — То есть я тебе не по вкусу? Евгений наклонил голову набок, как делал всегда, когда разговор становился слишком человеческим. — По вкусу — возможно, — ответил он честно. — Но не в этом смысле. Пауза. Потом он добавил, чуть тише: — Ты слишком… болтливый. Это портит аппетит. Сергей фыркнул. — Охуеть, комплимент. — Я старался, — невозмутимо сказал Евгений. Сергей посмотрел на него пару секунд, потом махнул рукой. — Ладно. Тогда договор. Ты меня не ешь — я не называю тебя криповым каннибалом. — Сложная сделка, — серьёзно кивнул Евгений. — Но я согласен. Они снова пошли рядом. Через пару шагов Сергей бросил через плечо: — Если что, я, кстати, жёсткий. Старый. Невкусный. — Знаю, — ответил Евгений. — Именно поэтому ты мне нравишься. Сергей споткнулся. — Блять. Чё ты… — начал он, но осёкся. Евгений стоял слишком близко. Его куртка была расстёгнута, влажные пряди волос прилипли ко лбу после бега, глаза — те самые, чёрные, нечитаемые — смотрели не сквозь, а прямо на Сергея. Без привычной осторожности. Без отстранённости. Евгений и едва заметно улыбнулся. Не ухмылкой — мягко. Почти тепло. Он сделал шаг вперёд. Сергей автоматически напрягся — не от страха, а от ощущения, что сейчас что-то произойдёт. Что-то такое, что нельзя будет потом списать на шутку или усталость. — Ты не отшёл, — заметил Евгений. — А должен? — прищурился Сергей. — Боишься, что тебя съем? — Нет, — спокойно ответил Евгений. — Я знаю, что ты не съешь. Он поднял руку. Медленно. Да так, что Сергей видел каждый миллиметр движения. Кончики пальцев коснулись его куртки — сначала ткани, потом случайно, будто невзначай, кожи у шеи. Сергей шумно вдохнул. — Женёк, — хрипло сказал он, — ты сейчас либо скажешь, что это очередной твой странный эксперимент над людьми, либо… — Либо? — спросил Евгений. Он был уже совсем рядом. Так близко, что Сергей чувствовал его дыхание — холодное, чуть прерывистое. — Либо я начну думать, что ты ко мне подкатываешь, — закончил Сергей. Евгений наклонил голову. Его губы дрогнули. — А если так? — спросил он. — Тогда ты очень хуёво это делаешь, — пробормотал Сергей. — Потому что я нихера не понимаю, что происходит. — Я тоже, — честно сказал Евгений. И именно в этот момент он сделал это. Не резко. Не неловко. И не так, как делают те, кто уверен в своём праве. Он просто коснулся губами губ Сергея. Коротко. Легко. Почти невесомо. Но мир, сука, качнулся. Сергей замер, как будто его выключили. Мозг выдал пустоту, тело — тепло, которое разлилось от груди к пальцам. Евгений тут же отстранился. Слишком быстро. — Прости, — сказал он сразу. — Я если это было неправильно— — Ты охуел? — выдохнул Сергей. Евгений замер. Глаза расширились. — Я— Сергей резко шагнул к нему, схватил за ворот куртки и притянул обратно. — Если уж целуешь, — прошипел он, — так делай это нормально. И на этот раз поцеловал сам. Грубо. Неловко. Без всякой техники — зато искренне. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Ну и? — пробормотал Сергей. — Желание сожрать всё ещё есть? Евгений улыбнулся. Широко. По-настоящему. — Нет, — сказал он. — Теперь — только желание остаться. Сергей фыркнул, отвёл взгляд и пробормотал: — Блять, вот и сходил на рыбалку. *** Клиника снова стала тем, чем она и была на самом деле — тихим убежищем, где время тянулось иначе. Не как в городке, не как в лесу. Здесь оно вязло, будто в вате, и каждый звук казался слишком громким. Лука ходил от стола к столу, почти не издавая шагов. Он двигался на автомате — привычка, отточенная годами, — но мысли всё равно упрямо возвращались к одной точке. К койке. Валентин лежал неподвижно. Бледный, слишком спокойный для человека, у которого вместо кистей — аккуратно перевязанные культи под слоями бинтов. Аппаратура тихо пищала, как будто извинялась за то, что ещё работает. — Ну давай, Валя, — пробормотал Лука, проверяя капельницу и подкручивая регулятор. — Только не вздумай умереть. Я, знаешь ли, не подписывался на то, чтобы остаться здесь единственным медиком. Он склонился ближе, вглядываясь в лицо Валентина, будто надеялся увидеть там хоть намёк на реакцию. Ничего. Только ровное дыхание и слабое движение груди. — Слушай, — продолжил Лука, уже тише, — это вообще не смешно. Ты мне должен. Минимум один язвительный комментарий, когда очнёшься. Максимум — жалобу, что я плохо затянул бинты. Он отошёл, стал перебирать инструменты, выравнивать их на столе с излишней педантичностью. Скальпели, зажимы, ножницы — всё лежало идеально, будто порядок мог удержать хаос снаружи. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — в нормальном мире ты бы сейчас ворчал на меня, что я трогаю твою аппаратуру без разрешения. И что руки у меня растут не оттуда. Лука усмехнулся краешком губ, но улыбка тут же погасла. Он снова посмотрел на Валентина. — А ты молчишь, — выдохнул он. Он подошёл ближе, сел на край стула рядом с кроватью. Машинально проверил пульс — медленный, но стабильный. — Хорошо, — тихо сказал Лука. — Вот так. Дыши. Делай вид, что всё под контролем. Я тут побуду. В клинике было холодно, но Лука этого будто не замечал. Он снял перчатки, потер переносицу, устало закрыл глаза на секунду — и тут же открыл, словно боялся упустить момент. — Даже не думай, что я уйду, — пробормотал он, глядя на неподвижное лицо хирурга. — Бросать пациента в коме — это, знаешь ли, дурной тон. Он хмыкнул, уже чуть легче. — Так что давай, Валя. Очнёшься — я тебе всё расскажу. Как ты всех напугал. Как Лев чуть в обморок не грохнулся от иглы. И как весь этот чёртов городок держится на честном слове и идиотской надежде. Лука откинулся на спинку стула, скрестив руки. — А пока, — сказал он мягко, — отдыхай. Я за тебя подежурю. В клинике по-прежнему стояла тишина, такая плотная, что казалось — если заговорить слишком громко, она треснет. Лампа под потолком слегка гудела, бросая жёлтоватый свет на белые простыни и лицо Валентина. Он всё ещё не приходил в себя. Не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась, словно по чужому приказу. Лука сидел рядом, сгорбившись на стуле. Он уже давно перестал делать вид, что просто «дежурит». Пиджак был брошен на спинку, рукава закатаны, волосы растрёпаны — как после бессонной ночи, которая не закончилась утром. Он посмотрел на Валентина и хмыкнул. Тихо. Почти виновато. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то в сторону, будто говорить прямо в лицо было слишком тяжело. — Это, наверное, максимально тупой момент для душевных разговоров. Ты в коме, я разговариваю сам с собой… классика. Он вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Но, чёрт возьми, я правда невероятно благодарен тебе. Лука повернулся, посмотрел на бинты, аккуратно скрывающие то, чего больше не было. Его голос на секунду дрогнул, но он тут же сглотнул и продолжил, упрямо цепляясь за иронию. — Если бы не ты, я бы так и остался обычным медбратом. Тем самым. Знаешь, который вечно «почти смог», «ещё чуть-чуть не хватило». — Он криво усмехнулся. — Тем, кто годами не может сдать сраные экзамены, чтобы наконец-то поступить на врача. Он коротко рассмеялся — смех вышел сухим и пустым. — Все вокруг такие: «Ну, Лука, может, это просто не твоё?» А ты, — он кивнул на Валентина, — ты посмотрел на меня и сказал: «Если бы не твоё, ты бы давно сдался». И, зараза, был прав. Лука наклонился вперёд, опёрся локтями о колени. — Ты таскал меня за собой, — продолжил он тише. — Ворчал, когда я тупил. Заставлял учить ночами. Смеялся, когда я хотел всё бросить. И вот я здесь. В этой чёртовой клинике. В этом проклятом городке. Спасаю людей… как могу. Он поднял глаза. — А ты лежишь и молчишь, — сказал он с грустной усмешкой. — Несправедливо, знаешь ли. Я хотя бы рассчитывал, что ты будешь меня гнобить за кривые бинты до самой старости. Пауза затянулась. Аппарат рядом тихо пискнул, будто напоминая, что Валентин всё ещё здесь. Жив. — Так что давай, — выдохнул Лука уже совсем спокойно. — Очнёшься — я тебе лично скажу спасибо. И… — он пожал плечами, — мир хоть на секунду станет чуть более нормальным. Он встал, аккуратно поправил простыню. — А пока что, — добавил он с печальной ухмылкой, — лежи и отдыхай, учитель. Твой бездарный ученик ещё не готов тебя хоронить. Лука поднялся со стула, почти резко — слишком долго позволял тишине давить на грудь, превращаться в тянущийся ком. Ему срочно нужно было занять руки. Любым делом. Протереть стол. Проверить шкаф. Переложить инструменты, которые и так лежали идеально. Всё что угодно, лишь бы не чувствовать, как клиника дышит ему в спину. Он сделал несколько шагов вдоль стены, машинально потянулся к полке с медикаментами — и в этот момент воздух изменился. Не звук. Не движение. Сначала — вздох. Тихий. Неровный. Будто кто-то пытался вспомнить, как это вообще делается — дышать. Лука замер. Рука так и осталась вытянутой, пальцы зависли в сантиметре от пузырька. Сердце глухо ударило где-то в горле. Ещё один звук. Глухое, болезненное мычание — короткое, сорвавшееся, будто тело Валентина протестовало против пробуждения, против возвращения в эту реальность. Простыни едва заметно дрогнули. Лука медленно, очень медленно обернулся. Валентин по-прежнему лежал неподвижно, но теперь его лицо уже не было восковой маской. Брови чуть дрогнули, губы приоткрылись, из груди вырвался ещё один хриплый звук — не слово, не крик, а нечто между болью и попыткой очнуться. — Неужели, — прошептал Лука, не веря собственным глазам. Он сделал шаг назад. Потом вперёд. Потом снова замер, будто боялся спугнуть момент, как сон, который рассыпается, стоит только моргнуть. — Боже мой… — сорвалось с его губ почти беззвучно. Валентин снова замычал. Глубже. Осознаннее. Его дыхание сбилось, стало резким, как после долгого кошмара. Лука почувствовал, как по спине пробежал холод — не от ужаса, а от чего-то другого. От предчувствия. От понимания, что сейчас что-то изменится. Что этот городок не просто так позволил Валентину очнуться. Что за каждое «чудо» здесь всегда требуют плату. Он шагнул к койке, наклонился, всматриваясь в лицо учителя, и в клинике, где минуту назад царила мёртвая тишина, повисло новое напряжение — острое, живое, пугающе хрупкое. Глаза Валентина открылись медленно, будто веки весили слишком много для этого мира. Взгляд был мутный, расфокусированный, словно он видел не комнату, а набор пятен и теней. Белый потолок расплывался, свет лампы резал зрачки, и Валентин снова моргнул — тяжело, с усилием. Он не говорил. Губы чуть приоткрылись, но ни звука не последовало. В голове было пусто и шумно одновременно — как в комнате, где только что закончился пожар, но эхо треска ещё не ушло. Он не понимал, где находится. Не понимал, сколько прошло времени. Не понимал, почему тело кажется чужим, неправильно собранным. Лука стоял рядом, затаив дыхание. Он хотел заговорить. Хотел назвать его по имени. Хотел сказать что-нибудь простое, человеческое — «вы очнулись», «всё хорошо», «я здесь». Но что-то удержало его. Инстинкт. Или страх. Валентин медленно перевёл взгляд вниз. Сначала — грудь, тяжело поднимающуюся под простынёй. Потом — плечи. Потом — руки. И вот тогда его лицо изменилось. Не сразу. Не резко. Сначала — лёгкое недоумение. Морщина между бровями. Будто он заметил несоответствие, ошибку в привычной картине мира. Он попытался пошевелить пальцами — почти машинально, как человек, который проверяет, не затекла ли рука. Ничего. Он нахмурился сильнее. Повторил попытку. Снова — ничего. Валентин резко вдохнул. Глаза его расширились, зрачки дёрнулись, будто он наконец увидел. Простыня лежала слишком ровно. Слишком неподвижно. Под ней не было привычного объёма, формы, продолжения тела. Он дёрнул плечами, попытался приподнять руки — и понял. Понял не умом. Телом. Из горла вырвался хриплый, сдавленный звук — не крик, не слово, а сломанный обрывок дыхания. Губы задрожали. Валентин смотрел туда, где должны были быть пальцы. Где всю жизнь были пальцы. Где были его руки — руки хирурга, руки человека, который спасал. Их не было. Он снова попытался пошевелиться — уже судорожно, отчаянно, будто надеялся, что это ошибка, кошмар, галлюцинация. Простыня лишь чуть дрогнула, обнажая пустоту. Валентин широко открыл рот, но так и не смог выдавить ни звука. Лука шагнул к нему, побледнев. — Валентин… — тихо, почти умоляюще сказал он. — Валя… Но Валентин его уже не слышал. В его глазах медленно, страшно рождался ужас — осознанный, взрослый, необратимый. Не истерика. Не паника. А понимание. Холодное, как нож. Он закрыл глаза. И по щеке скатилась одна-единственная слеза.