«То, что выбрало её»

Прошло две недели. Время в этом городе не текло — оно оседало, как пыль. День за днём ложился поверх предыдущего, и издали всё выглядело почти… нормально. Слишком нормально. Настолько, что это спокойствие вызывало подозрение, будто тишина была не отсутствием угрозы, а её затаённым дыханием. Люди пытались жить дальше. Татьяна и Лев перебрались в другой дом — подальше от воспоминаний, ближе к молчанию. Они редко выходили вместе, но по вечерам в их окнах иногда загорался тёплый свет. Лев чинил крышу, чинил двери, чинил всё, что мог починить, будто надеялся таким образом починить и её. Татьяна по ночам сидела у окна, завернувшись в свитер, и слушала, как он дышит во сне. Иногда клала ладонь ему на грудь — просто чтобы убедиться, что он жив. Между ними было меньше слов и больше осторожности. Любовь там была — тихая, сдержанная, почти виноватая. Сергей неожиданно начал писать стихи. Сначала — на обрывках бумаги. Потом — в тетради, которую берёг, как нечто хрупкое. Вечерами он читал их Евгению. Не громко. Почти шёпотом. — Это плохо? — спрашивал он, отводя взгляд, когда заканчивал. Евгений медлил, будто подбирая слова не для стихов, а для самого Сергея. — Нет, — тихо отвечал он. — Это красиво. Иногда Сергей улыбался — коротко, неловко. Иногда просто молчал и смотрел в окно. Между ними было что-то нежное, непроговорённое, осторожное, как прикосновение к ране, которая ещё болит, но уже не кровоточит. Виталий стал часто заходить к Ларисе. Формально — слушать. Теории, символы, знаки, карты, разговоры о том, что город — это узел, а не место. Он кивал, задавал вопросы, спорил, но всё это было лишь поводом. — Ты правда веришь, что вселенная разговаривает с нами? — спросил он как-то, сидя на краю стола. Лариса усмехнулась, перебирая амулеты. — А ты правда веришь, что нет? Он замолчал. А потом тихо сказал: — Я верю, что мне здесь… хорошо. Она посмотрела на него дольше обычного. И впервые не отвела взгляд. Дэниэль занялся огородом. Земля оказалась неожиданно щедрой. Овощи прижились. Не гнили. Не чернели. Морковь была хорошей, твёрдой. Помидоры — красными, почти неправдоподобно крупными. — See? — смеялся он, вытирая руки о штаны. — They want to live. Лука помогал, когда мог. Молча. Они работали рядом, не мешая друг другу. Иногда Лука приносил воду, иногда просто сидел на ящике и смотрел, как Дэниэль аккуратно укладывает рассаду. — Спасиба, — говорил Дэниэль каждый раз, будто это было что-то большее, чем помощь. Лука лишь кивал. А Валентин… Валентин был отдельно от всего этого. Он так и не смог смириться. Хирург без рук. Человек, который всю жизнь доверял своим пальцам больше, чем словам. Человек, для которого прикосновение значило больше, чем вера. Теперь у него не было ни того, ни другого. Он почти всё время проводил в церкви. Сидел на одной и той же скамье, в тени, где свет из витражей не бил в глаза. Спина прямая. Плечи напряжённые. Культя спрятаны под тёмной тканью, словно он сам стыдился их существования. Он не молился. Просто сидел. Иногда смотрел на алтарь. Иногда — в пол. Иногда — в пустоту между собой и стеной. — Это испытание? — однажды хрипло спросил он вслух, сам не заметив, как слова сорвались. — Или насмешка? Ответа не было. Тишина церкви была давящей. Она не утешала — она наблюдала. Валентин усмехнулся — криво, горько. — Я ведь даже не верю в тебя, — тихо добавил он, будто оправдываясь. — Так зачем ты это сделал? Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом вспыхивали руки. Его руки. Уверенные. Точные. Спасающие. А потом — пустота. Он сидел так долго, пока не услышал шаги. Тихие. Осторожные. Кто-то остановился рядом, не решаясь сесть. — Валентин, — мягко произнёс знакомый голос. Он не открыл глаз. — Если ты пришёл утешать, — сказал он глухо, — то не стоит. Пауза. — Я пришёл посидеть, — ответил Сергей. Скамья тихо скрипнула, когда тот сел рядом. Они молчали. Долго. — Я иногда думаю, — наконец сказал Сергей, — что жить дальше — это не значит смириться. Это значит позволить боли быть рядом. Валентин сжал челюсти. — А если она — всё, что у меня осталось? Сергей не ответил сразу. — Тогда, — тихо сказал он, — значит, ты ещё жив. Валентин открыл глаза. Свет витражей дрожал на полу, как разбитое стекло. И впервые за две недели он почувствовал не облегчение. Но — чьё-то присутствие. И от этого стало ещё больнее. Камень под ногами держал в себе сырость, и от этого казалось, будто здание не согревалось годами — словно само не верило, что тепло здесь вообще возможно. Взгляд Валентина до сих пор был куда-то сквозь алтарь, будто он пытался разглядеть за стеной хоть какой-то ответ. Культи рук покоились на коленях. Он не шевелился долго, слишком долго — так сидят не люди, а статуи, которые забыли, зачем их когда-то высекли. Он заговорил внезапно. Тихо. Почти буднично. — Иногда мне кажется, — голос дрогнул, но он упрямо продолжил, — что лучше бы я тогда умер. Слова повисли между колоннами. Сергей, сидевший рядом, медленно повернул голову. — Умер там, в сарае, — добавил Валентин, уже тише. — А не стал… бесполезным. Он наконец опустил взгляд. На свои колени. На пустоту там, где раньше были руки. Челюсть сжалась так, что побелели скулы. Сергей резко выдохнул. Не со злостью — с отчаянием. Будто сдерживал что-то, что уже рвалось наружу. — Так, Валя, — сказал он жёстко, резко, — не заставляй меня материться. Валентин усмехнулся криво, не поднимая глаз. — Поздно, — пробормотал он. Сергей резко встал. Скамья скрипнула так громко, что эхо отдалось под сводами. Он шагнул вперёд, потом обратно, будто не знал, куда деть себя, свою злость, свою боль. — Ну какой ты, к чёрту, бесполезный?! — голос его сорвался, стал громче, живее, настоящим. — Ты вообще себя слышишь? Он остановился прямо перед Валентином, навис над ним, но не угрожающе — отчаянно. — А кто, по-твоему, так хорошо обучает Луку, а? — ткнул он пальцем в воздух. — Кто его вытаскивает, когда он сам на грани? Кто помогает нам всем не свихнуться окончательно?! Валентин поднял глаза. В них была усталость. И пустота. — Я больше не хирург, — тихо сказал он. — Всё, что я умел, теперь не имеет смысла. — Да пошло оно всё к чёрту! — рявкнул Сергей. — Ты тут, блять, чуть ли не глава наш! Самый мудрый из всех нас, понимаешь?! Он шагнул ближе, уже не крича — почти умоляя. — Куда мы без тебя, Валя? А? Скажи мне. Куда? Валентин молчал. Сергей выдохнул, провёл рукой по лицу, голос сорвался окончательно. — Будь ты бесполезный, — глухо продолжил он, — мы бы боролись за твою жизнь? Лука бы не спал ночами, сидя у твоей койки, как псих? Лариса бы свои обереги тебе таскала? Татьяна бы молча оставляла еду у двери, даже когда сама еле держалась? Он сделал паузу, сглотнул. — Да и, блять, — голос дрогнул, стал ниже, — разговаривал ли я бы сейчас с тобой? В церкви снова стало тихо. Валентин смотрел на Сергея долго. Очень долго. В его глазах что-то дрогнуло — не надежда, нет. Скорее трещина. Маленькая, болезненная трещина в стене, которую он выстроил вокруг себя. — Я не знаю, как жить таким, — прошептал он. — Я каждый день просыпаюсь и думаю… зачем? Сергей медленно сел обратно рядом. Уже без резких движений. Просто сел. — А затем, — тихо сказал он, — что ты всё ещё нужен. Даже если сам в это не веришь. Он посмотрел на Валентина сбоку. — И если ты уйдёшь, — голос его стал почти неслышным, — мы потеряем не руки. Мы потеряем человека. Валентин закрыл глаза. Из груди вырвался короткий, рваный звук — не плач, но его начало. Он отвернулся, чтобы Сергей не видел, как дрожит его лицо. Сергей потер переносицу, шумно выдохнул и вдруг усмехнулся — устало, криво, совсем не весело. — Знаешь, — сказал он, глядя куда-то в сторону алтаря, — у меня вообще херовая привычка. Я редко говорю хорошие вещи. Обычно ору, матерюсь и делаю вид, что мне всё равно. Он повернулся к Валентину, прищурился. — Но вот что, Валя, — пауза, короткая, почти театральная. — Даже не смей больше думать, что ты лишний. Валентин поднял глаза. В них мелькнуло недоверие, смешанное с усталой иронией. — Приказ? — тихо спросил он. — Ага, — кивнул Сергей. — Причём без права обжалования. Нарушишь — буду приходить сюда и читать тебе свои стихи. Валентин фыркнул. Звук вышел неожиданно громким и неловким — как будто он сам удивился, что ещё способен смеяться. — Это уже жестокое наказание, — пробормотал он. — Я слышал одно. — И выжил же, — хмыкнул Сергей. — Значит, справишься и с остальным. Он откинулся на спинку скамьи, закинул руки за голову. — Так что, доктор, — сказал он уже спокойнее, почти тепло, — ты тут не лишний. Ты — наш. И никуда тебя отсюда не отпустят. Даже если сам захочешь. Валентин долго молчал. Потом медленно кивнул, будто соглашался не с Сергеем, а с чем-то внутри себя. — Ладно, — тихо сказал он. — Попробую не думать. — Вот и отлично, — усмехнулся Сергей. — А думать вообще вредно. Особенно в этом городке. Он поднялся, потянулся и бросил напоследок: — Пошли. Лука, небось, опять делает вид, что ему не нужна помощь. А это, как мы оба знаем, ложь. Валентин остался сидеть ещё секунду. Потом медленно встал. Шаг был неуверенный, но он был. Дорога к клинике тянулась между домами, как натянутая струна. Сергей шагал рядом, засунув руки в карманы, и, как обычно, выглядел так, будто вот-вот скажет что-то неуместное. Он помолчал ровно три секунды — свой личный рекорд. — Раз уж мы идём вместе к клинике, — начал он нарочито невинным тоном, — может, я тебе ещё свой стих почитаю? Валентин даже не повернул головы. — Мне прошлого хватило. — Эй, — возмутился Сергей, — этот лучше. Намного. Женька оценил. — В прошлый раз ты говорил то же самое, — сухо заметил Валентин. — И я потом полчаса думал, не ушёл ли мой диплом от меня сам. Сергей хмыкнул, остановился прямо посреди дороги и развернулся к нему лицом, как на дуэли. — Да погоди ты! Всё. Я читаю. — Сергей… — Уже поздно, — победно сказал тот и вытащил из внутреннего кармана потрёпанную тетрадь. Обложка была в пятнах — то ли от воды, то ли от чего похуже. Он пролистал страницы, бормоча под нос: — Не это вообще позор… о, вот. Он прокашлялся. Слишком громко. Слишком театрально. — Во. И начал читать — неожиданно тихо, без привычной бравады: Здесь ночь не кончается утром, Здесь страх — как привычный фонарь. Мы живы не потому что бессмертны, А потому что устали умирать. Мы чиним друг друга словами, Когда руки уже не при делах, И если это и есть наказание — Пусть будет в знакомых глазах. Я не прошу дороги отсюда, Я знаю — их просто нет. Но если держаться вместе, Этот город моргнёт — и ослепнет. Он замолчал. Закрыл тетрадь резко, будто боялся, что слова сбегут обратно на страницы. Валентин остановился. Не сразу. Сначала просто замедлил шаг, потом всё же встал. Долго смотрел на дорогу, будто искал там трещину, в которую можно спрятать внезапное чувство. — Ну? — напряжённо спросил Сергей. — Только давай без жалости. Я и так на пределе. Валентин выдохнул. Улыбка появилась неуверенно, словно он сам не был уверен, что имеет на неё право. — Чёрт возьми, — сказал он тихо. — А ведь хорошо. Сергей моргнул. — В смысле «хорошо»? — В смысле — по-настоящему, — уточнил Валентин. — Без крика. Без позы. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это честно. Сергей неловко почесал затылок. — Ну, я же говорил. — Нет, — усмехнулся Валентин. — В прошлый раз ты врал. А сейчас — нет. Они пошли дальше. Клиника уже маячила впереди тёмным силуэтом. — Знаешь, — добавил Валентин спустя паузу, — если бы ты читал такое раньше, возможно, я бы сам попросил продолжения. — Ого, — протянул Сергей. — Доктор хвалит. Записать надо. — Не зазнавайся, — фыркнул Валентин. — Один хороший стих — ещё не диагноз. Сергей усмехнулся, сунул тетрадь обратно в карман и сказал уже мягче: — Ладно. Но следующий всё равно прочитаю. — Я так и понял, — вздохнул Валентин. И всё же, когда они подошли к дверям клиники, ему почему-то стало чуть легче дышать. Клиника встретила их привычным запахом — смесью старых лекарств, сырости и чего-то неуловимо тревожного, будто сами стены всё ещё помнили боль. Валентин уже собирался пройти дальше, когда Сергей остановился у порога, по-детски неловко переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, — сказал он, почесав шею и глядя куда-то вбок, — напротив, если я зайду? Валентин прищурился, остановился и медленно повернул голову. Взгляд у него был такой, каким обычно смотрят на пациентов, уверяющих, что «это не болит, оно просто так отваливается». — Смотря зачем, — спокойно ответил он. — Спирт красть не позволю. Сергей даже возмутился не сразу. Сначала замер, потом всплеснул руками. — Да боже упаси, блять! Валентин усмехнулся краем губ. — Только ты можешь в одном предложении вставить «боже» и «блять». Причём так, будто это одно и то же обращение. — А что, — фыркнул Сергей, — жизнь научила универсальности. Ну не ворчи, зайти можно? Валентин вздохнул. Тяжело, показательно. Как человек, который давно понял, что сопротивление здесь — чистая теория. — Да что б тебя, — пробормотал он. — Заходи. Сергей тут же просиял, будто ему только что разрешили что-то незаконное и очень приятное. — Вот! Видишь, ты добрый. Просто скрываешь. Он шагнул внутрь, оглядываясь с привычным бесцеремонным интересом, словно клиника была не местом боли и бессонных ночей, а чужой кухней, где можно порыться в шкафах. — Если что, — добавил Валентин уже вслед, — я серьёзно. Спирт — табу. — Да понял я, понял, — отмахнулся Сергей. — Я сегодня вообще трезвый и воспитанный. Почти святой. Валентин хмыкнул. — Вот это звучит действительно тревожно. Валентин встал у стола, опираясь на край корпусом, как будто мебель могла заменить ему утраченное равновесие. Сергей ходил неподалёку, слишком шумно для этого места: шаркал подошвами, задел стул, тут же пробормотал извинение в пустоту. Он будто собирался с духом. Это сразу настораживало. — Слушай, Валя, — наконец начал он, понижая голос и делая вид, что говорит между прочим, — хотел ещё добавить… Валентин не обернулся. Уже по интонации он понял: сейчас будет что-то либо очень глупое, либо очень болезненное. Иногда — оба варианта сразу. — Как насчёт того, — продолжил Сергей, — чтобы Лука тебе приделал что-то вроде, ну, крюков на руки? Валентин медленно повернул голову. Очень медленно. Взгляд был пустой, усталый, но в нём промелькнуло что-то острое. — Это… шутка? — спросил он тихо. Сергей сразу поднял ладони, будто защищаясь, но отступать не стал. — Не, ну а чё? — затараторил он, чувствуя, что ступает по тонкому льду, но, как всегда, решив на нём попрыгать. — Типо пират. Ну серьёзно. Крюки — тема! Да и полезно. Это не руки, конечно, но лучше, чем ничего. Валентин долго молчал. Слишком долго. И на мгновение его лицо стало жёстче, резче, будто высеченным из камня. Он вдохнул — неглубоко. — Просто иди делай то, что хотел, — сказал он наконец. Без злости. И без улыбки. Гораздо хуже. Сергей тут же понял, что переборщил. Но отступать красиво он не умел. — Ладно, ладно, — пробормотал он, пятясь назад и криво усмехаясь, — мистер зануда. Он развернулся, делая вид, что всё это была лёгкая болтовня, шутка на уровне «ну сказал и сказал». А Валентин остался стоять у стола, глядя в одну точку. Сергей уже ушёл достаточно далеко. В клинике снова установилась та самая вязкая тишина, в которой мысли звучали громче любых слов. Валентин остался один. Он стоял неподвижно несколько секунд, затем медленно опустился на край кушетки. Движение вышло неловким, непривычным — тело всё ещё искало баланс, которого больше не существовало. Он посмотрел на пустое пространство перед собой, туда, где раньше заканчивались его руки. Не с ужасом. Уже нет. Скорее с усталой обречённостью. Уголок его губ дёрнулся. Почти улыбка. Почти. — Приделать себе крюки… — пробормотал он вполголоса, будто пробуя эти слова на вкус. Он тихо хмыкнул, покачал головой. Не зло. Не раздражённо. Скорее поражённо. Как человек, которому только что предложили решение проблемы настолько абсурдное, что оно перестаёт быть оскорбительным и становится смешным. — Какой идиот, — добавил он уже увереннее, глядя в пол. Пауза. — Какой же идиот… Он выдохнул, длинно, тяжело, и на этот выдох вдруг пришёлся тихий смешок — сухой, короткий, почти неприличный для этого места. Смешок человека, который потерял слишком многое, чтобы ещё всерьёз злиться на глупость. — Пират, — пробормотал Валентин, чуть качнув головой. — Хирург-пират. Вот до чего мы докатились. Лампа снова моргнула. Валентин посмотрел на неё и вдруг добавил, уже теплее, почти с нежностью: — Но, чёрт возьми, он ведь правда хотел помочь. Он замолчал. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась, оставив после себя не боль, а странное, тягучее чувство — когда абсурд ситуации вдруг становится единственным, что не даёт окончательно сломаться. Сергей шёл по коридору медленно, будто сам не до конца понимал, зачем его ноги вообще несут именно сюда. Палата была пустой, давно выстывшей, с пыльным светом, который просачивался сквозь мутное окно и ложился на пол грязными прямоугольниками. Здесь пахло сыростью, старой штукатуркой и чем-то металлическим — запах, который не выветривался, как ни старайся. Яма была там же. Тёмное, неровное пятно в полу, прикрытое досками кое-как, словно стыдливо. Сергей остановился на пороге, скрестил руки на груди и уставился вниз. Доски он убрал ещё раньше — сегодня они лежали у стены, как забытые оправдания. Из ямы тянулся провод. Чёрный, толстый, упрямый. Он уходил вниз, в темноту, туда, где свет фонаря уже не доставал, будто город нарочно не позволял смотреть глубже. Этот провод был как заноза под кожей: вроде мелочь, а покоя не даёт. — Ну вот зачем ты мне, а? — пробормотал Сергей, почесав затылок. Он вспомнил Ларису с её категоричным «хватит», Валентина без рук, Луку с его вечной усталостью, Татьяну, которая впервые за долгое время позволила себе жить, а не выживать. Вспомнил собственные слова — про «похер», про «жить дальше». И всё равно пришёл. — Мы ж договорились, — тихо сказал он в пустоту. — Не лезть. Не копать. Не геройствовать. Провод, разумеется, ничего не ответил. Сергей вздохнул, подошёл ближе и наклонился, всматриваясь в темноту. Оттуда тянуло холодом — не обычным, а каким-то глухим. Как из подвала, где давно никто не был и где воздух застоялся вместе с тайнами. Он выпрямился, огляделся по сторонам, будто кто-то мог его застукать. — Я ж просто посмотрю, — сказал он уже громче, оправдываясь перед воображаемым судом. — Чисто теоретически. У стены стояла лопата. Та самая. Ржавая, с треснувшим черенком, будто она тоже не верила, что её снова возьмут в руки. Сергей подошёл, взял её, взвесил в ладонях. Металл был холодным. Он снова посмотрел в яму. — Ну чё, ёпт, — выдохнул он, криво усмехнувшись, — поехали. И, не давая себе времени передумать, опустил лопату вниз, туда, где провод исчезал во тьме, туда, где город, возможно, очень не хотел, чтобы его снова тревожили. *** Кухня в этом доме была странно уютной — не по-настоящему, не как «раньше», а по-городскому: будто место, которое не должно было быть тёплым, но почему-то стало. Окно запотело, за стеклом медленно тонули сумерки, и с улицы тянуло сыростью. Внутри же пахло тушёными овощами — сладковато, землисто, почти по-домашнему. Почти. Татьяна стояла у плиты, помешивая содержимое старой сковороды деревянной лопаткой. Движения её были спокойными, выверенными — не от уверенности, а от желания занять руки, мысли, время. Она была в простой домашней одежде, волосы убраны кое-как, выбившаяся прядь всё время падала на щёку, и она машинально сдувала её, даже не замечая. — Если это снова подгорит, — пробормотала она себе под нос, — я официально признаю, что этот город проклят и на овощи тоже. Сзади тихо скрипнула половица. Лев вошёл без предупреждения — как он всегда и делал. Не потому что хотел напугать, а потому что не умел входить «нормально». Он остановился в дверном проёме, облокотился плечом о косяк и какое-то время просто смотрел. — Пахнет подозрительно хорошо, — сказал он наконец. Татьяна усмехнулась, не оборачиваясь. — Если ты сейчас скажешь «как в ресторане», я тебя этой лопаткой стукну. — Даже не думал, — фыркнул Лев. — В ресторанах так не пахнет. Там нет ощущения, что тебя могут в любой момент сожрать монстры. Он сделал шаг ближе. Потом ещё один. Его присутствие ощущалось почти физически — как тепло за спиной, как тяжёлый взгляд, который не давил, но чувствовался. Лев протянул руку и аккуратно, почти осторожно, убрал ту самую выбившуюся прядь с её щеки, заправив за ухо. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — Ты всегда так сосредоточенно готовишь? — спросил он тише. Татьяна вздрогнула — едва заметно, но он это уловил. — А ты всегда подкрадываешься, как маньяк? — ответила она, но голос предательски смягчился. — Только к тем, кто мне нравится. Она наконец обернулась. Их лица оказались слишком близко — не неловко, нет, просто… опасно. По-живому. По-настоящему. — Лев, — начала она, но сама не знала, что хотела сказать. Он не стал её перебивать. Просто положил ладонь ей на талию — не сжимая, не притягивая, а будто проверяя: можно ли. Его большой палец слегка сдвинулся, почти невесомо. — Я не мешаю? — спросил он. — Мешаешь, — честно сказала Татьяна. Пауза. — Но не критично. Он усмехнулся краешком губ. — Тогда потерпишь. Лев наклонился чуть ближе, его лоб почти коснулся её виска. Он вдохнул запах — овощей, тепла, её самой. — Знаешь, — сказал он глухо, — странно. В этом месте, — он кивнул куда-то в никуда, — всё ощущается как временное. А ты — нет. Татьяна замерла. Лопатка в её руке остановилась. — Не говори так, — тихо сказала она. — А то я начну думать, что ты романтик. — Блять, — выдохнул Лев с усмешкой. — Только не это. Репутацию портишь. Она рассмеялась — коротко, тихо, впервые за день по-настоящему. И, не глядя, положила ладонь поверх его руки на своей талии. Не убрала. — Овощи готовы, — сказала она. — Если ты не собирался питаться мной. — Я терпеливый, — ответил он. — Пока что. И в этом «пока» было больше тепла, чем они оба ожидали. Лев всё ещё стоял слишком близко. Не прижимаясь, не нависая — просто рядом, так, что Татьяна ощущала его плечо, тепло тела, запах дыма и чего-то ещё, присущего только ему. Он посмотрел на сковороду, потом на неё — и в глазах мелькнула та самая ухмылка, за которой обычно прятались и усталость, и насмешка над всем миром. — Но если я не наемся, — протянул он, нарочно медленно, — ты как раз рядом. Он сделал паузу. Осознанную. Честную. — В смысле еды, — добавил тут же. — Чтоб без ваших этих выводов. Татьяна фыркнула, качнула головой и отвернулась к плите, чтобы скрыть улыбку. — Очень благородно с твоей стороны уточнить, — сказала она, доставая из шкафа две старые, несовпадающие тарелки. — А то я уже представила, как мне придётся защищаться лопаткой. — Я бы не рискнул, — хмыкнул Лев. — Ты сегодня явно в настроении. Она сняла сковороду с огня, дала овощам секунду «дойти», затем уверенным движением начала раскладывать еду. Лопатка скользила по дну, глухо постукивая, когда она накладывала порции — щедрые, почти демонстративные. — Давай, садись, — усмехнулась Татьяна, ставя перед ним тарелку. — Пока не передумала и не решила, что ты заслужил половину. — Вот это забота, — сказал Лев, опускаясь на стул. Она поставила вторую тарелку себе, села напротив. Их колени оказались слишком близко под столом — случайно, конечно. Почти. — В этом городе, — продолжил он, глядя на еду с подозрением, будто овощи могли напасть, — это уже высшая форма любви. — Я просто не хочу, чтобы ты ворчал всю ночь, — ответила Татьяна, но взгляд её смягчился. — Поздно, — усмехнулся Лев, беря вилку. — Я ворчу по умолчанию. Он попробовал. На секунду замер. Потом кивнул — медленно, серьёзно. — Хм, — выдохнул он. — А ведь вкусно. Татьяна приподняла бровь. — «Хм» — это высшая похвала? — От меня — да, — честно ответил он. — Если я молчу и ем, значит всё совсем хорошо. Татьяна поднесла вилку к тарелке машинально — жест, отработанный годами, не требующий мыслей. Овощи лежали перед ней аккуратной горкой: тёплые, блестящие от масла, с запахом трав и подрумяненных краёв. Ещё минуту назад этот аромат казался уютным, почти домашним. Но теперь что-то сломалось. Стоило ей чуть наклониться ближе, как внутри будто провернули ржавый крюк. Запах резко изменился — не объективно, а для неё. В нём проступило что-то сладковато-гнилое, тяжёлое, липкое. Горло сжалось. Татьяна замерла. Вилка повисла в воздухе. Тошнота поднималась медленно, как вода в затопленном подвале — не волной, а неотвратимо, сантиметр за сантиметром. В груди стало пусто и холодно, будто кто-то вытащил воздух. Она сглотнула, но это не помогло. — …чёрт, — прошептала она почти беззвучно и отодвинула тарелку. Лев поднял взгляд. Он сразу заметил: слишком резкое движение, слишком бледное лицо. Он не улыбался — просто смотрел, пристально, как смотрят на вещь, которая внезапно начала вести себя неправильно. — М? — протянул он. — Что такое? Он чуть наклонился вперёд, опёрся локтями о стол. — Я серьёзно, — добавил он уже тише, без шутки. — Правда вкусно. Ты же знаешь, я прямолинейный. Если бы было дерьмо — я бы так и сказал. Татьяна медленно вдохнула через нос — и тут же пожалела. Запах ударил сильнее. В голове на секунду вспыхнуло чужое, неуместное воспоминание: сырая земля, тёмная пещера, детские голоса, шёпот — «помни». Её передёрнуло. — Я, — она замолчала, подбирая слова, — не знаю. Она положила вилку на край тарелки, будто та стала чем-то опасным. — Меня от этого… воротит. Лев нахмурился. Не резко — глубоко. Так, будто в уме уже выстраивалась цепочка, которая ему очень не нравилась. — От еды? — уточнил он. — Или вообще? Она прислушалась к себе. К телу. К этому странному ощущению, будто что-то внутри неё решает само, без её участия. — От еды, — сказала она после паузы. — Конкретно от этого. На секунду в комнате стало слишком тихо. Даже плита, казалось, притихла. Лев откинулся на спинку стула, медленно выдохнул. — Херово, — произнёс он. — Очень херово. Он снова посмотрел на тарелку, потом на неё — и в этом взгляде мелькнуло нечто настороженное, почти суеверное. Не страх, нет. Опыт. — В этом месте, — добавил он негромко, — такие штуки просто так не происходят. Татьяна обняла себя руками. Тошнота не проходила, но теперь в ней появилось ещё кое-что — холодное чувство, будто городок снова протянул к ней пальцы. Тошнота перестала быть ощущением — она стала приказом. Грубым, бескомпромиссным. Татьяна резко согнулась, будто её ударили изнутри. Желудок сжался в тугой узел, и в горле поднялась горячая, вязкая волна — не просто подступила, а встала, перекрыв дыхание. Слюна мгновенно наполнила рот, язык онемел, в ушах зашумело. — Нет, — выдохнула она хрипло, уже понимая, что спорить бессмысленно. — Не могу. Стул с глухим скрежетом отлетел в сторону. Татьяна сорвалась с места резким, почти животным рывком, босыми ногами ударяя по полу. Коридор качнулся, стены поплыли. Она едва успела распахнуть дверь туалета и наклониться над унитазом. Её вырвало сразу. Жёстко. Болезненно. Так, будто из неё выталкивали не еду — а что-то чужое. Спазмы прошивали тело волнами, желудок выворачивало до пустоты, до боли под рёбрами. Она вцепилась пальцами в холодный фаянс, ногти побелели. Из глаз сами собой потекли слёзы — не от эмоций, а от физического предела, от невозможности это остановить. За спиной раздался тяжёлый звук шагов. Лев не сказал ни слова, но его присутствие ощущалось кожей. Он стоял в дверном проёме, широко расставив ноги, будто готовясь к удару. Лицо его было каменным, но челюсть сжата так, что играли желваки. Он смотрел на неё не с отвращением — с холодной, яростной сосредоточенностью, как на поле боя, где что-то пошло не по плану. — Блять, — вырвалось у него сквозь зубы, почти шёпотом, но с такой злостью, будто это слово адресовалось не ей. Татьяна снова дёрнулась, последний, сухой спазм прошёл по телу. В горле жгло, во рту был кислый, металлический привкус. Она тяжело задышала, дрожа всем телом, слёзы капали вниз, разбиваясь о воду. Она медленно выпрямилась, опёрлась ладонью о край унитаза, другой — о стену. Руки тряслись. В голове было пусто и гулко, как в церкви после службы. Она подняла глаза. Лев смотрел прямо на неё. Молчал. И это молчание было хуже любых слов. В нём не было паники — только напряжённая, почти звериная настороженность. Он будто сверял в голове факты, складывал их в одну линию, и ему очень не нравилось, к чему она вела. Наконец он шагнул ближе. Остановился напротив. Слишком близко. Его тень накрыла её полностью. — Тань, — сказал он низко, глухо. Без грубости. Без шутки. Опасно спокойно. Пауза. — Ты уверена, что бесплодна? Вопрос повис в воздухе, как выстрел, который уже прозвучал, но эхо ещё бьётся о стены. — Ч-что? Слово вырвалось из неё не голосом — осколком. Оно повисло в тесном пространстве ванной, отразилось от кафеля и будто зазвенело, как тонкое стекло перед тем, как треснуть. Татьяна всё ещё стояла, вцепившись пальцами в край раковины. Ногти дрожали. В горле жгло, язык был кислым, тело — пустым и чужим, словно его на время занял кто-то другой и ушёл, не закрыв за собой дверь. Она медленно выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на Льва снизу вверх. Вода в унитазе ещё лениво кружилась, как воронка, и этот звук — тихий, влажный — раздражал до невозможности. Лев стоял в дверном проёме, перекрыв собой свет. Лампа в коридоре мерцала, из-за чего его лицо казалось резче, угловатей, почти хищным. Челюсть сжата так, что по ней ходили желваки. Он не подошёл. Не дотронулся. Только смотрел — тяжело, пристально, будто пытался пробить её взглядом, как стену. Лев шумно выдохнул через нос. В этом выдохе было всё: раздражение, тревога и что-то ещё — тёмное, почти суеверное. — Ты меня услышала, — отрезал он. Голос был низкий, шероховатый, с той самой агрессией, которую он обычно держал на коротком поводке. — Я не шутил. Он сделал шаг вперёд. Кафель под его ботинком глухо щёлкнул, и Татьяна вздрогнула, будто это щёлкнуло у неё внутри. — Ты говорила, — продолжил он, медленно, подчёркнуто, — что бесплодна. Что врачи сказали. Что точно. Он наклонил голову набок, прищурился. — А сейчас ты блюёшь от обычных овощей, как будто они… — он замолчал, подбирая слово, — как будто они не отсюда. Её сердце заколотилось быстрее. Слишком быстро. Она машинально вытерла губы тыльной стороной ладони, оставив влажный след. — Лев, ты сейчас серьёзно? — попыталась она усмехнуться, но улыбка вышла кривой и тут же умерла. — Мне просто плохо стало. Стресс. Еда испорченная. Да что угодно. Он резко ударил ладонью по косяку рядом с её головой. Не чтобы напугать — чтобы поставить точку. Звук был сухой, злой. Лампа моргнула сильнее, будто испугалась вместе с ней. — Не делай из меня идиота, Тань, — прошипел он. — Я видел людей. Больных. Беременных. Одержимых. Последнее слово он произнёс тише, но от этого оно стало только страшнее. На секунду между ними повисла тишина — плотная, вязкая. Даже вода перестала шуметь. Татьяне показалось, что стены ванной чуть-чуть сдвинулись, словно хотели подслушать. — Здесь, — Лев медленно ткнул пальцем ей в грудь, не касаясь, — всё ломается не по правилам. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Поэтому я спрашиваю ещё раз. И отвечай честно. Ты уверена? Её накрыла волна холода. Не снаружи — изнутри. Где-то глубоко, под рёбрами, что-то едва заметно, почти ласково, шевельнулось… или ей просто показалось. Она сглотнула. И в этот момент Татьяна поняла: дело было уже не только в тошноте. — Не дави на меня! — её голос сорвался, но в нём всё равно была злость, острая, как стекло. — И да, это точно. Мне с Мишей врачи сказали, что дело во мне. Во мне, слышишь? Я не могу иметь детей. Она резко вдохнула, будто этим вдохом пыталась удержать себя от новой волны тошноты. — И рвать может от чего угодно! От стресса, от вони этого дома, от… — она махнула рукой в сторону кухни, — от еды! Слова вылетали быстро, сбивчиво, но каждое било точно в цель — она защищалась, как загнанное животное. Глаза блестели от слёз, щеки были бледными, почти серыми. В зеркале над раковиной её отражение казалось чужим: слишком тонкая шея, слишком большие глаза, в которых плескался страх. Лев не ответил сразу. Он смотрел на неё так, будто не слышал слов — только что-то под ними. Что-то, что скреблось, царапалось изнутри реальности. Его лицо потемнело, брови сошлись, рот стал жёсткой линией. Он медленно выпрямился, расправил плечи, словно готовился не к разговору, а к драке. — Поверь, я знаю, о чём говорю, Тань, — сказал он глухо. В этом голосе не было утешения. Там была уверенность человека, который уже видел слишком много неправильного и выжил только потому, что научился чувствовать опасность кожей. Он шагнул ближе, и от него потянуло холодом — не физическим, а тем особым, тревожным холодом, который появляется перед выстрелом или перед тем, как что-то пойдёт совсем не так. — Просто уйди с дороги, — сказала она уже тише, но в этом шёпоте было отчаяние. — Я полежать хочу. Она шагнула к выходу из ванной, но Лев не сдвинулся. Его фигура по-прежнему перекрывала дверной проём, как заслон. Несколько долгих секунд они стояли так — почти вплотную, дыша одним тяжёлым воздухом. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде боролись две вещи: ярость и страх. Не за себя — за неё. И за то, что могло быть внутри неё, даже если она этого не чувствовала или не хотела чувствовать. Наконец он резко отступил в сторону, будто принял решение, которое ему не нравилось. — Ладно, — бросил он жёстко. — Иди. Но когда она проходила мимо, он тихо добавил, почти себе под нос, так что от этих слов по спине пробежал холод: — Только если это правда, оно не даст тебе просто полежать. Татьяна не ответила. Она ушла, а в ванной ещё долго стоял странный, тягучий запах — не рвоты и не еды. Комната качалась. Не резко — медленно, вязко, будто мир решил стать морем, а кровать — утлой лодкой без вёсел. Татьяна едва дошла до неё, зацепившись пальцами за край стола, за спинку стула, за сам воздух. Пол ушёл из-под ног, и она рухнула на матрас боком, не разуваясь, не расправляя покрывало. Тело не слушалось, внутри всё перекатывалось, будто что-то чужое искало себе место. Тошнота больше не поднималась — она жила в ней. Тёплая, тянущая. Потолок над ней плыл. Трещина в углу медленно изгибалась, складываясь в знакомый перевёркнутый, перечёркнутый треугольник — она моргнула, и знак распался, будто его и не было. Сердце заколотилось чаще. Дверь скрипнула. Не тихо. Не осторожно. Так скрипят двери, когда в них заходят без разрешения. Лев вошёл и сразу закрыл её за собой. Щёлкнул замок. Он не включал свет — и так было достаточно серо. Его силуэт встал у стены, большой, тяжёлый, давящий. Он осмотрел комнату, словно проверял, нет ли тут кого-то ещё. Или чего-то. Татьяна попыталась приподняться, но комната снова поехала. — Лежи, — бросил он резко. Он подошёл ближе, сел на край кровати так, что матрас просел, и её слегка потянуло к нему, как к центру тяжести. От него пахло холодом, табаком и металлом — запах человека, который привык держать оружие ближе, чем других людей. Несколько секунд он молчал, глядя на её лицо. Его взгляд был жёсткий, колючий, но в нём сквозило напряжение — то самое, опасное, когда злость становится внимательной. — Тань, — сказал он наконец, короче, тише, без обычной грубости. Он наклонился, и его тень легла на неё полностью. — Где болит? Она открыла рот, но слова не сразу нашлись. Где-то глубоко, под рёбрами, что-то сжалось, отозвавшись тупой, ноющей волной — не болью даже, а тяжестью, будто внутрь положили камень. — Я не знаю, — выдохнула она. — Везде и нигде. Лев стиснул челюсть. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались. Он медленно, почти насильно заставляя себя быть осторожным, положил ладонь рядом с её плечом, не касаясь — как будто боялся, что прикосновение что-то подтвердит. — Так не бывает, — сказал он глухо. — Боль всегда где-то. Он наклонился ещё ниже, почти вплотную, и прошипел, уже с той самой агрессией, которая рождалась из страха: — Слушай меня внимательно. Если станет хуже — сразу говори. Не геройствуй. Не ври. Это место жрёт тех, кто делает вид, что всё нормально. Тень Льва на стене дёрнулась — на мгновение она показалась Татьяне слишком широкой, будто за его спиной стоял кто-то ещё. Она закрыла глаза. — Если даже окажется, что я и вправду беременна… Она сглотнула. — Ты против? Тишина после её вопроса была неестественной. Она повисла в комнате, как плотная пыль, как пауза перед выстрелом. Даже дом, казалось, затаил дыхание: доски перестали скрипеть, ветер за окном стих — будто всё вокруг хотело услышать ответ Льва. Лев не ответил сразу. Он резко встал. Слишком резко — кровать дёрнулась, матрас жалобно скрипнул. Он прошёлся по комнате, сделал круг, второй, словно хищник, запертый в клетке. Его сапоги глухо били по полу, каждый шаг — как удар по нервам. — Против? — переспросил он, и в голосе уже клокотало. — Ты сейчас серьёзно, Тань? Он остановился у стены и ударил по ней кулаком. Не со всей силы — но достаточно, чтобы старая штукатурка осыпалась мелкой пылью. — Здесь? — рявкнул он, оборачиваясь. — В этом ебанутом месте, где ночью приходят твари с улыбками, а днём ты не знаешь, проснёшься ли завтра?! Он подошёл ближе, навис над ней, но теперь в его ярости было что-то рваное, надломленное. — Я боюсь не ребёнка, — процедил он. — Я боюсь повторения. Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, будто стирал с него что-то липкое и давнее. — У меня уже было это, — сказал он глухо. — До тебя. Татьяна приподнялась на локтях. Сердце сжалось. — Что было? Лев усмехнулся. Криво. Без тени юмора. — Девка одна. Не такая, как ты. Моложе. Глупее. — Он замолчал, стиснул зубы. — Забеременела. Он сказал это почти равнодушно, но плечи его были напряжены так, будто он держал на себе потолок. — И что ты сделал? — тихо спросила Татьяна. Он резко повернулся к ней. — Я ушёл, — сказал он прямо. — Просто взял и ушёл. Слова ударили больнее, чем если бы он кричал. — Потому что испугался, — продолжил он, уже зло, будто оправдываясь сам перед собой. — Потому что понял, что не умею быть отцом. Потому что знал: я — плохой вариант. Я — человек, который решает проблемы оружием и злостью. Таким нельзя держать младенца на руках. Он провёл ладонью по затылку, сжал шею, словно хотел задушить собственные воспоминания. — Я потом каждую ночь думал, что сделал правильно, — выдохнул он. — И каждую ночь понимал, что вру себе. Татьяна смотрела на него широко раскрытыми глазами. В груди поднималась смесь боли и неожиданного понимания. Не оправдание — нет. Но осознание, что перед ней не просто жестокий мужчина, а человек, который однажды сломался и так и не научился с этим жить. — А она? — спросила Татьяна. — Что с ней? Лев не ответил сразу. Это молчание было хуже любого крика. — Я не знаю, — сказал он наконец. — И это самое херовое. Татьяна медленно опустилась обратно на подушку. Глаза защипало. — Значит, если это правда, — тихо сказала она, — ты снова уйдёшь? Лев резко шагнул к кровати и опёрся руками о матрас по обе стороны от неё. Его лицо оказалось совсем близко. Глаза тёмные, злые, живые. — Нет, — сказал он жёстко. — В этот раз — нет. Она вздрогнула. — Я не обещаю, что буду хорошим, — продолжил он. — Я не обещаю, что не буду бояться. Но если это правда, — он на секунду закрыл глаза, будто собираясь с силами. — Я не брошу. Не тебя. И не того, кто, возможно, там. Он осторожно, почти неловко коснулся её плеча. Впервые — без грубости. — Но, Тань, — добавил он уже тише, почти шёпотом, — если этот город снова решит над нами поиздеваться, я порву его нахрен. Хоть изнутри. Она медленно положила ладонь себе на живот. И внутри, на краткий миг, стало слишком тепло. — Я не знаю, могу ли тебе верить… — сказала Татьяна глухо. — После того, что ты сказал. Слова дались ей тяжело — будто она вытаскивала их из горла, обдирая что-то живое внутри. Она отвернулась к стене и резко повернулась на бок, спиной к нему, словно этим движением могла поставить между ними не просто расстояние, а бетонную стену. Одеяло натянулось, кровать тихо скрипнула, и Лев остался смотреть на её затылок, на линию плеч, на напряжённую спину — такую знакомую и вдруг совершенно недосягаемую. Он замер. Лев медленно выдохнул через нос. — Блять, — пробормотал он, но без злости. Скорее с усталостью, которая резала глубже любого крика. Он сделал шаг назад, потом снова вперёд, не зная, куда деть себя, свои руки, свою ярость. — Я не прошу верить мне на слово, — сказал он жёстко, но уже не рыча. — Я вообще херовый рассказчик, если дело касается прошлого. Там у меня всё через кулак и бегство. Он сел на край кровати, так близко, что тепло его тела чувствовалось даже через одеяло, но не прикоснулся. Это было почти больнее. — Но я не врал, Тань, — продолжил он. — Ни тогда, ни сейчас. Я сказал тебе самое дерьмовое про себя, что у меня есть. Знаешь почему? Она молчала. Только плечо чуть дрогнуло. — Потому что если ты отвернёшься, — его голос стал ниже, опаснее, — то не из-за лжи. А из-за правды. Он резко провёл ладонью по лицу, сжал переносицу. — Я не святой. И не герой. Я тот, кто однажды сбежал. И если ты сейчас думаешь, что я снова так сделаю — ты имеешь полное право. Но запомни одну вещь, — сказал он, уже почти шипя, с той самой агрессией, за которой всегда прятался страх. — Я не тот, кто будет умолять, чтобы ему верили. Я тот, кто доказывает делом. Даже если придётся сдохнуть ради этого. Он встал. Кровать снова вздрогнула, но Татьяна не повернулась. Лев постоял ещё секунду, затем глухо добавил: — А если ты решишь, что тебе безопаснее без меня, — пауза. Тяжёлая. — Я приму. Он вышел, не хлопнув дверью. Это было страшнее всего. Татьяна лежала, глядя в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина после его ухода оказалась не пустой, а вязкой, настойчивой, словно она медленно заползала под кожу. Дом поскрипывал, будто перешёптывался сам с собой. Татьяна лежала неподвижно, глядя в ту же самую стену, но теперь в этом взгляде было не бегство, а мысль. Тяжёлая, опасная. Она медленно, почти боясь, снова положила ладонь на живот. Пальцы дрожали. Не от холода — от осознания. — А может, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, будто не она говорила, а дом через неё. — А может, это чудо? Слово повисло в воздухе. Чудо. Оно здесь звучало как ругательство. — Городок, — продолжила она тише, — он ведь может сделать не только плохое? Ладонь слегка надавила, будто она ждала ответа. И в этот момент ей показалось — не движение, нет, слишком рано, слишком нелепо — а тепло. Сосредоточенное. Слишком локальное, чтобы быть просто телесным ощущением. Будто под кожей что-то присутствовало. Татьяна резко вдохнула. — Пожалуйста, — вырвалось у неё, почти беззвучно. Кому — она и сама не знала. Лев стоял по другую сторону двери. Он упёрся лбом в холодное дерево, сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Его дыхание было неровным, злым — как у человека, который привык бить первым, а теперь вдруг понял, что удар уже нанесён, и не им. — Какого хера, — прошептал он, едва шевеля губами. — Какого хера я вообще рассказал ей про это? Он резко выпрямился, провёл рукой по волосам, будто хотел стереть из головы собственные слова. Перед глазами снова всплыло прошлое — не картинкой, а ощущением: страх, бегство, облегчение, от которого потом тошнило годами. — Долбоёб… — выдохнул он. — Сам себе яму вырыл. Тут послышался звук. Он был чужеродным. Не из дома, не из скрипов древесины. Короткое, рваное потрескивание. Лев остановился резко, будто его дёрнули за позвоночник. Тело отреагировало раньше головы — мышцы напряглись, пальцы сжались в кулаки. — Что это за херь, — процедил он сквозь зубы. Звук повторился. Глухо. Настойчиво. Как будто кто-то бился о границу между «здесь» и «там». Он пошёл на звук медленно, осторожно, как ходят не к источнику сигнала, а к ловушке. Каждый шаг был выверен. Пол под ногами скрипел подозрительно громко, словно дом не хотел, чтобы он подходил ближе. Рация лежала на столе. Потёртая. С облупившейся краской.Ню Лев уставился на неё, как на дохлую змею, которая может укусить. — Выбросить это надо к чёртовой матери, — сказал он вслух, будто проверяя, не возразит ли кто-то. Рация ответила. — Меня кто-нибудь слышит? Треск. — Алло? Кто-нибудь? Голос был человеческий. И именно это было самым страшным. Лев замер. Всего на секунду. Ровно настолько, сколько требуется, чтобы понять: если это ловушка — ему плевать. Он схватил рацию так резко, что та стукнулась о его ладонь. — Я слышу! — рявкнул он. — Приём! Нам нужна помощь! Приём! Голос Льва был злым, хриплым, слишком живым для этого места. Он почти вдавливал слова в микрофон, будто силой мог протолкнуть их сквозь эфир, сквозь городок, сквозь саму реальность. — Вы слышите меня?! — ещё громче. — Мы застряли! Нам нужна помощь, приём! Тишина. Только сухое, издевательское потрескивание, как смех без рта. Лев смотрел на рацию, не моргая. Его челюсть дёрнулась. — Дерьмо! — выдохнул он. Пауза растянулась. В ней было всё: надежда, злость, подозрение, страх, который он не позволял себе назвать страхом. Он медленно опустил рацию, будто она могла обжечь. — Нет, — сказал он уже спокойнее, опасно спокойно. — Нет, хуй вам. Лев выпрямился. В глазах мелькнуло то самое выражение, с которым он обычно принимал самые плохие решения — и самые правильные одновременно. — Нам срочно нужна радиостанция, — произнёс он глухо. — Большая. Он посмотрел в сторону двери, за которой была Татьяна, потом — в пустоту дома, будто адресовал слова самому городку. — Если вы решили с нами поиграть… Он усмехнулся, зло, без капли веселья. — …то я тоже умею играть. Рация снова тихо затрещала. Татьяна не сразу поняла, что именно её насторожило. Не звук — нет. В этом доме всегда что-то скрипело, вздыхало, отзывалось эхом чужих шагов. Она приподнялась на локтях, прислушалась. Сердце стукнуло глухо, неуверенно. Где-то далеко — или слишком близко — что-то треснуло. Почти неслышно. — Лев? — позвала она, уже зная, что ответа не будет сразу. — Что-то случилось? Всё в порядке? Она встала, покачнувшись. Пол под ногами будто поплыл — не сильно, но достаточно, чтобы она машинально коснулась стены. Открыла дверь. Лев стоял в коридоре, напряжённый, как натянутая проволока. В руке — рация. Он выглядел так, словно только что вытащил руку из пасти чего-то, что могло откусить её, но почему-то не стало. — Со мной по рации кто-то пытался связаться, — сказал он сразу, без прелюдий. Слова повисли между ними тяжёлым куском свинца. — Что? — Татьяна нахмурилась. — В смысле кто-то? Лев сделал шаг к ней — резкий, почти испуганный, но тут же замедлился, будто вспомнил, зачем подошёл. Он убрал рацию в сторону и аккуратно, неожиданно бережно положил ладонь ей на спину. — Тише. Стой, — буркнул он. — Ты всё ещё бледная. Тебя может укачивать. Он поддерживал её крепко, но не давя — как человек, который привык держать вес других, но боится сделать больно. Большой палец слегка напрягся, словно проверяя: стоит ли ей опереться сильнее. — Кто-то живой? — тихо спросила Татьяна, всматриваясь в его лицо. Лев усмехнулся — коротко, зло. — Если бы я знал. Голос был человеческий. Слишком человеческий, чтобы быть нормальным. Она вздрогнула. Ладонь сама легла ему на грудь — не осознанно, просто чтобы убедиться, что он здесь. — Ты уверен, что это не... — она не договорила. — Гость? — он договорил за неё. — Уверен — нет. Но и игнорировать это нельзя. Он посмотрел на неё сверху вниз, прищурившись. — Если тебе сейчас снова станет херово — скажешь сразу. Я тебя не донесу, если рухнешь. — Врёшь, — слабо усмехнулась Татьяна. — Донесёшь. И ещё будешь ворчать. Лев фыркнул. — Я всегда ворчу. Это не показатель. Рация у него в руке снова тихо треснула. Они оба замерли. — Она сейчас это сделала? — прошептала Татьяна. Лев медленно сжал корпус рации, костяшки побелели. — Да, — сказал он сквозь зубы. — И мне это нихрена не нравится. Он чуть придвинул её ближе к себе, почти незаметно, инстинктивно, будто закрывая от чего-то невидимого. — Если это правда был кто-то снаружи… Пауза. — …значит, городок дал сбой. — А если это ловушка, — добавил он тихо, с опасным спокойствием, — значит, нас проверяют. Татьяна сглотнула и крепче вцепилась в его куртку. — Лев… — сказала она почти шёпотом. — А если это надежда? Он не ответил сразу. Только сильнее прижал ладонь к её спине. — Надежда, Тань, — наконец произнёс он, — в этом месте обычно кусается первой. Коридор будто стал уже. Или это Лев так чувствовал — когда пространство начинало давить, как будто городок снова присматривался, примеряясь, кого бы укусить следующим. Он резко выдохнул и развернулся, уже принимая решение — то самое, из тех, что потом не обсуждают. — Мне срочно нужно к Виталию, — сказал Лев. Сказал так, будто объявил приговор. Не обсуждение. Не просьбу. Татьяна тут же шагнула ближе. — Я с тобой пойду. Он даже не посмотрел на неё сразу. Только скривился, словно ждал этого ответа и заранее был им недоволен. — Ты плохо себя чувствуешь, — отрезал он. — Не нужно. — Нет, — спокойно, упрямо сказала она. — Мне лучше. И вообще, я знаю, где он. Лев резко повернул голову. — Где? — У Ларисы. Он замер. На секунду. Ровно на ту самую долю мгновения, когда человек понимает, что его поймали. — С чего ты взяла? — прищурился он. Татьяна усмехнулась — криво, устало, но с каким-то мрачным удовлетворением. Она даже плечами пожала, будто речь шла о погоде, а не о странной, полуподпольной эмоциональной возне двух взрослых людей в городе, который жрёт людей на завтрак. — Поверь, знаю. Она сказала это слишком уверенно. Слишком спокойно. Лев хмыкнул, зло, почти с восхищением. — Блять, — протянул он. — У нас тут что, кружок «угадай, кто с кем спит»? — Не льсти себе, — фыркнула Татьяна. — Ты бы первый узнал, если бы кто-то спал. Там всё сложнее. И… — она чуть наклонила голову, — гораздо страннее. Лев усмехнулся. — Отлично. Просто охуенно. Радиостанции, беременность, эзотерики с теоретиками... Мне ещё этого не хватало. Он шагнул к выходу, потом всё же остановился и бросил через плечо: — Если тебя снова накроет — сразу говори. Я не хочу, чтобы ты героически упала посреди улицы. — А я не хочу, чтобы ты героически помер, строя из себя танк, — отрезала она. — Так что идём вместе. Он посмотрел на неё внимательно. Долго. Как будто взвешивал — не слова, а реальность. — Ты, блять, невозможная, — наконец сказал он. — Я знаю, — пожала плечами Татьяна. — Ты же сам выбрал. Лев фыркнул, но уголок рта всё-таки дёрнулся. — Ладно. Пошли. Пока городок не решил, что мы слишком расслабились. Они шли рядом, почти не касаясь друг друга, но между ними тянулась тонкая, напряжённая нить — как электрический провод без изоляции. Воздух был вязкий, слишком тихий. Такой тишиной городок обычно дышал перед тем, как напомнить о себе. Лев шёл чуть впереди, как всегда — плечи напряжены, шаг тяжёлый, будто он всё ещё нёс на себе винтовку, даже когда её не было. Татьяна старалась держать темп, хотя внутри её всё ещё слегка качало — не телом, а чем-то глубже, страннее. Она первой нарушила молчание, больше чтобы разогнать собственные мысли. — Последние две недели ничего не происходило… — сказала она, глядя вперёд. — Надеюсь, и сейчас повода для волнения не будет. Лев хмыкнул. Коротко. Невесело. — Ты в каком городе живёшь, напомни? — буркнул он. — Тут даже если ничего не происходит, это уже подозрительно. Он замедлил шаг, поравнявшись с ней, и вдруг сказал — слишком буднично для того, о чём говорил: — Ты беременна. С твоим-то бесплодием. Это уже странно. Татьяна напряглась, но он не дал ей вставить ни слова. — Или, — продолжил он с мрачной усмешкой, — моя сперма лечебная. Повисла пауза. Такая нелепая, что даже городок, кажется, на секунду был в культурном шоке. Татьяна остановилась, посмотрела на него, моргнула… и вдруг рассмеялась. Не истерично. Не нервно. Коротко, с хрипотцой, будто сама не ожидала, что это из неё вырвется. — Господи, боже… — выдохнула она, всё ещё смеясь. — Ты сейчас серьёзно? — А ты видишь, чтобы я шутил? — фыркнул Лев. — Я вообще редко шучу. Обычно всё сразу плохо. Она покачала головой, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Это звучало так, — она снова засмеялась, — так тупо, что даже хорошо. — Спасибо, — буркнул он. — Я старался. Он всё же протянул руку и осторожно, почти неловко коснулся её локтя — не чтобы поддержать, а будто проверить, реальная ли она. — Если честно, — добавил он тише, — мне бы хотелось, чтобы это было просто совпадение. А не очередная херня от этого проклятого места. Татьяна посмотрела на него — на грубое лицо, на привычную злость в глазах, под которой сейчас сквозило что-то другое. Страх. — Мне тоже, — сказала она мягко. — Но если уж городок решил пошутить, ²мог бы выбрать что-нибудь попроще. Типа дождя из жаб. Лев усмехнулся. — Не зарекайся. Ещё впереди. И они пошли дальше — смеясь слишком тихо, шагая слишком близко, будто каждый из них боялся, что если отпустит этот вечер, эту странную смесь ужаса и абсурда, то городок тут же вспомнит, что они живы. *** Дом Ларисы был наполнен полумраком и запахом сушёных трав. Не резким — тёплым, терпким, будто время здесь шло иначе, вязко, слоями. На стенах висели нитки с узлами, связки палочек, старые бусы, амулеты — не как декорации, а как следы попыток удержать реальность, когда та норовит расползтись. Виталий сидел за столом, ссутулившись, положив локти рядом с её записями. Он смотрел не столько на предметы, сколько на неё — украдкой, будто боялся спугнуть момент. — Как ты вообще догадалась, — начал он, тихо, почти осторожно, — как и из чего тебе делать все эти штуки? Он чуть усмехнулся, но без насмешки. — Признаться честно, раньше когда я был журналистом, — он сделал паузу, словно слово раньше больно кольнуло, — я разоблачал таких, как ты. Ну не тебя. А мошенников. По телевизору, в газетах. Там всё было очевидно — трюки, психология, давление, страх. Ни одного реального. Ни одного. Он поднял глаза. — Но в твоём случае, — Виталий замолчал, подбирая формулировку, — похоже, действительно есть дар. Лариса усмехнулась. Не победно — устало. Она сидела напротив, перебирая пальцами тонкую нить с маленьким костяным символом, словно проверяла, жива ли она ещё. — Признаться честно, — повторила она его интонацию, — раньше я тоже была… мошенницей. Он моргнул. — Серьёзно? — Более чем, — кивнула она. — Сам знаешь, девяностые. Она вздохнула и откинулась на спинку стула, глядя куда-то мимо него, сквозь стены, сквозь годы. — По телеку тогда кого только не было. Кашпировский — гипноз через экран, — она криво усмехнулась. — Чумак, который воду «заряжал». Юрий Лонго с воскресшими трупами. Джуна — великая целительница. Люди сидели, банки перед экранами ставили, верили, потому что очень хотелось верить. Лариса посмотрела на свои руки. — А я выросла в небогатой семье. Очень небогатой. Мать — на двух работах, отец, ну, его почти не было. И когда ты видишь, как взрослые хватаются за любую надежду, ты либо смеёшься над этим, либо… используешь. Она подняла взгляд на Виталия. В глазах — не оправдание. Честность. — До того, как попасть сюда, я была совершенно другим человеком. Тишина между ними стала плотной. Не неловкой — интимной. Как будто она позволила ему заглянуть туда, куда обычно не пускают. — А потом? — тихо спросил он. Лариса сжала нить в ладони. — А потом я поняла, что иногда символы начинают работать. Не потому что магия. А потому что человек очень сильно верит. А иногда, — она запнулась, — иногда происходит то, что ты не можешь объяснить. Ни логикой. Ни статьёй. Ни разоблачением. Она улыбнулась ему — мягко, печально. — И вот тут мы застряли. В месте, где вера и реальность смешались так, что уже не разобрать. И именно тут у меня проявились реальные способности. Виталий медленно кивнул. — Забавно, — сказал он, — я всю жизнь доказывал, что чудес не существует. А теперь… — он обвёл взглядом дом, — сижу здесь и надеюсь, что хоть какое-то из них нас спасёт. Лариса протянула руку и положила ладонь поверх его — осторожно, словно проверяя границу. — Может, — сказала она тихо, — чудо — это не выход отсюда. Он посмотрел на их руки. — А что тогда? — То, что мы всё ещё можем быть людьми. Даже здесь. Виталий слабо улыбнулся. — Знаешь, если я когда-нибудь снова стану журналистом, — он вздохнул, — это будет самая странная статья в моей жизни. — Я бы хотела её прочитать, — сказала Лариса. Она убрала руку, но не сразу, словно проверяя, не исчезнет ли тепло. — Надеюсь, — сказала она с притворной строгостью, прищурившись, — меня ты в своей статье упомянешь? А то обидно будет. Столько трав перевела, столько нервов тебе попортила. Виталий усмехнулся и наконец позволил себе расслабиться. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди — поза привычная, журналистская, будто он снова на кухне чужой квартиры, записывает чьё-то признание на диктофон. — Я буду всех упоминать, — сказал он. — Даже Льва. Лариса закатила глаза. — Вот уж кто будет в восторге. — Но тебе, — Виталий наклонился вперёд, понизил голос, будто делился секретом, — тебе я готов целую главу выделить. Она замерла. Не от кокетства — от неожиданности. — Целую главу? — переспросила она. — И как ты её назовёшь? «Шарлатанка с серебряными волосами и странными побрякушками»? — Нет, — серьёзно ответил он. — «Женщина, которая знала, что мир треснет — и всё равно продолжала собирать его по кускам». Лариса отвернулась, будто в глаза попала пыль. Она сделала вид, что поправляет амулеты на столе, но пальцы дрогнули. — Ты опасный человек, Виталий, — тихо сказала она. — Такими словами можно и поверить во что-нибудь хорошее. — А ты? — спросил он мягко. — Ты веришь? Она задумалась. За окном сгущались сумерки, городок медленно погружался в тот самый час, когда реальность становилась тоньше, а страх — ближе. — Я верю… — Лариса вздохнула, — что если уж этот городок нас не выпустит, то хотя бы позволит не сойти с ума. И, может быть, — она посмотрела на него, — не быть одинокими. Виталий кивнул. Без шуток. Без иронии. — Тогда в статье будет ещё одна глава, — сказал он. — О чём? — О том, — он улыбнулся, — как даже скептик может влюбиться в ведьму. Лариса хмыкнула. — Я, между прочим, не ведьма. — Знаю, — ответил он. — Но звучит красиво. Она покачала головой, улыбаясь. Свеча на столе дрогнула, пламя на секунду вытянулось, будто прислушиваясь к словам, которые ещё не были произнесены. Виталий посмотрел на Ларису не сразу. Он крутил в пальцах карандаш — старую привычку, оставшуюся ещё со времён редакций и прокуренных кухонь. Потом всё-таки поднял взгляд. — Кстати, — начал он как бы между прочим, но голос выдал напряжение. — Голоса тебя больше не беспокоят? Лариса медленно покачала головой. Серебристо-голубые волосы скользнули по плечу, и она машинально поправила ленту, будто та могла удержать не только причёску, но и мысли. — Нет, — ответила она. — Уже как две недели. Она замолчала, глядя куда-то мимо него — сквозь стену, сквозь городок, туда, где лес всегда ждал. — И знаешь, — продолжила она тише, — меня пугает это затишье. Виталий нахмурился. — Потому что раньше они предупреждали? — Потому что раньше что-то происходило, — сказала Лариса. — Шёпот, знаки, сны, символы. Боль. Ужас. Теперь — ничего. Пустота. А пустота в этом месте никогда не бывает доброй. Она вздохнула и вдруг добавила, уже с лёгкой, почти виноватой улыбкой: — С другой стороны, получается, нам действительно не нужно было ничего предпринимать. Она чуть пожала плечами. — Тогда и без жертв обойдёмся. Виталий усмехнулся — криво, по-человечески. — Вот так просто? Перестали лезть — и городок отстал? — Или затаился, — парировала она. — Но пока мы живы. И никто не умирал по ночам. Для этого места — уже достижение. Он задумался, постукивая карандашом по столу. — А если сюда будут попадать ещё люди? — спросил он. — Новые. Такие же, какими были мы. Лариса посмотрела на него внимательно, будто взвешивая вопрос не логикой, а чем-то глубже. — Тогда, — сказала она, — будем им объяснять всю ситуацию. — Всю? — приподнял бровь Виталий. — Прямо с монстрами, ловушками, голосами мёртвых и тем, а главное, что выхода нет? — Да, — спокойно ответила она. — Без сказок. Без надежд на чудо. Только правда. Она наклонилась ближе, опираясь ладонями о стол. — И будем помогать им влиться к нам. — К нам? — переспросил он. — В этот маленький, сломанный мир, — сказала Лариса. — Где люди держатся друг за друга, потому что больше держаться не за что. Виталий смотрел на неё долго. В его взгляде смешались усталость, восхищение и то редкое чувство, когда журналисту вдруг не хочется ничего разоблачать. — Знаешь, — тихо сказал он, — ты говоришь это так, будто уже считаешь себя хранительницей этого места. Лариса усмехнулась — мягко, с грустью. — Я просто не хочу, чтобы кто-то проходил через это в одиночку. Виталий пару раз ловил себя на мысли, что они складываются в тот самый перечёркнутый перевёрнутый треугольник, но каждый раз отгонял это как профессиональную деформацию. — Да и сам знаешь, — сказала Лариса, нарушая тишину, — главный у нас Валентин. Она произнесла это без пафоса, без иронии — просто как факт, высеченный временем. — Хоть он и… — она на мгновение запнулась, — сейчас без кистей рук. Виталий невольно поморщился. Не от брезгливости — от боли за другого человека. — Странно, — пробормотал он. — В любом другом месте человек без рук считался бы сломленным. А он держится. Я бы давно предпочёл умереть. — Потому что здесь ценится не то, чем ты можешь делать, — тихо ответила Лариса. — А то, кем ты остаёшься, когда у тебя всё отняли. Она улыбнулась — грустно, но тепло. В этой улыбке было что-то почти романтичное, как у людей, которые пережили слишком многое, чтобы бояться нежности. Виталий помолчал, потом всё же задал вопрос, который явно крутился у него на языке давно: — Валентин дольше всех тут, верно? Лариса медленно кивнула. — Из тех, кто сейчас до сих пор с нами — да. Она откинулась на спинку стула, и тот жалобно скрипнул, будто подтверждая её слова. — И это ещё до того, как я начала делать талисманы, — продолжила она. — Тогда я ещё сомневалась. В себе. В знаках. В том, что вообще имею право во что-то вмешиваться. Она начала загибать пальцы, словно пересчитывая не людей, а вехи собственной жизни. — Сначала Валентин. Пауза. — Потом я. Свеча треснула, и огонёк на секунду вспыхнул ярче, будто подчёркивая сказанное. — Потом Татьяна с мужем, — голос Ларисы стал тише. — Тогда они ещё держались за руки. Буквально. Она усмехнулась — нервно, почти с юмором. — Дэниэль. Он всё время спрашивал, где поезд и почему никто не слышит гудков. — Настя, — добавила она. — Маленькая, злая, испуганная до костей. — Сергей… — тут она вздохнула глубже. — Слишком живой для этого места и слишком мёртвый внутри. Лариса посмотрела на Виталия прямо. — И вот ты. Она сделала паузу, будто давая словам осесть. — Со Львом. В автобусе. Виталий хмыкнул, пытаясь спрятать напряжение за шуткой: — Отличная компания. Прямо курорт. — Не прибедняйся, — мягко сказала она. — Ты вписался быстрее многих. Он поднял бровь: — Это комплимент? — Это признание, — ответила Лариса. — А в этом месте признания ценнее надежд. Свечи почти догорели. Одна из них вдруг дала длинную чёрную слезу — фитиль накренился, и огонь стал неровным, дёрганым, словно ему было больно гореть. Комната наполнилась запахом горячего воска и чего-то ещё — сухого, металлического, как воздух перед грозой. Виталий долго молчал. Он крутил в пальцах карандаш, не глядя на него, будто тот был не предметом, а якорем, удерживающим его в реальности. Потом всё-таки поднял глаза на Ларису. — Кстати, — начал он осторожно, с той интонацией человека, который понимает, что лезет туда, куда лезть опасно. — Я тоже давно хотел спросить. Просто Татьяна рядом постоянно была. Лариса напряглась сразу. Не внешне — плечи остались расслабленными, лицо спокойным, — но воздух вокруг неё будто стал плотнее. — Почему её муж сошёл с ума? — продолжил Виталий. — Есть этому хоть какое-то объяснение? Он помедлил, потом добавил, уже тише: — Может ты чувствовала от него что-то? Какую-то недобрую энергию? Лариса усмехнулась. Коротко. Почти с юмором — но этот юмор был горьким, как лекарство. — Журналисты, — сказала она. — Даже в конце света ищут причинно-следственные связи. Она встала, подошла к окну. — Он не был злым, — сказала Лариса, не оборачиваясь. — И не был слабым. Вот это всех и путает. — Тогда что? — спросил Виталий. — Городок? — Городок, — согласилась она. — Но не так, как вы любите это понимать. Она повернулась. В свете свечей её глаза казались глубже обычного — будто в них отражалось что-то, чего здесь не было. — Некоторые людич — она подбирала слова, — приходят сюда уже с трещинами. Маленькими. Почти незаметными. Она показала пальцами едва ощутимый зазор. — В обычной жизни они бы так и остались. Работа, дом, привычки, любовь. Всё держит форму. — А здесь? — тихо спросил Виталий. — А здесь, — Лариса пожала плечами, — городок слушает. Виталий фыркнул: — Отлично. У нас теперь ещё и населённый пункт с психотерапевтическими наклонностями? — Если бы, — хмыкнула она в ответ. — Тогда было бы проще. Она снова стала серьёзной. — Он начал слышать не голоса, — сказала Лариса. — Не сразу. Сначала — идеи. Она постучала пальцем по виску. — Мысли, которые казались его собственными. Очень логичные. Очень убедительные. — Например? — Например, что всё происходящее — сон. Что если причинить боль здесь, то там, «по-настоящему», никто не пострадает. Виталий медленно кивнул. — Классическая защита психики, — пробормотал он. — Дереализация. Отрицание… — Нет, — мягко, но твёрдо перебила Лариса. — Не защита. Подсказка. Он поднял на неё глаза. — От кого? Она улыбнулась — печально, почти ласково. — Вот в этом и проблема. Я не чувствовала от него тьмы. Она сделала паузу. — Я чувствовала пустоту. Как будто кто-то оставил дверь открытой. В комнате стало холоднее. — И городок вошёл? — спросил Виталий, уже без иронии. — Не городок, — ответила Лариса. — Возможность. Она подошла ближе, положила ладонь на край стола — совсем рядом с его рукой, но не касаясь. — Он сломался не потому, что был плохим, — сказала она тихо. — А потому, что слишком отчаянно хотел, чтобы всё это оказалось неправдой. Виталий выдохнул. — А Татьяна? — Татьяна выжила, — сказала Лариса. — Потому что приняла реальность, какой бы чудовищной она ни была. Она посмотрела на него внимательно, почти нежно. — Это, Виталий, единственное, что здесь действительно спасает. Он усмехнулся — устало, но с теплом: — Отличное место для экзистенциальных уроков. Прямо курорт для души. — Зато романтично, — ответила Лариса с тихим смешком. — Люди здесь либо сходят с ума, либо учатся любить по-настоящему. Свет плясал по её скулам, делая тени слишком резкими, почти жестокими. Она немного молчала, потом выдохнула — резко, как человек, ныряющий в ледяную воду. — Если бы я тогда не смогла взять себя в руки, — начала она и тут же запнулась, сжав губы. — Я ведь тоже могла сойти с ума. Виталий не перебивал. Он знал: если сейчас вставить хоть слово — всё схлопнется. — До сих пор, — продолжила Лариса тише, — не могу себе простить, что чуть не убила Настю. Она нервно усмехнулась, но смех вышел пустым. — Из-за голосов. Просто из-за чёртовых голосов. Тишина после этих слов была оглушительной. Даже дом, казалось, перестал скрипеть. Виталий наконец поднялся, медленно, без резких движений, будто приближался к дикому зверю. Он встал напротив неё, опёрся о стол — так, чтобы быть рядом, но не нависать. — И я повторюсь, — сказал он спокойно, почти упрямо. — Ты не виновата. Лариса резко подняла на него глаза. — Ты говоришь это, потому что это я, — в её голосе мелькнула горечь. — Потому что я Лариса, «ведьма с амулетами», «та, что всех спасает». Она криво усмехнулась. — Сделал бы это Лев… Виталий не выдержал и фыркнул. Не зло — по-человечески. — Ну Лев — это другое, — сказал он, усмехнувшись. Лариса моргнула, будто не сразу поняла, а потом всё-таки рассмеялась. Коротко, хрипло, но искренне. — Конечно другое, — пробормотала она. — Льву бы просто сказали: «Ну… Лев есть Лев». — Именно, — кивнул Виталий. — У него агрессия — это стиль общения. Он сделал паузу и добавил мягче: — А у тебя была борьба. Лариса опустила взгляд на свои руки. Они дрожали — совсем чуть-чуть. — Иногда мне кажется, — сказала она, — что городок проверяет нас не на силу, а на способность вовремя остановиться. — Ты остановилась, — ответил Виталий. — И это главное. Он осторожно коснулся её пальцев. Не чтобы утешить — чтобы подтвердить реальность. Лариса не отдёрнула руку. Наоборот, позволила этому прикосновению задержаться. — Знаешь, — сказал он с лёгкой, почти нежной иронией, — большинство людей на твоём месте либо начали бы верить голосам, либо решили бы, что они и есть бог. — А я просто хотела, чтобы они заткнулись, — вздохнула она. — Вот именно, — улыбнулся Виталий. — Очень человеческое желание. Тук. Стук в дверь прозвучал так, будто дом решил кашлянуть. Коротко. Грубо. Без всяких «извините». Лариса вздрогнула первой — плечи дёрнулись, как от удара током. — А это кто? — тихо спросила она, хотя по тону стука уже всё поняла. Виталий приподнял бровь, отложил карандаш и усмехнулся — привычная защита от тревоги. — Ну если это снова конец света, надеюсь, он хотя бы представится, — пробормотал он. — Сейчас посмотрю. Лариса всё же оказалась быстрее. Она подошла к двери, наклонилась к глазку — и тут же отпрянула, будто глазок плюнул ей в лицо. — Господи боже, — выдохнула она. — Что, — Виталий сразу насторожился, — не говори, что гости стали ходить и днём. — Хуже, — прошептала Лариса. — Это Лев. И Татьяна. Имя прозвучало как предупреждение. Как если бы кто-то сказал: «шторм». За дверью, словно подтверждая её слова, раздался знакомый, раздражённо-хриплый голос: — Открывайте, голубки. Поговорить надо. Виталий хмыкнул, не вставая. — Ну открой, — сказал он с откровенным любопытством. — Аж интересно, с чем к нам пришли. Живыми, по крайней мере. Уже хорошо. Лариса бросила на него взгляд — смесь упрёка и нервного смеха. — Ты когда-нибудь видел Льва без повода для проблем? — Видел. Спящим, — пожал плечами Виталий. Она взялась за ручку. Металл был холодным. Слишком холодным. Щёлк. Дверь распахнулась — и Лев буквально влетел внутрь, как порыв ветра, который забыли закрыть. Он двигался резко, широко, будто комнате сразу стало тесно. В руке у него была рация, сжатая так, словно он собирался либо разбить её о стену, либо выжать из неё ответы силой. — Так, — бросил он, оглядывая их, — слушаем внимательно. Татьяна осталась в дверях. Бледная, но упрямая. Одна ладонь — на косяке, другая машинально прижата к животу. Глаза — слишком внимательные для спокойствия. — Ты хоть здороваться умеешь? — сухо заметил Виталий. — Когда мир начинает говорить по рации — манеры идут нахер, — огрызнулся Лев и тут же повернулся к Ларисе. — Что случилось? — спросила она. Лев поднял рацию, будто предъявлял улику. — Кто-то выходил на связь. Реально. Не голоса, не херня из головы. Он на секунду замолчал, затем добавил жёстко: — И это не городок. Виталий медленно выпрямился. — Ну что ж, — сказал он с кривой улыбкой, — Похоже, начинается новая глава. Лев усмехнулся — коротко, хищно. — Вот именно, журналист. И мне не нравится её заголовок. Татьяна наконец вошла внутрь. Дверь за ней закрылась сама — без сквозняка, без прикосновения. Взгляд Ларисы не отпускал Татьяну. И нет, не как женщины смотрят друг на друга. Как смотрят на трещину в стене, которая появилась там, где вчера её не было. Татьяна это почувствовала раньше, чем услышала вопрос. Кожа между лопатками неприятно заныла. Лариса медленно прищурилась, наклоняя голову набок, будто прислушивалась не к разговору, а к чему-то под ним. — Так, — протянула она, и это «так» было хуже любого крика. — Тань, с тобой всё хорошо? — Да, — ответила Татьяна слишком быстро. — Я в порядке. Лев фыркнул где-то сбоку. — Она всегда так говорит. Даже когда у неё нож в боку — «да нормально, жить можно». — Лев, — не оборачиваясь, бросила Лариса. — Помолчи. Он открыл рот, чтобы огрызнуться и закрыл. Сам удивился, но замолчал. Лариса подошла ближе. Очень медленно. Почти осторожно — как к зверю, который может и не напасть, но лучше не проверять. Виталий заметил, как у неё изменилось дыхание: стало глубже, ниже, будто она не в комнате, а где-то совсем в другом месте. — Странно, — прошептала она. — Что именно странно? — Татьяна напряглась, инстинктивно положив ладонь на живот. — Вот это, — Лариса подняла руку и остановила ладонь в нескольких сантиметрах от её живота. Не касаясь. Даже не приближаясь слишком сильно. Она начала медленно водить рукой по кругу, словно размешивала невидимую воду. Лев резко выпрямился. — Опять ритуал проводишь? — Тихо, — резко бросила Лариса. Теперь в её голосе была сталь. — Не мешай. Татьяна сглотнула. — Ларис, ты меня пугаешь. — Меня тоже, — честно ответила та. — Потому что я чувствую… Она замолчала, нахмурилась сильнее, рука замедлилась. — Ты что беременна? Повисла пауза. — Похоже на то, — нервно сглотнув, ответила Татьяна. — Что? — одновременно выдохнули Виталий и Лариса. — Но ты же, — Лариса резко опустила руку. — Тань, тебе же врачи говорили. Про бесплодие. Про то, что… — Говорили, — сухо сказала Татьяна. — Очень убедительно говорили. Лев шумно выдохнул, провёл рукой по лицу и рявкнул: — Я сам охренел. Все посмотрели на него. — Чё вы так уставились? — огрызнулся он. — Думаете, я к этому готовился? У меня, блять, планов было — дожить до утра, а не вот это всё. Он шагнул вперёд, встал почти между Ларисой и Татьяной, словно инстинктивно закрывая её собой. — Но давайте сейчас не об этом, — жёстко продолжил он. — Потому что если городок решил начать чудить, то беременность — это, сука, только верхушка айсберга. Лариса медленно подняла на него глаза. — Лев, — тихо сказала она. — Это не чудо. — Тем более, — отрезал он. — Значит, готовься. Потому что если это что-то сделало с ней… Он сжал кулак. — Я это разнесу. Лев ходил из угла в угол. Не просто ходил — метался, как зверь, запертый в клетке, которую он сам ещё вчера считал безопасной. Рация всё ещё была у него в руке, пальцы сжимали её так, что пластик тихо поскрипывал. — Чёрт возьми, — выдохнул он, резко остановившись. — А мы ведь правда подумали, что всё наладилось. Две недели. ДВЕ. Без происшествий. Он коротко, зло усмехнулся — без капли юмора. — Две недели тишины в этом проклятом месте. Я даже поверил. Виталий стоял у стола, скрестив руки, напряжённый, но внешне собранный. Он смотрел на Льва внимательно, почти холодно — как на человека, которого нужно удержать, прежде чем тот сделает глупость. — Видимо, не нужно было расслабляться, — бросил Лев и вдруг рявкнул, сорвавшись: — БЛЯТЬ! — Так, — резко сказала Лариса, шагнув вперёд. — Стоп. Лев обернулся. Взгляд у него был тяжёлый, дикий, полный злости и плохо спрятанного страха. — Успокойся, — продолжила Лариса, уже жёстче. — Я понимаю, что ты переживаешь за Таню. Я тоже переживаю. Мы все, мать твою, переживаем. Но ты сейчас не помогаешь. Ты только накручиваешь себя и всех вокруг. Лев сжал челюсти. — Я не собираюсь сидеть спокойно, когда с ней происходит хер пойми что. — А я не говорю «сидеть спокойно», — ответила гадалка. — Я говорю: держи себя в руках. Понял? Между ними повисла короткая, опасная пауза. Та самая, когда ещё секунда — и кто-то обязательно сорвётся. ТатьТатьв это время время села на край дивана, бледная, уставшая, с рукой на животе, будто пыталась удержать внутри себя нечто хрупкое и страшное одновременно. Наконец она подняла голову. — К тому же, — сказала она тихо, но отчётливо. — От твоих криков мне легче не становится. Лев резко выдохнул. Словно его ударили не кулаком — хуже. Словом. Он медленно повернулся к ней. — Прости, — сказал он уже глухо. Без бравады. Без агрессии. — Я просто… Он замолчал, не найдя продолжения. Виталий скрестил руки на груди, и смотрел на Льва поверх очков. В его глазах, обычно горящих азартом теоретика, сейчас было что-то настороженное, почти испуганное. — Я так понял, — медленно начал он, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду, — ты всё же хочешь построить радиостанцию? Он сделал паузу. — На крыше церкви? Лев даже не сразу ответил. Тень от его лица падала вниз, и из-за этого глаза казались глубже, темнее. — Именно, — коротко бросил он. В комнате повисла тишина. Где-то далеко хлопнула дверь. Или это показалось. Виталий шумно выдохнул, провёл рукой по волосам. — Но Валентин… — начал он и тут же осёкся. — Ничего ему говорить не будем, — отрезал Лев резко, почти с рыком. Он поднял голову. В голосе не было сомнений — только сталь. Лариса вздрогнула. Серебристая лента в её волосах дрогнула, будто сама комната отозвалась на его тон. — Это неправильно, — сказала она тихо, но твёрдо. — А правильно то, что тут творится чертовщина? — почти прошипел он. Он обвёл всех взглядом — Виталия, Ларису, тёмный угол, где будто кто-то стоял, хотя там никого не было. — И, к слову, давайте будем честны. Он ткнул пальцем в сторону Виталия. — Если бы тогда ты, — палец дрогнул, — и ты, Лариса, не вмешалась, Сергей с Настей тогда бы сдохли как та баба. Слово сдохли ударило, как плевок. Лариса побледнела. Виталий сжал губы. — Их разорвало то, что было связано со шкатулкой, — продолжил Лев глухо. — Разорвало к чёртовой матери. А значит, — он резко ударил ладонью по столу, — мы ДОЛЖНЫ влезать. Лампа качнулась. Тени дёрнулись, будто кто-то прошёл сквозь них. — Я бы поспорила, — медленно сказала Лариса, — но… твои слова имеют смысл. Она подняла глаза. В них мелькнул страх — не за себя. Лев кивнул, будто ожидал этого. — Поэтому я и говорю, что нужно действовать. — Его голос стал ниже, опаснее. — Иначе, возможно, эта херня может и Таню убить. Имя повисло в воздухе, как проклятие. Виталий резко дёрнулся. — Лев… Но Лариса перебила его. Она сжала амулеты на груди. — А если это всё же ребёнок, Лев? Лев замер. На долю секунды — всего лишь на долю — в его лице что-то дрогнуло. Не жалость. Не страх. Сомнение, похожее на трещину в камне. — Если это ребёнок, — медленно повторил он. Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой, злой. — Тогда это самый поганый ребёнок из всех, что я видел. Он поднял взгляд. — Потому что в этом городе дети не приходят просто так. Лариса прищурилась, глядя на Льва. — Ты о тех, что вам, — она сделала неопределённый жест рукой, — виделись? Лев резко повернул голову. Взгляд — колючий, злой, предупреждающий. — Да, — процедил он, — но не поднимай эту тему, блять. Слово повисло в воздухе, как нож. Лариса тут же подняла руки, отступая на шаг, будто её только что поймали за чем-то запретным. — Хорошо, хорошо, — примирительно сказала она. — Я молчу. Видишь? Даже вселенную не трогаю. В этот момент тишину разорвал совершенно неуместный, громкий звук. Урррр. Все замерли. Татьяна медленно опустила взгляд на свой живот, словно он был отдельным существом, решившим высказаться без разрешения. — Предатель, — пробормотала она. Виталий моргнул, потом усмехнулся — нервно, но искренне. — Ох, Тань, — сказал он, — ты ела вообще? — Хотела, — пожала она плечами. — Но меня утром стошнило, так что нет. Лев скривился, будто это слово физически его ударило. Лариса тут же посерьёзнела, шагнула ближе. — Это плохо, — сказала она уже без шуток. — Тебе нужно хорошо питаться. — Может позже, — отмахнулась Татьяна. — Аппетита абсолютно нет. Как будто внутри меня поселилось нечто, что ненавидит еду. И людей. И, возможно, свет. — Прекрасно, — буркнул Лев. — Именно этого нам не хватало. Гурман-демон. Лариса фыркнула, не удержавшись, и тут же воспользовалась моментом: — Или просто прожорливый ребенок. — затем добавила — В любом случае, мы сейчас пойдём к Дэниэлю за досками. — Она развернулась, уже мысленно прокладывая маршрут. — Может, при виде его огорода аппетит появится. Она хитро прищурилась и добавила с почти материнской лаской: — Тем более ты обожаешь морковку и репку, родная моя. Татьяна посмотрела на неё, потом на остальных. Живот снова тихо, но угрожающе заурчал — уже как согласие. — Ну, — вздохнула она. — Если морковка меня не убьёт, то, может, и правда что-нибудь получится. Она кивнула. — Отлично, тогда в путь! — объявил Виталий слишком бодро для места, где стены помнили больше смертей, чем радостей. Лев не стал тянуть время. Он шагнул к дивану и протянул Татьяне руку — не демонстративно, не показушно, а так, будто это было самым естественным жестом на свете. Его ладонь была тёплой, шероховатой, и в этом тепле вдруг не оказалось ни злости, ни ярости — только тихая, упрямая забота. — Давай, — коротко сказал он. — Медленно. — Я не хрустальная, — фыркнула Татьяна, но пальцы всё равно сжались вокруг его руки. — Ага, — хмыкнул Лев, подтягивая её на ноги. — Ты хуже. Хрусталь хотя бы предсказуем. Она встала, чуть покачнулась. Лев тут же удержал её за талию — быстро, инстинктивно. На секунду они оказались слишком близко. Слишком. — Осторожнее, — пробормотал он уже тише. — Видишь? — усмехнулась Татьяна. — Даже вселенная хочет, чтобы ты меня держал. — Ага, конечно, — буркнул Лев. — Вселенная обычно хочет нас убить. Лариса наблюдала за этим с прищуром, прижимая амулеты к груди. — О-о, — протянула она, — как красиво. Агрессия, тревога, потенциальный апокалипсис и внезапная нежность. Классический любовный коктейль. — Лариса, — отозвался Лев, не отпуская Татьяну, — я тебя сейчас прокляну. — Не стоит, — улыбнулась она. — Я и так живу в этом городе. Виталий кашлянул, отводя взгляд, но уголки губ предательски дёрнулись. — Так, — сказал он, — прежде чем это превратится в драму с поцелуями и жертвоприношениями, напоминаю: мы идём за досками. К Дэниэлю. К огороду. К морковке. — Морковка — мой герой, — серьёзно заявила Татьяна. — Если я выживу, назову в её честь ребёнка. Лев резко посмотрел на неё. — Даже не думай. — А что? Морковий Левович звучит внушительно. — Я передумал, — процедил он. — Ты остаёшься дома. Лариса рассмеялась — легко, и это было странно слышать здесь, в месте, где смех обычно предвещал беду. — Всё, хватит, — сказала она. — Пошли, пока дом не решил, что мы слишком счастливы. Они двинулись к выходу. Лев всё ещё держал Татьяну под руку, и когда дверь скрипнула, будто недовольно, он наклонился к ней и тихо, почти неразборчиво сказал: — Если станет плохо — сразу скажи. Она посмотрела на него снизу вверх. В глазах мелькнуло что-то тёплое, упрямое и живое — наперекор всему этому городу. — Хорошо, — ответила она. — Но ты тогда не делай вид, что тебе всё равно. Он хмыкнул, открывая дверь. — Поздно. Снаружи их встретил холодный воздух и ощущение, будто за ними уже наблюдают. Но, вопреки всему, они вышли вместе. *** Евгений сидел на краю кушетки, аккуратно перебирая бинты. Он делал это медленно, почти бережно, словно боялся, что резкое движение может кого-то разбудить. На нём, как всегда, было слишком много слоёв одежды — пальто он так и не снял, шарф плотно обмотан вокруг шеи. Он дрожал, хотя в помещении было не холоднее, чем обычно. Лука — худощавый, с усталыми, но живыми глазами — наблюдал за ним, прислонившись к столу. — Очень мило, что ты решил мне помочь, — сказал он с мягкой усмешкой. — Обычно тут либо чем-тодругим заняты, либо копают, как Сергей сейчас. А ты бинты сортируешь. Евгений чуть дёрнулся, будто его поймали на чём-то неловком. — Я всё равно без дела, — тихо ответил он. — Сидеть и думать хуже. Лука понимающе кивнул. — А как же сон? — спросил он, чуть наклоняя голову. — Вы же днём, — он замялся, подбирая слово, — спите. Евгений медленно поднял на него взгляд. Его полностью чёрные глаза на секунду блеснули, отражая свет лампы. — Не знаю, — честно сказал он. — В последнее время я не могу спать. Может, сможешь сказать почему? Лука усмехнулся, но в этой улыбке не было насмешки — скорее усталое принятие странности мира. — Будь ты человеком — возможно, — сказал он. — Но ты же гость. Евгений чуть склонил голову набок. — И то верно. Он вернулся к бинтам, аккуратно выравнивая края. Лука смотрел на него ещё несколько секунд, потом вздохнул и сказал уже серьёзнее: — Но, всё же от них ты отличаешься. Пальцы Евгения на мгновение замерли. — Чем? — спросил он осторожно, будто ответ мог быть опасен. Лука хмыкнул. — Я впервые вижу, чтобы гость постоянно мёрз. Евгений посмотрел на свои руки, спрятанные в рукавах пальто. — Холод, — он задумался. — Он как будто изнутри. Не тот, что от погоды. Он неловко улыбнулся. — Очень неудобно. Даже для монстра. — О, — усмехнулся Лука, — поверь, это делает тебя куда более симпатичным. Если уж нас убивают, то пусть хотя бы в шарфе. Евгений тихо фыркнул — звук получился неожиданно живым. — Спасибо, — сказал он. — Думаю. Лука подошёл ближе и протянул ему кружку с чем-то дымящимся. — Держи. Это не лекарство и не яд. Просто тёплая вода с травами. Он пожал плечами. — В этом месте это уже считается магией. Евгений осторожно взял кружку. Пар коснулся его лица, и он вдруг замер, словно прислушиваясь к ощущению. — Тепло, — удивлённо сказал он. — Видишь? — улыбнулся Лука. — Клиника тоже иногда хочет быть дружелюбной. Просто редко признаётся. Лука почесал затылок, явно собираясь с духом, чтобы задать вопрос. — Ах да, — начал он как бы между делом. — Всё хотел спросить. Ты не менял одежду? Евгений замер. Совсем. Даже дрожь на секунду прекратилась. — …Можно я не буду отвечать на этот вопрос, — произнёс он после паузы, очень вежливо. Слишком вежливо. Лука моргнул. — Кхм. Понял, — сказал он и даже слегка выпрямился. — Извини. Он неловко махнул рукой. — А Сергей ничего не говорит? — А что он должен говорить? — искренне удивился Евгений и посмотрел на него своими чёрными глазами, как человек, которому задали абсолютно бессмысленный вопрос. Лука открыл рот, закрыл. Потом начал жестикулировать — неуверенно, будто пытался показать сложный танец руками. — Ну у вас…? — он неопределённо изобразил что-то между объятием и катастрофой. — М, ну это… Евгений смотрел внимательно. Очень внимательно. Несколько секунд. — Нет, — сказал он наконец. — У нас не было. Лука облегчённо выдохнул, будто только что успешно обезвредил бомбу. — Понял, понял. Отлично. Спасибо за честность. Он тут же добавил: — В смысле, не «отлично», а, ну ты понял. Повисла пауза. Неловкая. Даже часы, казалось, тикали тише. Лука посмотрел на Евгения исподлобья, уже более профессионально, чем раньше. — Слушай, — начал он осторожно. — Может, я тебя осмотрю? Вдруг с твоим телом что-то не так. Евгений вздрогнул. Его плечи напряглись, пальцы сжались в рукавах пальто. — Не стоит, — быстро сказал он. — Нет. — Я просто, — Лука поднял ладони, показывая, что не враг. — Просто посмотреть. Без боли. Без— — НЕТ. Слово ударило резко, глухо, как хлопок двери в пустом коридоре. Лампа над ними мигнула. Лука тут же замолчал. — Всё, всё, — мягко сказал он. — Понял. Прости. Я не настаиваю. Евгений медленно выдохнул. Его дрожь вернулась — мелкая, почти незаметная. — Я… — он запнулся. — Я не люблю, когда… меня разбирают. Лука кивнул. — Справедливо, — сказал он тихо. — Здесь и так всех слишком часто разбирают. Иногда буквально. Он попытался улыбнуться, и на этот раз получилось. — Значит, договор. Я не лезу. А ты, если вдруг решишь, что умираешь — скажешь. Евгений чуть наклонил голову. — Хорошо. Лука уже собирался отвернуться, сделать вид, что разговор исчерпан, но что-то во фразе Евгения зацепило его — как заноза под ногтем, которую нельзя игнорировать. Он медленно выпрямился. — Так, постой, — сказал он осторожно, но уже без шуток. — Ты сказал, что не любишь, когда тебя «разбирают». Пауза. — О чём ты? Евгений напрягся мгновенно. Это было видно невооружённым глазом: плечи ушли вверх, дыхание стало неровным, будто в клинике вдруг стало в разы холоднее. Его чёрные глаза потемнели ещё сильнее — словно свет внутри них погас окончательно. — А я сам не понял, — тихо произнёс он. — Зачем это сказал… Он замолчал. Слишком резко. Евгений моргнул — и мир сломался. Связанный. Холодно. Камень под спиной — ледяной, мокрый, будто пропитанный чужой кровью. Верёвки впиваются в запястья, в лодыжки, в грудь. Он дёргается — тело слушается плохо, словно уже не совсем его. Вокруг — люди. Нет. Фигуры. Длинные одеяния, капюшоны, скрывающие лица. Там, где должны быть глаза, — тень. Где рты — шёпот. Ему страшно. Ему холодно. Он не понимает — сон это или нет. Или понимание уже не имеет значения. — Женя? Голос Луки доносится откуда-то очень далеко, как сквозь толщу воды. Но один из них выходит вперёд. Культист. В его руках — нож. Не кухонный. Не медицинский. Длинный, узкий, с неровным лезвием, покрытым тёмными пятнами, которые не отмываются. Евгений дёргается сильнее. Верёвки скрипят. Кожа горит. Надежда вспыхивает — слабая, жалкая, почти смешная. Может, ещё можно… Нет. Нож опускается. Лезвие входит в живот. Боль — не как чувство. Как взрыв. Как разрыв самой реальности. Воздух выбивает из лёгких, крик застревает в горле, превращаясь в хрип. Тело выгибается, пальцы судорожно сжимаются в пустоте, ногти царапают камень. Кровожадный восторг вокруг. Шёпот становится громче. Они довольны. Он чувствует, как его открывают. Не лечат. Не спасают. Изучают. Используют. Разбирают — по кускам, по смыслу, по предназначению. — ЖЕНЯ! Голос Луки врезается в сознание, как удар током. Евгений резко дёргается вперёд и вскрикивает — по-настоящему, вслух. Он падает с кушетки на колени, судорожно хватаясь за живот, хотя на нём нет ни раны, ни крови. Но руки дрожат так, будто всё это только что произошло. Дыхание сбито. Лицо бледное, как бумага. Глаза широко раскрыты — и в них всё ещё отражается тот каменный алтарь. — Не… — выдавливает он. — Не надо… Лука уже рядом. Не трогает. Не приближается слишком сильно. — Ты здесь, — твёрдо говорит он. — Ты в клинике. Слышишь меня? Здесь. Сейчас. Евгений медленно кивает, но взгляд у него пустой, сломанный. — Они… — шепчет он. — Они не спрашивали. Лука не двигался. Он стоял на расстоянии вытянутой руки — ровно настолько близко, чтобы быть рядом, и ровно настолько далеко, чтобы не стать угрозой. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась натянутая струна. — Что… — он сглотнул, — что не спрашивали? Пауза. — И кто «они», Женя? Евгений сидел на полу, сгорбившись, будто пытался спрятаться внутрь самого себя. Пальцы всё ещё судорожно прижимались к животу, ногти вцепились в ткань куртки, словно под ней могла внезапно оказаться рана. Его дыхание было рваным, слишком быстрым, как у загнанного зверя. — Они, — слово далось с трудом, будто застряло между рёбер. — Они никогда не спрашивали. Лампа над ними мигнула. Не резко — лениво, как будто ей было интересно. — Не спрашивали чего? — осторожно уточнил Лука. Евгений медленно поднял голову. Его чёрные глаза блестели влажно, и в этом блеске не было ни настоящего света, ни настоящей тьмы — только отражение того, что не должно было вспоминаться. — Моё тело, — сказал он тихо. — Моё имя. Моё согласие. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Для них я был, — он сделал неопределённый жест рукой, — материалом. В воздухе что-то щёлкнуло. Лука не был уверен, что этот звук издал кто-то из них. — Люди? — спросил он. — Это были люди? Евгений покачал головой. Медленно. Уверенно. — Они выглядели как люди. Он прикрыл глаза. — Но люди не радуются так, когда режут. Комната словно сжалась. Тени в углах стали гуще, длиннее, будто им дали разрешение приблизиться. — Они пели, — продолжил Евгений. — Шептали. Называли меня сосудом. Ключом. Ошибкой, которую нужно вскрыть. Он резко вдохнул. — Я чувствовал, как нож входит. Как тепло выходит наружу. И как они, — его голос сорвался, — радовались. Лука побледнел. — Ты умер тогда? Евгений медлил с ответом. Это молчание было страшнее любого «да». — Я не уверен, — сказал он наконец. — Возможно. Он посмотрел на свои руки. — Может, поэтому я теперь здесь. Поэтому я мёрзну. Поэтому я не сплю. Поэтому гость. Он поднял взгляд. — Потому что они что-то оставили внутри. Где-то в коридоре раздался глухой стук. Один. Потом ещё один. Как шаги — но слишком медленные, чтобы быть настоящими. Лука сжал челюсть. — Они больше не придут, — сказал он, скорее утверждая, чем убеждая. Евгений тихо рассмеялся. Смех вышел пустым. — Они никогда не уходят, — ответил он. — Они просто ждут, пока ты снова окажешься на столе. Лампа мигнула ещё раз — и на долю секунды Лука был готов поклясться, что на полу, под Евгением, проступило тёмное пятно. Но когда свет стабилизировался, его уже не было. — Женя, — голос Луки дрогнул, но он всё равно сделал шаг ближе. — Ты не в себе. Позволь помочь. Пожалуйста. Евгений медленно поднял голову. И в этот момент Лука понял: он смотрит не совсем на того, с кем говорил минуту назад. В чёрных глазах что-то сдвинулось. Глубоко, на уровне инстинкта. Зрачки вытянулись, сузились, став кошачьими — узкими, хищными, бездонными. Взгляд больше не был потерянным. Он стал оценивающим. — Женя? — едва слышно произнёс Лука. Слишком поздно. Евгений рванулся вперёд с нечеловеческой резкостью и схватил Луку за руку. Хватка была чудовищной — не просто сильной, а неправильной, будто суставы работали под иным углом. Лука вскрикнул, когда почувствовал, как пальцы Евгения искажаются. Кости хрустнули. Пальцы вытянулись, стали тоньше, острее. Ногти за секунду превратились в тёмные, изогнутые лезвия, вонзаясь в кожу. Тёплая кровь тут же проступила между ними. — Мне больно! — заорал Лука, голос сорвался на хрип. — Женя, успокойся! Он попытался вырваться, но хватка только усилилась. — Женя! Я знаю, ты не хочешь мне причинить боль! Евгений не моргнул. Он словно не слышал. Или слышал — и это не имело значения. Из его горла вырвался низкий, глухой звук, не слово, не крик — что-то среднее, звериное. Он наклонил голову, будто прислушиваясь к чужой боли, и сжал сильнее. — Чёрт, чёрт, чёрт! — Лука метался, паника наконец прорвала профессиональную выдержку. — Женя! Посмотри на меня! Это я! Кровь капала на пол клиники, тёмными, тяжёлыми каплями. Пол будто жадно впитывал её. И если присмотреться внимательнее, можно было заметить страшное: на лице Жени — в самой глубине — проступало не удовольствие. А ужасное, голодное облегчение, словно боль другого на миг заглушила его собственную. Сергей копал яму молча, зло, с остервенением, будто пытался выкопать не землю, а собственные грехи. Лопата с глухим стуком врезалась в грунт, снова и снова. И вдруг — — АААА! Крик. Не звериный. Человеческий. Слишком знакомый. Сергей замер. — Какого хера? — выдохнул он. Ещё один крик, отчаянный, рвущий воздух. Сергей сжал лопату. Он развернулся и побежал, не разбирая дороги, сердце уже колотилось где-то в горле. — Только не это! — прорычал он. — Только не опять. Крик рвал воздух, как ржавое железо. Сергей бежал. Он нёсся не отпуская лопату, будто она была продолжением руки. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый шаг отдавался в висках одним словом: Поздно. Поздно. Поздно. — Блять… — вырвалось у него сквозь зубы. Крики повторились. Уже ближе. Уже внутри. Сергей влетел в здание, плечом вышиб дверь, не сбавляя хода. Коридор встретил его мигающим светом и запахом крови — резким, металлическим, знакомым до тошноты. — Нет… — прохрипел он и побежал быстрее. Палата. Он влетел туда, будто в кошмар. Лука лежал на спине, вжавшись в холодный пол, лицо искажено болью, губы в крови. Над ним — Евгений. Не тот Женя. Тело Евгения было перекошено, суставы стояли под невозможными углами, пальцы — длинные, острые, в крови. Спина выгнута, голова наклонена слишком низко, будто он принюхивался. Кошачьи зрачки резали чёрные глаза, а из горла вырывался глухой, влажный звук. Лука из последних сил удерживал его — ладонями упираясь в грудь, дрожа всем телом, но не отпуская. — Женька! — заорал Сергей, голос сорвался в звериный рык. — Ты чё, блять!? Он шагнул ближе. — Слезь с него! Эй! Евгений не отреагировал. Будто Сергей говорил не с ним. Сергей схватил Евгения за плечо, дёрнул — бесполезно. Тело было тяжёлым, как мокрый камень. Евгений даже не повернул головы. — Ебаный рот! — выдохнул Сергей, паника наконец прорвала ярость. — Блять. Он отступил на шаг. — Вынуждаешь, сука. Он поднял лопату. Металл блеснул в мигающем свете лампы. — Прости, Жень… Удар. Глухой, тяжёлый звук — лопата врезалась в голову Евгения. Не треск. Не крик. Будто ударили по пустой бочке. Евгения отбросило в сторону. Его тело прокатилось по полу, врезалось в стену, осело. На мгновение он замер. Евгений медленно зашевелился. Без боли. Без крови. Без следов. Сергей резко развернулся к Луке, уже падая на колени рядом с ним. — Живой? — рявкнул он, хватая его за плечи. Лука закашлялся, судорожно вдохнул. Кивнул. Глаза стеклянные, рука вся в крови, пальцы дрожат. — Д-да. — выдавил он. — Жив… Сергей выдохнул с таким звуком, будто из него вытащили нож. — Сука! — прошептал он. За спиной что-то скрипнуло. Сергей медленно обернулся. Евгений поднимался. Голова была чуть наклонена набок — под неестественным углом. Зрачки всё ещё узкие. Евгений, опираясь рукой о стену, тяжело дышал. Его тело всё ещё выглядело неправильно — слишком напряжённым, слишком вытянутым, будто мышцы не до конца вспомнили, как быть человеческими. Кошачьи зрачки медленно расширялись, возвращаясь к норме. Дыхание выравнивалось. Пальцы дрогнули — и снова стали просто пальцами, а не лезвиями. Он моргнул. — Что? — хрипло выдавил Евгений. Сергей всё ещё стоял между ним и Лукой, сжимая лопату так, будто был готов ударить снова — без предупреждения, без сомнений. Его лицо перекосило от ярости и ужаса сразу. — Я, блять, с тебя хуею, Женёк! — рявкнул он, не понижая голоса. — Стоит мне отойти на пять минут, и ты уже намереваешься кого-то сожрать! Евгений дёрнулся, словно это слово ударило его физически. — Я… — он опустил взгляд на свои руки. На тёмные пятна крови. Чужой крови. — Я не… Лука застонал и попытался приподняться. Сергей тут же бросил на него быстрый взгляд. — Лежи, — коротко приказал он. — Живой — уже праздник. Евгений шагнул вперёд — неуверенно, как человек, выходящий из густого тумана. — Я не хотел, — его голос дрожал. — Оно накрыло. Я не помню половины. — Зато я, блять, помню всё отлично, — процедил Сергей. — Как ты его прижал. Как у тебя пальцы поехали. Он сделал шаг ближе. — Ты понимаешь, что ты мог сделать? Евгений поднял глаза. В них не было ярости. Только страх — глубокий, животный, и что-то ещё… стыд. — Да, — прошептал он. — Именно это я и понимаю. Лука, бледный, тихо выдохнул: — Он остановился. Это главное. Сергей фыркнул. — Охуенно главное. Он снова посмотрел на Евгения. — Слушай сюда, гость. Ещё раз подобное — и я уже не буду целиться в голову, понял? Евгений медленно кивнул. — Понял. Он опустился на колени — не потому что его заставили, а потому что ноги больше не держали. Кровь на полу блеснула в свете лампы. — Я не хочу этого, — сказал он тихо. — Но оно просыпается, когда больно. Когда вспоминаю. Сергей сжал челюсть, затем тяжело выдохнул. — Что ты, блять, такого увидел, — процедил он, — что тебя накрыло? Плечи Евгения подрагивали, пальцы медленно сжимались и разжимались, словно он всё ещё не был уверен, что они ему подчиняются. Он не сразу ответил. — Я, — он сглотнул. — Я не увидел. Пауза. — Я вернулся. Сергей нахмурился. — Куда, нахуй? Лука тихо застонал, пытаясь сесть. Сергей рявкнул, не оборачиваясь: — Лежи. Евгений поднял голову. В его глазах снова было слишком много тьмы — не агрессивной, а глубокой, как колодец. — На стол, — сказал он тихо. — Каменный. Холодный. Он сжал зубы. — Там всегда пахло железом и ладаном. И кровью, которая уже успела стать… старой. Сергей не перебивал. Он чувствовал — если сейчас скажет хоть слово, Евгений замолчит навсегда. — Лука спросил про «разбирают», — продолжил Евгений. — И у меня что-то щёлкнуло. Он резко вдохнул. — Я увидел их руки. В перчатках. В кольцах. Они держали меня, как вещь. Его голос стал глуше. — Я услышал, как они спорят, что из меня достать первым. Лука побледнел ещё сильнее. — Они резали меня медленно, — сказал Евгений. — Не потому что не умели. А потому что им было интересно. Он посмотрел на Сергея. — А потом я почувствовал, что кто-то снова наклоняется надо мной. В клинике. Его зрачки дрогнули. — И я перестал понимать, где я. Сергей тихо выдохнул сквозь зубы. — И ты решил, блять, что лучший вариант — вскрыть Луку? — Нет! — резко сказал Евгений, и в этом крике не было зверя — только паника. — Я решил, что меня снова вскрывают. Он опустил голову. — А когда это происходит, я больше не думаю. Я выживаю. Тишина навалилась тяжёлым грузом. Где-то в коридоре что-то глухо стукнуло — будто дверь, которую никто не открывал. Лука наконец сел, опираясь о стену. — Ты видел нож? — спросил он хрипло. Евгений кивнул. — И стол. И верёвки. И то, как они улыбались под капюшонами. Он едва слышно добавил: — Я подумал, что если не остановлю это первым, меня снова разберут. Сергей медленно опустил лопату, но не выпустил её из рук. — В следующий раз, — сказал он глухо, — если тебя накрывает — ты орёшь. Ты убегаешь. Ты падаешь, блять, в обморок. Он посмотрел прямо в глаза Евгению. — Но ты не кидаешься на моих людей. Понял? Евгений кивнул. Один раз. Медленно. — Понял. Сергей резко развернулся, прошёлся по палате, с силой пнул пустой металлический поддон. Тот с лязгом отлетел в стену. — Ну вот и всё, блять! — рявкнул он. — Просто охуенно! Просто заебись у нас тут день! Евгений вздрогнул, но не отступил. Он поднял взгляд — осторожно, как человек, который заранее готовится к удару. — Ты злишься, да? — тихо спросил он. Сергей резко остановился и развернулся к нему так, что между ними будто хлопнула невидимая дверь. — Нет, мать твою, — процедил он, — танцую от радости! Он шагнул ближе, нависая. — Мне, блять, всегда нравилось, когда гостей клинит, и они начинают резать моих людей! — Сергей. Голос Луки прозвучал неожиданно спокойно — слишком спокойно для человека, у которого рука была чуть ли не разорвана и всё ещё кровоточила. — Так, Сергей, — повторил он твёрже. — Хватит. Сергей резко повернул голову. Лука сидел, опираясь спиной о стену, бледный, но собранный. Он уже прижимал к руке чистую ткань, действуя автоматически, по привычке врача. Его пальцы дрожали, но движения были точными. — Он сожалеет, — сказал Лука. — Я это вижу. Он поднял взгляд на Евгения. — И я не зол на него. Сергей уставился на него так, будто Лука только что признался в убийстве. — Ты ебанулся? — выдохнул он. — Возможно, — хмыкнул Лука, — но не больше обычного. Он снова стал серьёзным. — Я просто забинтую свою руку. И всё. Никаких проблем. — Никаких проблем, — повторил Сергей глухо, с нажимом. — Ты чуть не сдох, Лука. — Но не сдох, — спокойно ответил тот. — А он — остановился. Евгений сжал руки в кулаки. Голос, когда он заговорил, был едва слышен. — Я правда, — он замолчал, будто слова были слишком острыми. — Я не хотел. Если бы я мог… Сергей резко махнул рукой. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, будто сдерживал что-то куда более опасное, чем крик. Лука начал аккуратно наматывать бинт. Белая ткань тут же пропиталась кровью. — Видишь? — сказал он, не поднимая глаз. — Всё ещё работаю. Он добавил тише: — Мы все здесь… с поломками. Евгений стоял неподвижно. Его плечи были опущены, взгляд — усталый, пустой, но в этой пустоте больше не было зверя. Только измотанный остаток того, кем он когда-то был. — Знаешь, Лука, — сказал он тихо. Лука поднял на него глаза. — Думаю, тебе действительно стоит меня осмотреть. Сергей резко вскинул голову. — Чего? Евгений не ответил. Он медленно, почти стыдливо приподнял куртку. Потом — свитер. Движения были осторожные, будто он боялся не боли, а того, что увидят. И когда ткань ушла вверх, воздух в палате словно оборвался. На его животе была дыра. Не рана — пустота. Края кожи выглядели неправильно: не свежие, не зажившие, будто плоть не решилась выбрать состояние. Не было обильной крови — только тёмные, засохшие следы по краям, словно тело давно перестало понимать, что с этим делать. Внутри — тень. Глубина. Чёрное, уходящее внутрь пространство, в котором свет лампы терялся. Лука побледнел мгновенно. Его лицо изменилось так резко, что Сергей это заметил раньше, чем сам понял, что видит. Лука медленно встал, забыв про собственную рану. Его рука повисла в воздухе, не решаясь приблизиться. — Нет, — выдохнул он. — Этого не может быть. Он сделал шаг ближе. Потом ещё один. Колени у него слегка подогнулись, как у человека, которому показали невозможное. — Это… — он сглотнул. — Это не травма. Он поднял взгляд на Евгения, и в глазах у него было уже не просто профессиональное потрясение — ужас. — Это отсутствие. Сергей подошёл медленно. Очень медленно. Сначала он ничего не говорил — просто смотрел. Потом его лицо стало каменным. — Блять, — глухо сказал он. Он резко отвернулся, прошёлся по палате, провёл рукой по лицу, будто стирая что-то липкое. — Ты хочешь сказать, — он не договорил. — Ты всё это время… Евгений кивнул. — Они открыли меня, — сказал он ровно, без эмоций. — И что-то забрали. Или не зашили. Он опустил взгляд. — Иногда мне кажется, что внутри меня больше нет… меня. Лука наконец решился. Он осторожно протянул руку — не касаясь, лишь проверяя расстояние, будто боялся, что дыра ответит. Сергей резко сказал. — И ты, сука, молчал?! — Я думал, — Евгений поднял на него глаза, — что если не смотреть туда, то оно не станет реальным. Лука закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул, заставляя себя собраться. — Ладно, — сказал он наконец, уже тише, но твёрже. — Ладно. Он посмотрел на Сергея. — Теперь всё становится понятнее. — Мне от этого нихуя не легче, — огрызнулся Сергей, но в голосе уже не было ярости. Только тяжёлое, давящее сожаление. — Ты ходишь тут с дырой внутри. Евгений опустил куртку, снова закрывая пустоту от света. — Прости, — сказал он негромко. — Я не хотел, чтобы вы это увидели. Лука покачал головой. — Нет, — ответил он. — Это я должен был увидеть раньше. Сергей резко повернулся к Луке. Его шаги по палате были тяжёлыми, почти агрессивными — он будто ходил по тонкому льду, который вот-вот треснет. — Увидеть раньше? — рявкнул он. — Блять, Лука! Он провёл рукой по волосам, остановился напротив него, глаза налились тёмным, злым блеском. — Ты вообще понимаешь, что сейчас несёшь? Лука не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на Евгения — точнее, не на него самого, а на то место, где под курткой скрывалась невозможная пустота. Его лицо было серым, будто из него вытянули кровь. — Он единственный гость с такой дырой. Сергей медленно нахмурился. — И? Лука поднял на него взгляд. — Помнишь, когда ты убил того гостя? — спросил он тихо. — Ну? — коротко бросил он. — И никакой дыры у него не было. Органы были высушены, но были. Сергей отвёл взгляд, будто проверяя собственную память, вытаскивая из неё нужный кадр. Лоб его нахмурился сильнее. — Верно, — наконец сказал он глухо. Лука сделал шаг назад, словно ему стало трудно дышать. — Значит, — он замедлился, подбирая слова, — Женя не просто гость. Евгений поднял голову. Его глаза были тёмными, слишком спокойными для человека, о котором говорят так, будто он — объект вскрытия. — Лука, — тихо сказал он, но тот уже не мог остановиться. — Может, — голос парня сорвался на шёпот, — нечто другое? Сергей резко посмотрел на Евгения. В его взгляде не было ненависти — только растущее осознание. Евгений слабо усмехнулся, но в этой улыбке не было ни юмора, ни угрозы — только усталость. — Я же говорил, — произнёс он спокойно. — Я — исключение. Лука опустился на край койки, будто ноги перестали его держать. — Если ты не гость, — прошептал он. — То что тогда внутри тебя? Евгений медленно опустил взгляд на собственный живот, будто и сам боялся ответа. — Я не знаю, — сказал он. — Но иногда мне кажется… Он замолчал, а затем добавил едва слышно: — …что оно знает о вас больше, чем вы обо мне. Сергей сжал кулаки. — И вот с ЭТИМ, — процедил он, — я живу под одной крышей. Лука бросил взгляд на Сергея — долгий, почти умоляющий. — Всё, Сергей, не ворчи на него, — сказал он устало, но с мягкой интонацией, в которой всё ещё теплилось человеческое. — Сейчас твоего юмора не хватает. Сергей резко обернулся. — Я что, клоун? — рявкнул он. — Мне, блять, в цирк идти? С лопатой и травмированной психикой? Евгений тихо фыркнул. Сам не понял почему. Это прозвучало почти неуместно — как смешок на похоронах. Сергей тут же бросил на него взгляд. — О, отлично. Ему весело, — процедил он. — Значит, жить будем. Лука криво усмехнулся, затягивая бинт. — Смех продлевает жизнь, — сказал он. — А нам тут это актуально. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее — контрастное на фоне всей этой чертовщины. — Дэниэль меня тоже смешит, — добавил он. — Постоянно. Даже когда орёт и машет руками, будто отгоняет невидимых пчёл. Он попытался изобразить его с сильным акцентом: — «ЛУКА? Ай эм нот биинг фани он пёрпоз, окей?!» Лука не удержался — тихо рассмеялся. Настояще, живо. Смех прозвучал странно чисто в этой комнате, словно кто-то открыл окно в другой мир, где ещё есть нормальность. Сергей закатил глаза. — Ну конечно, — буркнул он. — У нас тут культ, гости с дырками, а вы мне про семейные ценности. Евгений поднял на него взгляд. — А, — нерешительно сказал он. — Он правда смешной. Сергей посмотрел на него долго, тяжело. Потом выдохнул. — Ты, блять, вообще молчи, — сказал он. — У тебя сегодня лимит на странности исчерпан. Пауза. — Но, — добавил он уже тише, — если Лука говорит, что юмор нужен… Он махнул рукой. — Ладно. Один раз пошутить могу. Но если мир рухнет — я предупреждал. Лука улыбнулся шире. — Вот видишь. Уже лучше. Сергей вдруг прищурился, словно его осенила по-настоящему важная мысль. — Кстати, Лука, — сказал он подозрительно спокойно, — лучше скажи, как на крики не прибежал Валя? Лука замер с бинтом в руках. Вопрос повис в воздухе. Валентин обычно слышал всё. Даже шёпот. — Возможно, он очень крепко уснул, — ответил Лука после паузы. — Ему и так тяжело. Он нормально не спит. Евгений невольно посмотрел в сторону двери, будто ожидал увидеть там силуэт хирурга — седые волосы, виноватые глаза, пустые рукава халата. Но коридор был пуст. Тишина там казалась неправильной. Сергей хмыкнул. — Ну раз уж так крепко спит… — он почесал щетину, — может, ему крюки приделаешь? Лука медленно поднял голову. — Прости, что? — Ну, — Сергей развёл руками, будто объяснял очевидное, — лучше с крюками, чем вообще без ничего, нет? Евгений вздрогнул. Лука несколько секунд просто смотрел на Сергея. Потом вдохнул. Глубоко. Очень глубоко. — Сергей, — начал он тихо, опасно спокойно, — хорошо, что ты не врач. — О, блять, началось, — буркнул Сергей. — По твоей логике, — продолжил Лука, — нужно в Женю вместо органов напихать ваты и зашить дыру иголочкой. Евгений поперхнулся воздухом. — Я против, — слабо сказал он. — Просто... на всякий случай. Сергей прищурился. — Ну насчёт ваты не знаю, — протянул он, — но зашить… — СЕРГЕЙ. В этом слове было всё: усталость, бессонные ночи и предел терпения. Сергей вскинул руки. — Да, блять, ладно! — рявкнул он. — Я просто предложил! Мозговой штурм, мать его! Он отвернулся к окну, бурча себе под нос что-то про «неблагодарных докторов» и «мир, где нельзя даже крюки предложить». Лука устало потёр переносицу. — Господи, — пробормотал он. — Если этот город нас не убьёт, ты меня точно добьёшь. Евгений тихо усмехнулся. Смех вышел неровный, с надрывом — но настоящий. — Знаешь, — сказал он, глядя на Сергея, — если меня снова накроет, просто бей сразу. Но не лопатой. Сергей обернулся. — А чем, блять? Моралью? Они встретились взглядами. Лопата в его руках выглядела не инструментом, а продолжением тела, будто он с ней родился. Он, с ленивой ухмылкой, в которой было больше усталого ехидства, чем злобы. — Не, — протянул он, перекладывая лопату на плечо, — лучше лопатой. Так безопаснее. Лука фыркнул, не удержавшись. — Для кого? — уточнил он, приподняв бровь. — Для тебя или для Жени? — Для мира, — философски ответил Сергей. — Меньше сюрпризов. Евгений опустил взгляд, потом снова поднял — в его чёрных кошачьих зрачках мелькнуло что-то почти игривое. Редкость. Опасная редкость. — Между прочим, с лопатой ты выглядишь грозно, — тихо сказал он. Сергей скептически хмыкнул. — О, не льсти. Я не из тех, кто тает от признаний, — он прищурился. — Хотя, продолжай. Лука покачал головой, усмехаясь. — Вы двое флиртуете или я опять пропустил момент, когда клиника стала баром? — Ревнуешь? — тут же бросил Сергей, не глядя на него. — Немного, — без стеснения ответил Лука. — Но у меня есть Дэниэль. Он хотя бы не носит с собой садовый инвентарь. Сергей усмехнулся шире. — Видишь, Жень, — сказал он, — у людей тут уже есть пара. Так что не привыкай. Евгений чуть склонил голову, тень скользнула по его лицу. — Жаль, — ответил он почти шёпотом. — С лопатой ты выглядишь… надёжно. Лука кашлянул, делая вид, что поправляет бинт. — Я сейчас запрещу флирт в палатах, — сказал он. — Особенно между человеком, гостем и сельхозинструментом. Сергей рассмеялся — коротко, грубо, но по-настоящему. — Записывай, доктор: «Лопата — средство профилактики мистических срывов». Лука вздохнул и сказал почти между делом: — Я так понял, дел у тебя нет? Сергей посмотрел на Луку с выражением лица человека, который понял всё неправильно, но решил, что так даже интереснее. — Намёк понял, — кивнул он. — «Вали нахуй». — Я не… — начал Лука, но было уже поздно. — Я дальше копать пошёл, — отрезал Сергей, распахивая дверь. Лука машинально шагнул следом на полшага. — Тебе не кажется, что это дело бесполезным? Сергей остановился в дверном проёме, задумался — по-настоящему, с прищуром, будто взвешивал вселенскую истину. — Немного, — признал он. — Но любопытство сильнее меня, ёпт. Он повернулся полностью, ухмылка перекосила лицо. — А ты смотри, — сказал Лука, — чтобы твоё любопытство нас не убило. Сергей усмехнулся, почти ласково. — Второй раз тебя что-то убить явно не захочет. Повисла пауза. Лука моргнул. — Это сейчас было утешение? — Это сейчас был оптимизм, — бросил Сергей и вышел, громко хлопнув дверью. Лука медленно повернулся к Евгению. — Как ты его терпишь? — спросил он искренне, с ноткой профессионального ужаса. Евгений пожал плечами. Чуть неловко. И слишком спокойно. — Он шумный, — сказал он. — Но мне нравится. Он помолчал и добавил, почти с тенью улыбки: — А в этом городе это редкость. Лука вздохнул, глядя на закрытую дверь. — Да, — пробормотал он. — К сожалению, именно такие тут и выживают. *** Дом Луки и Дэниэля стоял чуть в стороне от дороги, как человек, который всё слышит, но предпочитает не вмешиваться. Дверь была закрыта, занавески дёрнуты, а из-за стены доносился запах сырой земли, зелени и чего-то пряного — огород Дэниэля жил своей жизнью, даже когда хозяева — не совсем. Компания уже собралась у крыльца. Лев стоял чуть впереди, руки скрещены на груди, лицо напряжённое, как перед допросом. Он оглядел дом так, будто прикидывал, откуда могут прилететь проблемы. — Так, — сказал он вполголоса, — надеюсь, от него не будет кучи вопросов. Мол, нафига нам нужно много досок. Лариса хмыкнула и постучала костяшками пальцев по дверному косяку, будто заранее извиняясь перед домом. — Это Дэнни, — спокойно сказала она. — Будут. Виталий оживился мгновенно. Глаза загорелись, плечи расправились, будто ему только что вручили микрофон и сцену. — Говорить буду я! — объявил он. — У меня отличный подход общения с людьми. Лев усмехнулся с хмурым выражением лица. — Ты тот самый человек, который вчера полчаса объяснял Валентину, что радио — это «пойманные мысли воздуха»? — Именно! — гордо кивнул Виталий. — Видишь, запомнил же. Татьяна, стоявшая чуть в стороне и обнимавшая себя за плечи, тихо вздохнула. — Меня пугает, что ты сказал это как аргумент, — пробормотала она. Лариса улыбнулась краешком губ. — Виталик, солнышко, — мягко сказала она, — ты либо очаруешь Дэниэля, либо он решит, что мы секта. — Мы и так секта, — сухо заметил Лев. — Не при нём! — шикнула Лариса. Виталий уже тянулся к двери. — Расслабьтесь. Я скажу, что нам нужны доски, — он сделал загадочную паузу, — для искусства. Лев закатил глаза. — Если ты скажешь слово «искусство», он достанет мотыгу, — предупредил он. В этот момент за дверью послышались шаги — быстрые, неровные. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и на пороге появился Дэниэль: растрёпанные фиолетовые волосы, тревожные глаза и руки, уже привычно сцепленные на шее. — Hi! — радостно, но настороженно сказал он. — Why вы пришли? Татьяна вздрогнула. — Всё в порядке. Почти. — быстро сказала Лариса. — Почти — из бэд ворд, — нахмурился Дэниэль. Виталий тут же шагнул вперёд, расправив плечи. — Дэниэль, друг мой! — начал он с пафосом. — Скажи, пожалуйста, а у тебя случайно нет досок? — Досок? — переспросил Дэниэль, моргнув. — You mean a lot of boards? Лев тихо застонал. — Да, — бодро продолжил Виталий. — Много. Очень много. В идеале — чтобы можно было построить что-нибудь… высокое. Дэниэль медленно перевёл взгляд с Виталия на Льва. Потом на Ларису. Потом на Татьяну. — You going to build a guillotine? — осторожно спросил он. Лев ухмыльнулся. — Пока нет. Но спасибо за идею. Татьяна нервно хихикнула, тут же прикрывая рот. Лариса подняла руки в примирительном жесте. — Видишь? — сказала она Льву шёпотом. — Я же говорила. Вопросы будут. Лев выдохнул, глядя на Виталия. — Всё, — пробормотал он. — Пусть говорит. Лев потер переносицу, потом махнул рукой. — Ладно, — сказал Виталий, — если откровенно, май френд, нам нужны доски, чтобы всё-таки построить радиостанцию на крыше церкви. Глаза Дэниэля расширились. — No. No! — резко сказал он. — Valentine forbade it! Виталий дёрнулся, словно хотел вставить лекцию, но Лев был быстрее. — Так, блять, listen here, — он сделал шаг вперёд, голос стал ниже и опаснее. — Someone tried to contact me. Он ткнул пальцем себе в грудь. — And I'm not going to ignore it just because the old fuck told me not to! В воздухе будто что-то щёлкнуло. Где-то в доме скрипнула балка — слишком громко, слишком вовремя. Дэниэль сглотнул. — I understand, — сказал он уже тише, — but it can be dangerous. Or something might happen. — Уже происходит, — вмешалась Лариса, спокойно, почти буднично, как будто сообщала прогноз погоды. — Таня беременна. Татьяна вздрогнула, машинально обняв живот. Виталий резко повернул к Ларисе голову. — Ты могла это сказать, ну, мягче. — Нет, — ответила та. — Тут не тот случай. В этот момент из глубины дома донёсся голос. — Таня!? Все обернулись. Из-за Дэниэля выглянула Настя. Вид у неё был такой, будто она только что вышла из нормального мира и сразу врезалась в кошмар. — Похоже, я пропустила что-то важное, — сказала она, оглядывая компанию. — Настя, — начала Татьяна. Подросток уже всё поняла. Она перевела взгляд на Льва, прищурилась и ткнула в него пальцем. — От него? На долю секунды Лев завис. Потом фыркнул. — Нет, блять, от него, — сказал он и демонстративно кивнул в сторону Дэниэля. Настя медленно повернулась к Дэниэлю. Тот побледнел ещё сильнее. — What? No! — в панике сказал он. — I mean— I’m not— I didn’t— — Расслабься, — сухо сказала Лариса. — Это шутка. Настя хмыкнула. — Жаль, — пробормотала она. — Было бы смешно. — This town is insane, — выдохнул Дэниэля, глядя на всех сразу. — You know that, right? Лев усмехнулся и, не глядя ни на кого конкретно, бросил: — В любом случае, Валентин не узнает, что мы что-то строим. Он же атеист. Вряд ли будет ходить в сторону церкви. Он сказал это с той самой самоуверенностью человека, который слишком долго живёт в месте, где логика давно умерла, но продолжает делать вид, что она ещё работает. Настя прыснула. — Гениально, — сказала она. — То есть если я не верю в монстров, они тоже не должны ко мне приходить? Лариса прищурилась. — Не искушай город, — тихо сказала она. — Он любит иронию. Дэниэль нервно хмыкнул и провёл ладонями по лицу. — You people really think religion works like a GPS? — спросил он. — Like: “Oh no, I don’t believe, so I can’t go there”? — Именно, — кивнул Лев. — У Валентина встроенный атеистический радар. Пищит, если рядом икона. Татьяна слабо улыбнулась, но тут же поморщилась — то ли от тошноты, то ли от общего ощущения, что они говорят слишком громко о вещах, которые лучше бы не слышали. — А если он всё-таки пойдёт? — спросила она тихо. Лев пожал плечами. — Тогда он увидит доски. И сделает вид, что это не его проблема. В конце концов, что может пойти не так? Татьяна чувствовала, как разговор за её спиной постепенно превращается в гул — слова Льва, Ларисы, Насти, Виталия и напряжённый английский Дэниэля сливались в один тяжёлый шум, от которого начинала ныть голова. Ей не хватало воздуха. Или тишины. Или хотя бы секунды, в которой всё не решалось бы слишком быстро и слишком страшно. — Я пойду немного пройдусь тут, — сказала она негромко. Лев сразу обернулся. Взгляд цепкий, настороженный — как у человека, который привык терять. — Не отходи далеко, — бросил он. И тут же отвернулся обратно к Дэниэлю, словно одновременно мог удерживать и спор, и контроль над миром. Татьяна медленно сошла с крыльца и направилась к огороду. Земля под ногами была влажной, рыхлой, пахла перегноем и чем-то сладковато-тяжёлым. Листья растений казались слишком крупными, слишком сочными — будто росли не по правилам. Морковь выглядывала из земли кривыми оранжевыми пальцами, ботва репки была надорвана, пожухлая. Может, хоть что-то… — подумала она. Она наклонилась, сорвала небольшой корнеплод, поднесла к лицу — и тут же поморщилась. Запах ударил резко, вызывая тошноту. Желудок сжался. — Нет. — прошептала она и отбросила овощ в сторону. Её мутило. От земли. От зелени. От самой мысли о нормальной еде. Татьяна выпрямилась, сделала шаг назад — и вдруг споткнулась обо что-то мягкое. Корзина. Старая плетёная корзина стояла между грядками, будто её забыли здесь намеренно. Внутри лежали овощи. Гнилые. Почерневшие, покрытые слизью, с белёсыми нитями плесени. Некоторые были лопнувшими, из них вытекал тёмный сок. Запах был отвратительный. Густой. Сладко-трупный. — Боже, нет... — выдохнула Татьяна, прижав ладонь ко рту. Её вырвало бы — она была уверена. Тело уже приготовилось к этому, сжалось, задрожало. Но не вырвало. Вместо этого что-то внутри неё — не она — вдруг шевельнулось. Тихо. Настойчиво. Попробуй. Мысль была чужой. Не оформленной словами, но ясной, как приказ. — Нет... — прошептала она снова, почти умоляюще. Рука дрожала, когда она потянулась к корзине. Пальцы коснулись мягкой, разложившейся кожуры. Овощ был холодный. Скользкий. От него пахло смертью. Татьяна закрыла глаза. И откусила. В тот же миг всё изменилось. Вкус был невыносимо хорошим. Насыщенный, глубокий, сладкий, будто земля сама растворилась на языке. Желудок, ещё секунду назад скрученный, вдруг отозвался жадным, болезненным удовольствием. Тепло разлилось по телу, по животу, ниже, глубже. Она широко раскрыла глаза. — Что? — выдохнула она, торопливо откусывая ещё. Отвращение исчезло. Осталась только потребность. Настоящая, животная. Она ела, не разбирая, не вытирая сок с губ, не чувствуя, как пальцы пачкаются в гнили. Плесень казалась приправой. Мягкая, разлагающаяся мякоть — деликатесом. Татьяна оглянулась. Никого. Голоса с крыльца доносились приглушённо, будто из другого мира. Огород словно отрезал её от них. Листья шевелились, но ветра не было. Земля под ногами будто пульсировала. Она ела всё быстрее. Жадно. Слишком жадно. И где-то в глубине сознания мелькнула мысль — слабая, тонущая: Это неправильно. Но тело больше не слушало. *** Евгений сидел, уставившись в пол. Его плечи были ссутулены, пальцы сжаты так сильно, что заныли. — Прости меня ещё раз, — тихо сказал он, не поднимая глаз. Лука, стоявший рядом, обернулся. В его движениях не было резкости — только усталость и то редкое, почти упрямое спокойствие, которое он иногда умудрялся сохранять. — Женя, всё хорошо, — сказал он мягко. — Не мучай себя. Слишком много людей в этом городе мучили себя за то, что уже не исправить. В этот момент в дверь палаты раздался осторожный, почти игривый стук. Три коротких удара — будто кто-то постучал, а потом тут же передумал. Лука нахмурился. — Заходите. Дверь медленно приоткрылась. В проёме появился парень, от одного вида которого хотелось одновременно отступить на шаг и спросить, всё ли у него в порядке. На нём была светло-голубая майка, чёрные брюки и чёрные носки — без обуви, будто он забыл про неё по дороге или принципиально решил, что она ему не нужна. Длинные каштановые волосы были аккуратно заправлены за уши, отчего лицо казалось слишком открытым. Кожа — странного, фиолетово-приглушённого оттенка, как будто свет в палате неправильно на нём отражался. Выражение лица… Постоянная тревога, спаянная с широкой, нервной усмешкой. Так улыбаются люди, которые боятся замолчать. — Ку-ку! — сказал он бодро, но голос чуть дрогнул. — Не мешаю? Евгений моргнул. Один раз. Второй. Лука кашлянул, собираясь. — А, кхм, нет. Заходи. — Он указал на стул. — Как спал? Парень радостно кивнул, заходя внутрь и закрывая дверь за собой слишком аккуратно. — Как мёртвый, хи-хи, — сказал он и тут же добавил: — Жаль, что действительно не мёртвый. В палате повисла пауза. Евгений медленно повернул голову к Луке. Это шутка? Или он всегда так? Лука медленно вдохнул. — Отлично, — пробормотал он. — Начинаем с юмора. Евгений подумал, что теперь шутки Сергея не кажутся столь странными. — Так, — Лука выпрямился, надевая профессиональное выражение лица, — хорошо, Тимофей. Есть что-то, что ты хочешь мне рассказать сегодня? Может, тебя что-то гложет? Тимофей оживился. Слишком сильно. Он сцепил пальцы, начал раскачиваться с носков на пятки. — О-о-ой, — протянул он, — я как раз перед тем, как уснуть, думал об этом. Он нервно засмеялся, быстро-быстро. — И вот вспомнил. Евгений почувствовал, как по спине ползёт холодок. Этот смех... он был слишком знакомым. Смех людей, которые уже приняли что-то ужасное и теперь не знали, как об этом говорить. — Я тебе рассказывал, — продолжил Тимофей, наклоняя голову набок, — как из-за несчастного случая родители бросили меня в дурке? Лука кивнул. — Да. Ты говорил, что избил хулигана. Того, кто постоянно тебя бил. — Ага! — радостно подтвердил Тимофей. — Ну так вот… Он сделал паузу. Длинную. Наслаждаясь ею. Его усмешка стала шире, глаза — влажнее. — …хи-хи, — выдохнул он, — я его убил. Евгений резко вдохнул. Лука не сразу ответил. Он смотрел на Тимофея внимательно, слишком внимательно, будто пытался понять, шутка ли это. Или признание. Или что-то похуже. — Тимофей. — медленно сказал он. — Ты сейчас серьёзно? Тимофей кивнул. Всё так же улыбаясь. — Ну да. — Он пожал плечами. — Просто тогда это звучало... некрасиво. А сегодня я подумал — ты же врач. Тебе можно. Евгений сглотнул. В этом городе, — подумал он, — даже признания звучат как анекдоты. И это было, пожалуй, самым страшным. Лука не спешил. С Тимофеем спешка была опасна — такие люди воспринимали резкость как приглашение. — И ты, — начал он спокойно, подбирая слова, — ты сожалеешь об этом? Тимофей моргнул. Один раз. Потом второй. Улыбка его стала чуть асимметричной, будто это был не жест, а мышечный спазм. — А должен? — спросил он искренне, даже с лёгким удивлением. — Этот говнюк бил меня до крови. Он говорил это почти весело, словно делился бытовой неприятностью: пролил кофе, сломал ноготь. — Каждый день, — продолжил он. — Лицо, живот, рёбра… Я даже привык угадывать, куда он ударит. Это, знаешь ли, развивает интуицию. Евгений почувствовал, как в груди неприятно тянет. Он невольно посмотрел на руки Тимофея. И заметил. Следы. На пальцах — мелкие ранки, неровные, будто их грызли. — Хотя, — Тимофей вдруг хмыкнул и наклонился вперёд, заговорщически, — иногда мне хочется чувствовать боль. Лука напрягся, но не перебил. — Даже сейчас, — продолжил Тимофей, с интересом рассматривая свои пальцы. — Я кусаю внутри щёк. Или кожу на пальцах. Он показал руку, словно хвастался коллекцией. — Помогает чувствовать, что я всё ещё тут. В этот момент Евгений тихо, почти машинально сказал: — Ты улыбаешься, когда говоришь об этом. Тимофей повернул к нему голову резко, как птица. — Ага! — обрадовался он. — Ты заметил! Он рассмеялся — коротко, прерывисто, с тем самым странным юмором, который возникал не вопреки ужасу, а из него. — Людям это не нравится, — добавил он. — Говорят, я улыбаюсь не вовремя. Но если перестать улыбаться, становится… пусто. Лука медленно провёл ладонью по лицу. — Тимофей, — сказал он осторожно, — боль — это не единственный способ чувствовать себя живым. — Да? — Тимофей склонил голову. — А какой ещё? Вопрос прозвучал не как вызов. Как искренний интерес. Евгений почувствовал, как где-то глубоко внутри — там, где у него была дыра, — что-то отозвалось тихим, холодным эхом. Лука прочистил горло. — Ну, — он поднял глаза, стараясь удержать профессиональный тон. — Помнишь, я тебе говорил. Найти себе хобби. Тимофей замер. Наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Хобби… — протянул он, смакуя слово. — М-м, да. Конечно. Ты это так мило сказал тогда. Прямо заботливо. Евгений медленно моргнул. Один раз. Второй. — Тимофей, — осторожно сказал он. — Ты ведь не про то хобби, да? Тимофей повернулся к нему резко, почти щёлкнул шеей. — А что то? — он хихикнул. — У всех хобби разные, Женя. Кто-то вяжет, кто-то собирает марки. А кто-то, — он поднял руку и показал изодранную кожу на внутренней стороне щеки, приоткрыв рот. — …собирает ощущения. Лука напрягся. — Мы говорили о безопасных способах, Тимофей. О чём-то, что помогает справляться, а не усиливает. — Боль тоже помогает, — перебил тот, всё ещё улыбаясь. — Она ведь такая, какая есть.. Не врёт. Не уходит, если попросить. Не бросает в дурке, — он наклонился ближе к Луке, почти касаясь его лица. — Она всегда со мной. Удобно, да? Евгений тихо сглотнул. — Это, — он замялся. — Это не совсем то, что он имел в виду. — Да знаю я, — Тимофей отмахнулся. — Он имел в виду рисование. Или там глину мять. Или сиськи, я уже не помню. Хи-хи. — Он вдруг стал серьёзным. Секунду. Не больше. — Но котики царапаются слишком слабо. Лука встал. — Тимофей. Сядь, пожалуйста. — А если это и есть моё хобби? — мягко спросил тот. — Делать боль красивой? Он снова улыбнулся — тревожно, странно, почти дружелюбно. Евгений отвернулся к стене. — Лука, — тихо сказал он. — Ты всё ещё думаешь, что здесь безопасно? Тимофей наклонился вперёд, уперевшись ладонями в колени. Его улыбка снова расцвела — странная, нервная, как трещина на фарфоре. — Кстати, — протянул он почти между делом, словно вспомнил, что не выключил чайник. — Евгений, ты же гость, как я помню? Евгений вздрогнул. Он до этого сидел неподвижно, как вещь, забытая в углу. Чёрные глаза медленно поднялись. — Да, — осторожно ответил он. — А что? Тимофей прищурился, будто примерял это слово на вкус. — Гость — хи-хи. — Знаешь, какое это удобное слово? Такое многозначное. — Он выпрямился и, не моргая, посмотрел Евгению прямо в лицо. — А ты можешь сделать мне больно? Лука резко повернулся к нему. — Тимофей— — Нет-нет, — перебил тот, подняв палец. — Я не у тебя спрашиваю. Мне важно его мнение. Евгений сглотнул. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я, — он замялся. — Я не... так это работает. — Жаль, — искренне вздохнул Тимофей. — А я иногда так хочу по ночам открыть окно для гостей, — он мечтательно закатил глаза. — Прямо распахнуть. Пусть заходят. Пусть делают, что хотят. Он резко посмотрел на Луку. — Но что-то меня каждый раз останавливает. Представляешь? Из раза в раз. Прямо обидно. Лука холодно сказал: — Это называется инстинкт самосохранения. — Фу, как скучно, — скривился Тимофей и снова повернулся к Евгению. — А тут ты рядом, хи-хи. Евгений медленно встал. Его движения были осторожными, как у человека, идущего по тонкому льду. — Я не очу делать кому-то больно, — тихо сказал он. — И, — он посмотрел на Тимофея долгим, тяжёлым взглядом. — Если я рядом — значит, не для этого. Улыбка Тимофея дрогнула. Совсем чуть-чуть. — Вот видишь, — пробормотал он. — Опять кто-то меня останавливает. Он усмехнулся, но в этот раз в смехе не было веселья — только пустота. Лука медленно выдохнул, даже не заметив, что всё это время задерживал дыхание. Он устало провёл рукой по лицу. Под глазами залегли тени — не от бессонницы даже, а от постоянного напряжения, которое в этом месте не отпускало никого. Он посмотрел на пузырёк с лекарствами на тумбочке, потом на Тимофея. — Мне бы стоило прописать тебе побольше лекарств, — тихо сказал он, почти себе под нос. Тимофей оживился мгновенно. Его плечи приподнялись, будто он услышал комплимент. — Но их так мало, да? — он наклонился вперёд, заглядывая на тумбочку с детским любопытством. — Даже и представить не могу, что будет, если они закончатся, — хи-хи. — Тимофей, — Лука выпрямился, голос стал ровнее, профессиональнее. — Я знаю, ты никому не причинишь вред. Ты не плохой человек. А то, что случилось, это был действительно несчастный случай. Тимофей замер. Улыбка медленно сползла с его лица, словно маска, потерявшая сцепление с кожей. — Врёшь! — резко сказал он, и в этом слове вдруг не осталось ни смешка. — Иначе бы я не сидел в дурке! В палате стало тесно. Даже стены, казалось, подались ближе. — Но тебя же отпустили, — осторожно сказал Лука, не отводя взгляда. Тимофей фыркнул и откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Его усмешка вернулась — кривая, неприятно живая. — Спустя десять лет! — он развёл руками, будто рассказывал анекдот. — Десять, Лука. Я вышел — свободный человек, ха! — купил билет на автобус, хотел поехать отдыхать, — он усмехнулся. — И оказался теперь тут! Он засмеялся громче, почти заразительно. — Какая ирония, хи-хи. Евгений невольно вздрогнул. Лука сжал челюсти. Где-то в глубине клиники что-то щёлкнуло — будто закрылась дверь, которой никто не касался. А Тимофей всё смеялся, и в этом смехе было слишком много правды для шутки и слишком мало здравого смысла для утешения. А Евгений всё это время молчал. Слишком долго — даже для себя. Он сидел на краю койки, ссутулившись, будто пытался уменьшиться, исчезнуть из поля зрения, но чёрные кошачьи глаза неотрывно следили за Тимофеем. В них не было привычной отстранённости — только напряжённая настороженность, как у зверя, который не понимает: перед ним добыча или отражение в тёмной воде. Тимофей наконец перестал смеяться. Его улыбка застыла, словно трещина в стекле. Евгений медленно моргнул. Один раз. Второй. Будто проверяя, что происходящее — не галлюцинация, не очередной фокус этого места. — Ты странный, — сказал он наконец. Голос вышел тихий, глухой, без осуждения. Скорее — констатация факта. Как диагноз, поставленный без желания лечить. Тимофей наклонил голову набок, заинтересованно, почти кокетливо. Его фиолетовая кожа при свете казалась нереальной, как синяк, который не должен быть на живом теле. — О-о? — протянул он. — Всего лишь странный? Я ожидал чего-то более обидного. Он прижал ладонь к груди, изображая уязвлённость. — Знаешь, обычно меня называют «опасный», «псих», «ошибка системы». А ты так просто — странный. — Он хихикнул. — Мне нравится. Евгений нахмурился. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ткань куртки. — Ты смеёшься, — продолжил он, медленно подбирая слова, — когда говоришь о боли. О смерти. О том, что не должно быть смешным. Тимофей пожал плечами. — А что мне ещё остаётся? — он снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было что-то пустое. — Если перестану смеяться, придётся начать кричать. Лука напрягся, бросив быстрый взгляд на потолок, потом на Евгения. — Тимофей, — твёрдо сказал он, — давай вернёмся к разговору. Без… спектаклей. — Ладно-ладно, — примирительно поднял руки тот. — Я же не монстр. Ну… — он задумался, — не совсем. Он снова посмотрел на Евгения, пристально, слишком внимательно. — Но ты прав, — добавил он уже тише. — Я странный. Просто некоторые из нас ломаются не так, как остальные. Евгений сглотнул. — Тебе было плохо в психбольнице, да? — спросил он. Не обвиняюще. И не сочувственно. Скорее точно. Как человек, который не угадывает — а знает. Тимофей дёрнулся. Реально дёрнулся, всем телом, будто его ткнули иглой под кожу. Улыбка сползла, оставив после себя напряжённую, кривую тень. — Эй, — он поднял палец, нервно усмехаясь, — я этого не говорил даже доктору Луке. Он бросил быстрый взгляд на Луку, словно проверяя: ты ведь правда не знаешь, да? Евгений не отвёл глаз. — Мы, гости, чувствуем боль людей. Он сказал это просто. Почти буднично. Как если бы речь шла о температуре воздуха или о том, что ночью здесь всегда холоднее. Тимофей медленно выдохнул. — Ах, вот ка-а-ак, — протянул он, снова улыбаясь, но теперь в этой улыбке было что-то натянутое, как плохо пришитая маска. — Значит, ты у нас эмпат. Сверхъестественный. Красота. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, остановившись слишком близко к Евгению. Наклонился, заглядывая ему прямо в глаза. — И почему же мне было плохо там? — тихо спросил он. — М-м? Лука насторожился: — Тимофей, давай без давления— — Тс-с, доктор, — отмахнулся тот, не оборачиваясь. — Мне правда интересно. Пусть угадает. Или почувствует. Евгений сглотнул. Его зрачки едва заметно сузились, как у хищника, уловившего запах крови. — Потому что тебя там не лечили, — медленно начал он. — Тебя там... стирали. Тимофей замер. — Тебя держали не как человека, — продолжил Евгений. — А как ошибку. Как что-то, что нужно запереть, чтобы не мешало остальным жить спокойно. Он говорил всё тише, но каждое слово било точнее ножа. — Ты чувствовал себя грязным. Лишним. Тебя трогали без разрешения, кололи, привязывали, — он нахмурился. — И самое страшное — тебе было больно, а всем вокруг было всё равно. Лука почувствовал, как по рукам побежали мурашки. В палате, будто, стало холоднее. Тимофей выпрямился. Его лицо побледнело ещё сильнее, фиолетовый оттенок стал почти серым. — Хи-хи, — вырвалось у него, но смех вышел надломленным. — Прекрати. Это уже не смешно. — Там ты понял, — тихо добавил Евгений, — что боль — единственное, что доказывает, что ты ещё жив. Долгая пауза. Потом Тимофей вдруг резко расхохотался — громко, истерично, запрокинув голову. — Вот это сервис! — выдавил он сквозь смех. — Бесплатный сеанс психотерапии от гостя! Он хлопнул в ладоши. — Ладно, Женя. Считай, один — ноль. Ты угадал. Он снова улыбнулся, но теперь в его глазах было что-то новое. Не игривость. Не безумие. Страх. — Только знаешь что? — тихо добавил он. — Если ты чувствуешь боль людей, то я очень надеюсь, что ты никогда не почувствуешь мою полностью. Лука резко сказал: — На сегодня хватит. Но Евгений всё ещё смотрел на Тимофея. И где-то глубоко внутри у него шевельнулась тревожная мысль: некоторые люди ломаются так, что становятся опаснее любых гостей. — Знаешь, что самое страшное? — наконец сказал он тихо. Тимофей фыркнул, пытаясь вернуть себе контроль: — О, давай. Добей меня. Я уже привык. Евгений чуть наклонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к чему-то под кожей Тимофея. — Ты ведь не поэтому смеёшься, — продолжил он. — Не потому что тебе смешно. И не потому что ты злой. Лука напрягся: — Женя— — Ты смеёшься, — перебил Евгений, — потому что боишься, что если замолчишь хоть на секунду… он сделал паузу, — ты услышишь, как внутри тебя кто-то всё ещё зовёт на помощь. Улыбка Тимофея дрогнула. Чуть-чуть. Почти незаметно. — Хи-хи… — выдавил он. — Чушь. — Нет, — спокойно сказал Евгений. — Ты не хочешь боли. Ты хочешь, чтобы кто-то наконец заметил, что тебе больно. Тимофей сделал шаг назад. — Ты врёшь. — Поэтому ты и спрашиваешь гостей, могут ли они тебя поранить, — продолжал Евгений, голос оставался ровным, почти ласковым. — Не потому что тебе хочется умереть. А потому что ты всё ещё надеешься, что кто-то остановится. Тишина. — Знаешь, чем ты отличаешься от того парня, которого убил? — добавил он. Тимофей поднял на него глаза. Впервые — без усмешки. — Он бил, потому что был пустым. А ты... — Евгений чуть прищурился, — ты бил, потому что слишком долго терпел. Тимофей сглотнул. Руки начали мелко дрожать. — Но вот что тебя действительно добивает, — сказал Евгений мягко, почти сочувственно. — Ты боишься не того, что ты плохой. Он сделал шаг ближе. — Ты боишься, что если бы тебя тогда не остановили, ты бы почувствовал облегчение. Лицо Тимофея побелело окончательно. — Заткнись, — прошептал он. — Потому что тогда, — тихо закончил Евгений, — тебе пришлось бы признать: тебе не нужна боль. Тебе нужна была свобода. А её у тебя отняли. Тимофей резко сел на край койки. Усмешка исчезла. Он уставился в пол, сжав пальцы так сильно, что руки задрожали. — Я просто хотел, чтобы они перестали, — еле слышно сказал он. Потом вдруг нервно хихикнул, уже без всякой радости: — Чёрт. Вот это у тебя хобби, Женя. Лука выдохнул, как будто только сейчас вспомнил, как дышать. А Евгений отвернулся, чувствуя знакомую тяжесть в груди. Он знал: он сказал ровно столько, сколько нужно. И ни словом больше. *** Дэниэль провёл рукой по лицу, устало, почти театрально, и закатил глаза к серому, мутному небу. — God, I’m so tired of you! — выдохнул он с надрывом. — All right! I’ll lend you the boards! Лев тут же расправил плечи, словно только что выиграл маленькую войну. — Так-то, — хмыкнул он. — И надо было нам мозгоёбку устраивать? Вот поэтому я и не люблю инострашек. Дэниэль резко повернул к нему голову. — I’m sorry, what!? Лев даже не моргнул. — Забей. Показывай. Настя прыснула со смеху и отвернулась, делая вид, что разглядывает забор, хотя плечи её заметно подрагивали. Лариса прикрыла рот ладонью, скрывая усмешку, а Виталий, наоборот, расцвёл, как человек, который искренне рад любому мирному исходу. — Я очень рад, что мы договорились! — сказал он с неподдельным облегчением, почти торжественно. Дэниэль что-то пробормотал себе под нос на английском, явно не предназначенное для перевода, и махнул рукой в сторону сарая. — Come. I’ll show you. But if the roof collapses and you all die — not my fault. — Вот это уже разговор, — одобрительно кивнул Лев. И тут он резко повысил голос, повернувшись в сторону огорода: — Тань! Нам скоро идти! Ответ прилетел не сразу. Где-то между грядками, скрытая высокой ботвой, Татьяна дёрнулась, словно её поймали на чём-то постыдном. Она быстро отбросила из рук то, что держала, — размякшую, тёмную массу гнилых овощей, и вытерла пальцы о штаны. — Иду! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Никто из них не видел, как секунду назад она жадно ела то, от чего у любого другого скрутило бы желудок. Никто не заметил, как её губы были испачканы тёмным соком. Татьяна вышла к ним с натянутой улыбкой, а Лев бросил на неё быстрый, внимательный взгляд — слишком внимательный, но всё же ничего не сказал. Сарай стоял чуть в стороне от дома — с покосившейся крышей и дверью, державшейся на честном слове и одном ржавом гвозде. Он выглядел так, будто его забыли не только люди, но и само время. Дэниэль шёл впереди, сутулясь и пиная камешки, словно ведя их не к стройматериалам, а на казнь. — Welcome to my treasure, — буркнул он, останавливаясь у двери. — Please don’t die inside. — Обнадёжил, — пробормотала Настя, скрестив руки. Дэниэль дёрнул дверь. Та заскрипела протяжно, почти жалобно, как будто сарай возражал против вторжения. Внутри пахло пылью, сыростью и старым деревом — тем самым запахом, от которого сразу вспоминается что-то нехорошее и давно забытое. — Ого, — протянул Виталий, заглядывая внутрь. — Да тут целый склад. И это была правда. Вдоль стен аккуратными, почти подозрительно ровными стопками лежали доски — старые, потемневшие, но крепкие. Между ними — мотки проводов, катушки, какие-то коробки с деталями, металлические прутья, антенны неизвестного назначения, изолента всех возможных цветов и даже радиоприёмник, выглядевший старше половины жителей городка. Лариса прищурилась. — Дэниэль, а ты случаем не готовился к апокалипсису? Он пожал плечами. — I like to be prepared. Пауза. — Also I don’t throw things away. Ever. — Это заметно, — хмыкнул Лев, проходя внутрь и пнув ногой ящик. — Тут можно не только радиостанцию собрать, но и гроб себе сколотить. На выбор, блять. Настя подошла к проводам и ковырнула один ногтем. — А это вообще работает? — Some of it. — Дэниэль неопределённо покрутил рукой в воздухе. — Some of it might explode. Fifty-fifty. — Идеально, — усмехнулся Лев. — Люблю, когда шансы правдивые. Татьяна стояла у входа, чуть поодаль. Она чувствовала странное — доски будто тянули к себе взгляд, словно внутри них было что-то большее, чем просто дерево. Некоторые из них были испещрены мелкими трещинами, похожими на символы. Или царапины? Она моргнула. Нет. Просто усталость. Наверное. — Нам этого хватит? — спросил Виталий, уже мысленно собирая конструкцию. — Провода, доски, крепления… — More than enough. — Дэниэль усмехнулся криво. — If the signal reaches someone — I’ll be impressed. If something answers back — I’ll move out. — Ага, — кивнул Лев. — Поздно съёбываться будет. Лариса провела рукой над одной из досок, не прикасаясь. — Дерево старое, — пробормотала она. — Оно многое слышало. — Не начинай, — тут же отрезал Лев. — Мне хватает голосов в голове без твоих добавок. — А у тебя они есть? — невинно поинтересовалась Настя. — Если бы были — ты бы первая заткнулась, — парировал он. Дэниэль тихо фыркнул. — You people are terrifying, you know that? — Пора было бы привыкнуть, — сказала Лариса с мягкой улыбкой. — Мы тут все особенные. Где-то в глубине сарая что-то негромко стукнуло. Все на секунду замерли. — Это что было? — спросил Виталий. — Probably wood settling, — слишком быстро ответил Дэниэль. — Or rats. Or… something else. — Обожаю варианты «что-то ещё», — мрачно сказал Лев. — Ладно. Грузим. Э К церкви они шли неровной процессией — будто не строительная бригада, а странное паломничество. Доски лежали на плечах, под мышками, волочились по земле, провода тянулись змеями, цепляясь за камни и чужие ноги. Кто-то матерился, кто-то смеялся, кто-то молчал с таким выражением лица, словно уже знал, чем всё это закончится. Церковь возникла. Тёмная, тяжёлая, с облупленной краской и крестом, который давно перестал выглядеть утешающе. Она не казалась местом для связи с небом. Скорее — местом, где небо однажды отвернулось. — Ну что, — протянул Лев, глядя вверх, — полезли к богу в гости без приглашения. — Он атеист, напомню, — сказала Лариса. — Так что мы тут, скорее, к пустоте. — Отлично. Пустота меня устраивает. На крышу лезли осторожно. Лестница скрипела так, будто заранее писала завещание. Первым полез Виталий — с азартом человека, который слишком долго ждал момента, когда его теория наконец станет практикой. — Только не уроните ничего вниз! — крикнул он сверху. — Или уроните. Для науки. Настя фыркнула и полезла следом. — Если я сдохну, я тебя буду преследовать. — Запишу как добровольца, — отозвался Виталий. Кто-то из жителей городка, увидев суету, сначала просто остановился. Потом подошёл ближе. Потом ещё ближе. А потом уже никто не задавал вопросов — люди начали помогать автоматически, как будто их тянуло сюда чем-то невидимым. — А это что вы строите? — спросил пожилой мужчина, подавая доску. — Надежду, — не задумываясь ответила Лариса. — Хуёвую, — уточнил Лев. — Но лучше, чем никакую. На крыше доски легли криво, но уверенно. Кто-то держал, кто-то прибивал, кто-то путался в проводах и ругался так, что эхо разносило мат по всей площади. Металл звенел, дерево стонало, а небо нависало слишком низко, словно подслушивало. — У меня ощущение, что мы делаем что-то запрещённое, — сказала Настя, оглядываясь. — Всё интересное запрещено, — пожал плечами Лев. — Расслабься. Внизу уже собралась небольшая толпа. Кто-то принёс термос с чаем, кто-то — стул, кто-то просто стоял и смотрел, будто это было представление, которое нельзя пропустить. Шёпот перекатывался от одного к другому: — А вдруг получится? — А если ответят? — А если не стоило? — Откуда вообще в этом городке берётся электричество, что нужно для радиостанции? Когда антенну наконец подняли и закрепили, наступила тишина. Странная, неестественная — даже ветер, казалось, решил взять паузу. Виталий вытер руки о штаны. — Ну вот, — сказал он, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Теперь либо мы кого-то услышим, — он усмехнулся, — …либо что-то услышит нас. Лариса посмотрела на крест, на антенну рядом с ним, и тихо добавила: — Иногда это одно и то же. Лев сплюнул с крыши. — Ладно. Если нас сейчас ебанёт — прошу записать, что я был против. Момент истины подкрался не торжественно, не с фанфарами — а вязко, как холодный туман. Небо над церковью потемнело быстрее, чем должно было, будто вечер решил не ждать положенного часа. Антенна на крыше стояла, вытянувшись к пустоте, как рука утопающего. Лев сидел на корточках возле самодельного пульта. Пальцы в грязи, в занозах, в изоленте. Он крутил ручку настройки медленно, упрямо, будто хотел выжать из эфира хоть один вздох. Ш-ш-ш-ш. Только шипение. Ровное. Мёртвое. — Ну же… — пробормотал он сквозь зубы. — Давай. Виталий замер рядом, не дыша. Лариса стояла чуть в стороне, прижав к груди руки, словно защищая нечто хрупкое и невидимое. Настя кусала губу, глядя на тёмную линию леса за домами. Ш-ш-ш-ш. Ничего. Ни голоса. Ни щелчка. Ни искажения. Пустота отвечала пустотой. — Лев, хватит, — тихо сказала Лариса. — Уже скоро стемнеет. Он не отреагировал. Повернул ручку ещё на миллиметр. — Тихо! Ш-ш-ш-ш. — Лев! — повысила голос Татьяна. — Это бесполезно! — Дайте мне время! — рявкнул он, не оборачиваясь. Антенна скрипнула под порывом ветра, будто нервничала вместе с ними. — We could die! — выкрикнул Дэниэль снизу, задрав голову. — This is not the plan! Лев сжал челюсть так, что хрустнули зубы. — Да заткнись ты. И тут снизу раздался другой голос. Спокойный. Усталый. Слишком знакомый. — Что тут происходит? Все одновременно посмотрели вниз. Валентин стоял внизу, в своём халате, который здесь смотрелся особенно неуместно. Его взгляд был направлен вверх — не злой, не испуганный. Разочарованный. — Блять, — выдохнул Лев. Валентин медленно поднял голову ещё выше, к антенне, к проводам, к людям на крыше. — Кажется, — сказал он ровно, — я просил не пытаться проворачивать такое. Тишина стала ещё гуще. Даже шипение в динамике словно притихло, будто эфир тоже решил не вмешиваться. Виталий открыл рот, но не нашёл слов. Лариса опустила глаза. Настя вдруг почувствовала, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника — не страх. Стыд. Лев медленно встал. — Ничего не вышло, — бросил он резко. — Доволен? Валентин не ответил сразу. Он смотрел не на Льва — на антенну. Долго. Слишком долго. — Причём тут «доволен»? — жёстко продолжил Валентин. — Ты подверг всех опасности, Лев. — Опасности? — переспросил Лев, усмехнувшись криво. — Мы тут живём в опасности. Каждый день. Каждую ночь. — Это не оправдание, — отрезал Валентин. — Ты взял на себя право решать за всех. Виталий нервно сглотнул. — Валя, мы просто хотели попробовать. Если бы вышло— — Если бы, — перебил Валентин. — Если бы что-то вышло — ты бы не задавался вопросом, какой ценой. Лариса шагнула вперёд, голос её дрогнул, но не сорвался: — Мы чувствовали, что это важно. Что нас звали. Валентин посмотрел на неё долго. Очень внимательно. — Зов — не всегда просьба, Лариса, — тихо сказал он. — Иногда это приманка. Настя сжала кулаки. — А сидеть и ничего не делать — это, по-твоему, безопасно?! — Нет, — спокойно ответил он. — Но делать что попало — ещё хуже. И, кажется, мы это уже обсуждали. Лев резко дёрнул провод, и динамик зашипел громче, будто вспыхнул от злости. — Хватит читать лекции! — рявкнул он. — Мы все и так по уши в дерьме! — Именно, — кивнул Валентин. — Поэтому нельзя добавлять туда ещё и гордыню. Это слово повисло между ними, как приговор. Лев открыл рот — и закрыл. Впервые за долгое время ему нечего было сказать. — Спускайтесь, — продолжил Валентин. — Пока не стемнело окончательно. Он помолчал и добавил, уже тише: — Пока вас ещё отпускают. — Нет, блять, погоди, — рявкнул он. — А что я ещё должен делать?! Валентин сжал губы, собираясь ответить, но Лев не дал ему ни секунды. — Две недели было спокойно, — продолжал он, голос сорвался на хрип. — Две, мать их, недели! Ни тварей, ни знаков, ни ночных визитов. Мы уже начали верить, что это затишье. Он резко указал рукой в сторону Татьяны. — Теперь нет! Таня беременна. Будучи бесплодной! И ты это знаешь! Слова повисли в воздухе, как гул после взрыва. Валентин замер. — Что? — тихо переспросил он. Он посмотрел на Татьяну. В его взгляде не было гнева — только чистое, неподдельное замешательство, почти страх. Татьяна стояла, обхватив себя руками, будто пыталась удержать что-то внутри. Она не отвела глаз. — Это правда? — спросил Валентин, уже тише. Она кивнула. Едва заметно. — Да, — прошептала она. — Сначала думала, что это ошибка. Потом — что это шутка этого места. Валентин провёл языком по губам, словно они внезапно пересохли. — Ты же говорила, — начал он и осёкся. — Врачи говорили… — Говорили, что я не могу, — закончила за него Татьяна. — Никогда. Тишина накрыла крышу. Даже ветер притих, будто не хотел мешать. Лев резко выдохнул и снова посмотрел на Валентина. — По-твоему, — сказал он уже не крича, но от этого ещё страшнее, — я должен просто сидеть и ничего не делать? Он ткнул себя пальцем в грудь. — Я переживаю за свою женщину! Каждый день. Каждую ночь. Я смотрю, как здесь люди сходят с ума, как умирают, как с ними что-то делают, и ты предлагаешь мне — что? Молиться? Ждать? Валентин опустил взгляд. Его плечи будто стали тяжелее. — Я не говорил «ничего не делать», — наконец произнёс он. — Я говорил — не так. — А как «так»?! — почти выкрикнул Лев. — Расскажи мне, Валя. Ты же умный. Ты же хирург. Ты же знаешь, как спасать жизни. Он усмехнулся, горько, без радости. — Или тут, по-твоему, уже нечего спасать? Валентин медленно поднял глаза. В них было не осуждение — усталость человека, который слишком много раз видел, к чему приводит отчаянная самоуверенность. — Я боюсь, — честно сказал он. — Потому что такие вещи, — он кивнул на антенну, на провода, на церковь, — никогда не начинаются с ответа. Они начинаются с цены. Татьяна вздрогнула и инстинктивно положила ладонь на живот. Лев заметил это. И его ярость на секунду треснула, обнажив страх — настоящий, живой, почти детский. — Я уже плачу эту цену, — тихо сказал он. — Мы все платим. Валентин сделал шаг вперёд. Осторожно, словно каждое движение могло что-то сломать — или запустить. — Как вы поняли, что она беременна? — спросил он. Голос был ровный, профессиональный. Но под этой ровностью скрывалось напряжение — то самое, которое появляется, когда врач понимает: ответ ему не понравится. Татьяна сглотнула. Ветер дёрнул её волосы, и она машинально подтянула куртку, будто пытаясь закрыться не от холода — от взгляда. — Утром меня стошнило от овощей, — сказала она. — Просто от вида. Запах. Меня вывернуло сразу. Валентин нахмурился. — Токсикоз сам по себе ничего не доказывает. — Я знаю, — тихо ответила Татьяна. — Я бы не сказала, если бы это было только это. Лариса шагнула ближе. В её глазах не было сомнений — только странная, пугающе спокойная уверенность. — А потом я почувствовала ребёнка, — сказала она. Слова прозвучали слишком просто. Слишком буднично. Настя резко вскинула голову. — Почувствовала как? Лариса не сразу ответила. Она медленно провела ладонью в воздухе, словно вспоминая ощущение. — Не толчок. Не движение. — Она покачала головой. — Это было как присутствие. Тёплое. Как если бы кто-то очень маленький… прятался. Валентин смотрел на неё пристально. Долго. Достатояно долго для человека, который не верит. — Хм, — произнёс он наконец. Это короткое слово прозвучало хуже любого крика. — «Хм» — это что значит? — резко спросил Лев. Валентин не отводил взгляда от Татьяны. — Это значит, — сказал он медленно, подбирая слова, — что ни один из этих признаков… он сделал паузу, — …не является медицинским доказательством. — Но, — добавил он почти сразу, — и игнорировать их я тоже не могу. Ветер усилился. Антенна негромко заскрипела, будто поддерживая разговор. — В этом месте, — продолжил Валентин, — тело часто лжёт. Но ещё чаще — говорит правду слишком рано. Он посмотрел на Льва. — И если ты прав, — голос стал ниже, — если она действительно беременна… Он замолчал. — То это не чудо, — закончила за него Лариса. — И не наказание. — А вопрос, — мрачно добавил Лев. — чьё это решение. Татьяна невольно прижала ладонь к животу. Валентин медленно выдохнул, словно собирая в себе остатки хладнокровия. — В любом случае, — начал он ровно, — единственный способ проверить наверняка — это сделать УЗИ. Он развёл руками. — Но у нас нет нужного прибора. Эта фраза повисла между ними, тяжёлая, окончательная. Как приговор без апелляции. Лев усмехнулся, но в этой усмешке не было юмора. — И что предлагаешь? Валентин посмотрел ему прямо в глаза. Впервые — без уклончивости. — Тебе это не понравится, — сказал он. — Но ждать. По-другому никак. — Ждать, — повторил Лев глухо. — Здесь? — Да, — кивнул Валентин. — Здесь. Татьяна вздрогнула. Лариса напряглась, будто ожидала удара. — Тошнота может быть по любой причине, — продолжил Валентин, уже профессиональным тоном, будто читая список симптомов. — Отравление. Испорченные продукты. Вода. Стресс. Нервное истощение. Психосоматика. Он сделал короткую паузу. — Или воздействие этого места. — Городка, — тихо сказала Настя. Валентин бросил на неё быстрый взгляд. — В том числе, — подтвердил он. — Здесь всё искажено. Реакции тела не всегда означают то, что мы привыкли думать. Лариса нахмурилась. — Ты хочешь сказать, что я ошиблась? — Я хочу сказать, — осторожно ответил Валентин, — что городок умеет вводить в заблуждение. Особенно тех, кто чувствует больше, чем остальные. Лариса сжала губы. Это было не обвинение — но звучало почти как предупреждение. — То есть, — медленно произнёс Лев, — ты предлагаешь нам сидеть и смотреть, как это… он махнул рукой в сторону Татьяны, — …развивается? Или не развивается? — Я предлагаю не делать резких шагов, — твёрдо сказал Валентин. — Не звать то, что может откликнуться. Не провоцировать. Не принимать желаемое за действительное. Он посмотрел на антенну. Та молчала. — Потому что если это не ребёнок, — добавил он тихо, — то вы сами знаете, чем это может оказаться. Тишина стала вязкой. Разочарование медленно просачивалось в каждого, как холод через одежду. Татьяна опустила глаза. — А если это всё-таки он? — спросила она почти шёпотом. Валентин не ответил сразу. — Тогда, — сказал он наконец, — нам придётся признать, что здесь больше нет «невозможного». Он посмотрел на Льва. — И что ждать — всё равно единственное, что у нас есть. Лев отвернулся. Его пальцы сжались в кулаки. — Ненавижу это место, — пробормотал он. — Оно всегда заставляет ждать. Валентин сделал шаг к Татьяне. — Татьяна, — произнёс он негромко, но отчётливо, — позволишь живот ощупать? Хотя бы так попытаюсь понять. Татьяна замерла. Руки её инстинктивно легли на живот — жест был слишком быстрым, слишком защитным. Лев тут же напрягся. — Может, не при всех хотя бы? — резко сказал он, бросив взгляд на Настю, Виталия и Дэниэля. — Это вообще-то не спектакль. Валентин даже не повернулся к нему. — Времени нет, — ответил он сухо. — Скоро стемнеет. Как будто этого было достаточно, чтобы любые возражения потеряли смысл. Он медленно повернул голову к Ларисе. — Можешь пощупать? Лариса вздрогнула, словно её окликнули из сна. — Но… — она растерянно развела руками. — Я же не знаю. Я не врач. — Знаешь, — перебил Валентин. — Не как врач. Как человек, который чувствует. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии сквозила усталость — не телесная, а та, что появляется, когда слишком долго живёшь среди невозможного. — Смотри, — продолжил он, обращаясь уже ко всем, но взгляд его оставался на Ларисе. — На ранних сроках ничего «твёрдого» быть не должно. Если это обычная реакция организма — вздутие, спазм, напряжение мышц — живот будет реагировать хаотично: то мягкий, то каменеет от боли или страха. Он сделал паузу. — А если внутри есть что-то оформляющееся, — он с трудом подобрал слово, — ты почувствуешь не размер. А плотность. Несоответствие. Как будто тело знает больше, чем разум. Лариса сглотнула. — Это не точный метод, — добавил Валентин тише. — Но иногда тело говорит правду раньше приборов. Он опустил взгляд на свои обрубки рук, скрытые под тканью халата. — Сама знаешь, — сказал он почти с горькой иронией, — я без кистей. И это сейчас делает меня самым бесполезным врачом в этом городе. Настя нервно хмыкнула, но тут же замолчала, когда Лев метнул в неё взгляд. Татьяна медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Только быстро. Лариса подошла неуверенно, словно к чему-то запретному. Она замерла перед Татьяной, не решаясь коснуться. — Если почувствуешь что-то странное, — тихо сказал Валентин, — не интерпретируй. Просто скажи. Лариса осторожно положила ладонь на живот Татьяны. На мгновение ничего не произошло. А потом её пальцы напряглись. — Я… — она замолчала, нахмурилась. — Это странно. Лев сделал шаг вперёд. — Что именно? Лариса медленно убрала руку, словно обжёгшись. — Там не пусто, — сказала она. — Но и не так, как должно быть. Валентин закрыл глаза. — Вот этого я и боялся, — прошептал он. Сухие листья закружились у ног, и один из них прилип к ботинку Льва. Он раздражённо стряхнул его, вскидывая голову. Вокруг стояли слишком тихо. Лариса отступила на шаг, прижимая руки к груди, словно стараясь удержать в себе то, что только что почувствовала. Лицо Татьяны побледнело, губы сжались в тонкую линию. Валентин смотрел не на них — он смотрел в пустоту, туда, где между церковной стеной и землёй тянулась тень, не совпадавшая с углом падения света. Лев это заметил. — В чём дело? — спросил он. Голос прозвучал жёстко, с нажимом, почти как команда. Он не любил, когда от него что-то скрывали. Особенно сейчас. Никто не ответил сразу. — Я спросил, — повторил он, делая шаг вперёд. — Что вы увидели? Что почувствовали? Лариса подняла на него взгляд. В её глазах не было привычной эксцентричной уверенности — только тревога, вязкая и тёмная. — Это не просто беременность, — сказала она наконец. — И не её отсутствие. Лев стиснул челюсть. — Говори нормально. — Нормально тут уже не получится, — вмешался Валентин. Его голос был хриплым, как будто он давно не говорил вслух. — То, что внутри Татьяны не ведёт себя как человек. Татьяна резко выдохнула. — Прекратите говорить так, будто меня здесь нет! Лев повернулся к ней мгновенно. — Таня, — сказал он ниже, но в этом тоне слышалась угроза всему миру, а не ей. — Если они несут хуйню — я их заткну. Если нет… — он перевёл взгляд обратно. — Я должен знать. Настя нервно рассмеялась. — Отлично, просто отлично. Город, монстры, гости… теперь ещё и не-люди внутри людей. Чего дальше ждать? Рогов? — Не шути, — резко оборвал её Валентин. — Здесь нет места юмору. — Тогда объясни! — Лев повысил голос. — Потому что я вижу: вы что-то знаете. И мне это не нравится. Лариса сделала ещё шаг назад, словно тень у её ног потянулась за ней. — Когда я коснулась, — начала она, — было ощущение отклика. Не движения. Не толчка. А внимания. Будто что-то внутри поняло, что его нашли. Лев медленно сжал кулаки. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем, — ответила она. — И это «что-то» не боится. В этот момент с крыши церкви раздался глухой треск — будто кто-то прошёлся по старым доскам. Все вздрогнули. Дэниэль выругался по-грузински, перекрестившись машинально. — That’s not funny… not funny at all… Лев поднял голову, всматриваясь в темнеющее небо, потом снова посмотрел на Валентина. — И что ты предлагаешь? — спросил он с холодной яростью. — Сказать мне, что я должен просто ждать, пока эта хрень оформится? Валентин выдержал его взгляд. — Как и говорил, предлагаю не делать резких шагов, — сказал он. — Потому что если ты прав, и это связано с городом, агрессия только ускорит процесс. Лев усмехнулся — коротко, зло. — Тогда молитесь, — бросил он. — Потому что если это причинит ей боль, я первым ускорю конец. Чей — пока не знаю. — Можешь подумать над этим дома, — произнёс он, глядя прямо на Льва. — А сейчас надо идти. Если не хотите стать кормом для гостей. Последнее слово он выделил особенно. Не как угрозу — как констатацию факта. Лев стоял неподвижно. Его плечи были напряжены, шея налита злостью. Он смотрел на Валентина так, будто ещё секунду назад был готов продолжать спор до крови — но город напомнил о себе. Солнце уже клонилось, свет становился густым, жёлто-ржавым, как старое стекло. — Блять, — выдохнул он сквозь зубы, отводя взгляд. — Конечно. Как всегда. Самое важное — и по домам. Он резко развернулся к Татьяне. — Пойдём. Она кивнула не сразу. — Таня, — тихо сказала Лариса. — Если что-то почувствуешь странное. Не молчи. — Тут всё странное, — устало ответила Татьяна и всё же позволила Льву взять себя за запястье. Настя фыркнула, закидывая рюкзак на плечо. — Ну супер. Ещё один охуенный день в аду. Пойду, закрою окна, а то вдруг кто-нибудь решит познакомиться поближе. Она ушла первой — быстро, почти бегом, не оглядываясь. За ней потянулся Виталий, бормоча что-то себе под нос про «несовпадения», «аномалии» и «невероятный случай», будто пытался спрятаться за словами от страха. Дэниэль задержался на секунду, посмотрел на церковь, на крышу, где ещё недавно стояла их несбывшаяся надежда. — This place hates hope, — пробормотал он. — Really hates it. Никто не ответил. Он пожал плечами и ушёл следом. Лариса осталась почти последней. Она провела ладонью по холодному камню церковной стены, будто прощаясь, и тихо прошептала: — Если это знак, пусть он будет милостив. Ответа не последовало. Валентин смотрел, как жители расходятся по домам: кто быстрее, кто медленнее, но все — с одинаковым, глубинным страхом в походке. Когда последний силуэт исчез за поворотом, он остался один. Солнце коснулось горизонта. — Плохо дело… — сказал он пустоте. Город закрывался на ночь. *** Сергей вошёл в палату, громко хлопнув дверью, и на секунду просто остановился, переводя дыхание. Земля всё ещё была под ногтями, на сандалях, в складках одежды. Он выглядел так, будто только что выбрался из могилы, которую сам себе и копал. — Ну, шахтёр, ну как? — лениво спросил Лука, не поднимая глаз от стола. — Нашёл золотую шахту? Сергей фыркнул. — Очень смешно, блять. Этот ебаный провод всё идёт и идёт вниз. Такое ощущение, что он тянется прямо в ад. Или из него. Евгений, сидевший на краю койки, внимательно посмотрел на Сергея — слишком внимательно, как умел только он. — Выглядишь уставшим, — сказал он тихо, почти сочувственно. — Да неужели, — буркнул Сергей и провёл ладонью по лицу, оставив грязную полосу. Потом прищурился, оглядывая комнату. — А чё ты домой не пошёл, Лука? Дэнни так забудет, как ты выгля… — он споткнулся, — выглядишь. Лука наконец поднял голову. Уголок его рта дёрнулся. — Он привык, что у меня много работы. — Ага, — Сергей хмыкнул. — Повезло мужику. Любовь на расстоянии вытянутых нервов. Тимофей, до этого раскачивавшийся на стуле, вдруг оживился. Его тревожная усмешка стала шире, глаза блеснули странным, неуместным весельем. — А его работа — это мы, хи-хи, — сказал он, растягивая слова, будто смакуя их. В комнате стало неловко. Не страшно — именно неловко, как бывает, когда кто-то слишком громко говорит правду, которую вслух не произносят. Сергей медленно повернул голову и посмотрел на Тимофея. Взгляд был тяжёлым, недоверчивым, с тем самым прищуром, которым обычно оценивают подозрительный кусок мяса. — Ты сейчас пошутил, — сказал он. Не спросил. Утвердил. Тимофей хихикнул, но смех вышел тонким, нервным. Он пожал плечами. — А если нет? Лука резко кашлянул, будто подавился воздухом. — Тимофей, — предупредил он, — давай без этого. Евгений опустил глаза. На его лице мелькнуло что-то странное — то ли тень, то ли понимание, от которого хотелось отвернуться. — Тут у всех своеобразное чувство юмора, — тихо сказал он, как будто оправдывая не только Тимофея, но и саму клинику, и город за её стенами. Сергей хмыкнул и тяжело опустился на стул. — Блять, — выдохнул он. — Я, значит, копаю неизвестно куда, а тут ещё вы со своими хи-хи. Охуенное место. Где-то за стеной скрипнула труба. Или кто-то прошёл. Или просто показалось. Тимофей снова улыбнулся — широко, неловко, чуть слишком долго. — Зато не скучно, — сказал он. И почему-то от этой фразы стало совсем не смешно. Дверь клиники скрипнула так, будто ей было больно открываться ночью. Холодный воздух ворвался внутрь вместе с тенью, вытянувшейся по полу, — и только потом появился сам Валентин. Он шёл медленно, тяжело, будто каждый шаг приходилось вымаливать у собственного тела. Лицо — серое, уставшее, без привычной мягкости. Глаза смотрели не на людей, а сквозь них, как если бы он уже видел что-то, от чего невозможно отвести взгляд. В палате сидели все: Сергей развалился на стуле, Лука стоял у стола, Евгений — у стены, чуть в стороне, а Тимофей покачивался на стуле, болтая ногами и что-то тихо насвистывая себе под нос. — Здорова, ещё раз, — первым подал голос Сергей, хрипло, без особого энтузиазма. — Ты чё-то долго. Ещё бы чуть-чуть — и на гостей наткнулся бы. За окном ночь уже. Он кивнул в сторону окна, за которым действительно сгущалась тьма — плотная, вязкая, будто кто-то налил чёрной краски прямо в воздух. Валентин не ответил. Он прошёл дальше, остановился посреди палаты. Его молчание повисло между ними тяжёлым комом, от которого стало неловко даже Тимофею — тот перестал раскачиваться. — Опа, — Сергей сразу насторожился и выпрямился. — Значит, что-то серьёзное. Выкладывай, Валя. Валентин медленно поднял взгляд. На секунду показалось, что он сейчас скажет что-то совсем другое. Про смерть. Про ошибку. Про то, что времени осталось меньше, чем они думают. — Татьяна беременна, — сказал он глухо. Тишина ударила сильнее крика. Лука замер, будто слова физически придавили его к месту. Он моргнул один раз, второй — как врач, который уже знает диагноз, но отказывается его принимать. — Что? — выдохнул он. — Это ты уверен? Евгений резко втянул воздух. Его плечи напряглись, кошачьи зрачки едва заметно сузились. — Беременна — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. Тимофей расплылся в улыбке — не радостной, а странной, ломаной. — О-о-о… — протянул он. — Вот это поворот. Городок шутит всё изящнее, хи-хи… — Заткнись, — резко бросил Лука, не глядя на него. Сергей сидел молча пару секунд, переваривая услышанное. Потом хмыкнул — сухо, без смеха. — Весело, хули, — сказал он наконец. — Лев папаша. Даже звучит как долбоебизм. Никто не засмеялся. Даже Сергей сам. Валентин опустил глаза. В этой тишине вдруг стало ясно: это не новость. Это приговор, завернутый в плоть. — Господи… — прошептал он. — Только не это. Валентин всё ещё стоял посреди комнаты, не двигаясь. Его плечи были опущены, спина — чуть согнута, словно он нёс на себе не новость, а камень. — Вот только… — он замолчал, подбирая слова, и это молчание было хуже любых слов. — Вот только я не уверен, что это вообще ребёнок. Секунду никто не понял смысл фразы. А потом она дошла. — А что, блять? — вырвалось у Сергея резко, слишком громко. Он даже приподнялся со стула. — Ты сейчас серьёзно? Лука медленно выпрямился. Лицо у него стало пустым — профессиональным, как у врача перед тяжёлым случаем. — Валентин, — осторожно начал он. — Объясни. Валентин кивнул, будто ждал этого вопроса. — Симптомы не сходятся, — сказал он тихо. — Плюс… — он сглотнул. — Я, точнее Лариса , ничего не почувствовала. Ни напряжения матки, ни изменений, которые бывают даже на ранних сроках. Евгений медленно поднял голову. — Городок, — сказал он почти шёпотом. — Он любит подмены. Тимофей вдруг хихикнул — коротко, нервно, сразу же прикрыв рот ладонью. — Ну, — пробормотал он. — Зато сюрприз. Некоторые рожают детей, некоторые — проблемы. Хи-хи… Сергей резко обернулся к нему. — Ещё раз хихикнешь — я тебе окно открою и выкину, — сказал он без злости, но так, что Тимофей мгновенно замолчал. Лука провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, — медленно проговорил он, — что это может быть как с другими аномалиями? Не человеческое? — Я думаю, — ответил Валентин, — что если это и жизнь, то не та, к которой мы готовы. Сергей сел обратно, уставился в пол. — Охуенно, — выдохнул он. — Просто охуенно. Мало нам гостей, дыр в животах и проводов под землёй… Теперь ещё и это. Он поднял взгляд. — И, главное, сказать ей мы это не можем, да? Валентин покачал головой. — Пока нет. Евгений обхватил себя руками, будто снова замёрз. — Наша Таня громко плачет… — протянул Тимофей тоненько, почти певуче. — Хи-хи Сергей сверлил его взглядом. Так смотрят не люди — так смотрят перед тем, как ударить. — Блять, — сказал он глухо. — Ну ты и ебанутый. Тимофей расплылся в широкой, тревожной улыбке, словно комплимент услышал. Его плечи чуть дёрнулись, он едва сдерживал смех. — Ну а что? — пожал он плечами. — Детство же. Стихотворения. Успокаивает. Лука резко выпрямился. — Тимофей, — сказал он жёстче, чем обычно. — Не сейчас. — Тише, Танечка, не плачь, — продолжил тот, уже шёпотом, наклоняя голову набок. — Не утонет в речке мяч! Он хихикнул. Звук был сухой, нервный, будто из горла вырвался, не спросив разрешения. Валентин отвернулся к стене. Его плечи дрогнули — не от смеха. От усталости. От бессилия. От того, что даже детская рифма здесь звучала как проклятие. Евгений сжал пальцы на краю койки. Его кошачьи зрачки едва заметно сузились. — Перестань, — сказал он тихо. Но в этом «тихо» было больше угрозы, чем в крике. Тимофей посмотрел на него внимательно, почти с интересом. — А что? — спросил он искренне. — Разве не ирония? Городок же любит иронию. Любит брать что-то светлое и проверять, как долго оно не сломается. Сергей резко встал. — Ещё одно слово — и я проверю, как быстро ты бегаешь, — процедил он. — Несмотря на ночь и гостей. Лука встал между ними, устало подняв руки. — Хватит, — сказал он. — Всем тяжело. Всем страшно. Но мы не будем превращать это в цирк. Тимофей пожал плечами и вдруг замолчал. Улыбка с его лица не исчезла — она просто застыла, стала тоньше, натянутее. — Ладно, — сказал он почти обиженно. — Я просто хотел разрядить обстановку. — Разрядил, — буркнул Сергей. — Как электричеством по яйцам. Никто не засмеялся. За окном ночь окончательно вступила в свои права. А где-то далеко, в доме, Татьяна ещё не знала, что стала не просто женщиной с внезапной беременностью. А загадкой. И детская считалка больше не казалась безобидной. *** Тишина в доме не успокаивала, она прижимала к полу, как ладонь к горлу. Татьяна стояла посреди кухни и тяжело дышала. Голод вернулся внезапно — не как желание поесть, а как приказ. Он поднялся изнутри, скрутил живот, прошёлся по позвоночнику ледяной волной. Не слабость, не тошнота — тяга. Грязная. Стыдная. Ненормальная. Она уже знала, чего хочет. — Нет, — прошептала она сама себе, но ноги уже двигались. Холодильник скрипнул, когда она открыла дверцу. Свет внутри вспыхнул резко, почти больно. Полки были пустыми. Аккуратно разложенные нормальные продукты вызывали только отвращение — от одного вида свежего, живого, её мутило. И тогда она увидела его. На самой нижней полке, будто забытый или специально оставленный — один-единственный овощ. Мягкий. Потемневший. С тёмными влажными пятнами гнили. Запах ударил в нос — кислый, сладковатый, неправильный. Желудок сжался от удовольствия. — Господи, — Татьяна закрыла глаза, пальцы дрожали, когда она брала его. Он был тёплым. Слишком тёплым для холодильника. Она поднесла его к губам — и замерла. Последний шанс остановиться. В голове вспыхнуло лицо Ларисы. Валентина. Льва. Но голод был сильнее. Она вгрызлась. Мякоть лопнула во рту. Сок — мутный, густой — потёк по языку. Запах стал вкусом. Её передёрнуло и она застонала. Это было невыносимо вкусно. Татьяна ела жадно, почти яростно. Кусала, не прожёвывая толком, пачкая губы, подбородок. Пальцы скользили, мяли гниль, ногти впивались в мягкую плоть. Она тяжело дышала, будто после бега или секса, будто делала что-то запретное и долгожданное. Где-то внутри, под рёбрами, что-то довольно шевельнулось. Она замерла. И в этот момент за спиной раздался голос. Грубый. Резкий. — Ты чего, блять? Татьяна вздрогнула так, что овощ выскользнул из рук и с глухим шлепком упал на пол. Лев стоял в дверном проёме кухни. В одних штанах, растрёпанный, с усталостью и злостью на лице. Его взгляд скользнул от её лица к полу. К раздавленной гнили. К грязным пальцам. К испачканным губам. Его лицо медленно менялось. — Таня? — уже тише. Она обернулась. Глаза расширены, дыхание сбито. В них было что-то чужое — не страх, не вина, а стыд, смешанный с голодом, который ещё не отпустил. — Я… — голос сорвался. — Я не знаю. Лев шагнул ближе. — Ты жрала это? — спросил он глухо, и в этом голосе появилась злость, перемешанная с паникой. Татьяна медленно кивнула. — Я не могла остановиться, — прошептала она. — Мне казалось если не съем — будет хуже. Он стиснул зубы, провёл рукой по лицу. — Блять, — выдохнул он. — Блять, блять, блять! Он посмотрел на неё — не как на сумасшедшую. Как на что-то хрупкое и опасное одновременно. — Скажи мне честно, — сказал он жёстко, подходя вплотную. — Ты чувствуешь это внутри? Татьяна положила ладонь на живот. Очень медленно. — Да, — сказала она. — И оно… голодное. — Может попросить Луку вырезать это? Татьяна вздрогнула так, будто её ударили. — Что? — её голос был хриплым, надломленным. — Т-ты сейчас серьёзно? Лев не сразу ответил. Он смотрел не на неё — на её живот. Взгляд был жёсткий, напряжённый, полный ужаса, который он изо всех сил пытался спрятать за злостью. — Я не знаю, что это, Таня, — сказал он наконец. — И мне плевать, как это назвать. Ребёнок, тварь, шутка этого ебаного городка. Я не хочу, чтобы оно тебя убило. Она отступила на шаг, прижав ладони к животу, словно защищая — или удерживая. — Ты говоришь так, будто… — она задыхалась, слова путались. — Будто я инкубатор для чего-то грязного. — А разве не так выглядит?! — сорвался Лев. — Ты жрёшь гниль! У тебя взгляд чужой! Ты сама сказала — оно голодное! Он шагнул к ней, но остановился, будто упёрся в невидимую стену. — Я боюсь, — выдохнул он уже тише, и злость осела, обнажив страх. — Я, блять, впервые за долгое время реально боюсь. Татьяна покачала головой. Слёзы скатывались по щекам, оставляя горячие дорожки. — Лука не сможет, — прошептала она. — А если оно не даст себя вырезать? Она всхлипнула. — А если это убьёт меня быстрее? Лев сжал кулаки. — А если не вырезать — оно родится? — сказал он жёстко. — Ты понимаешь, что тогда? Ты понимаешь, что может выйти из тебя ночью, когда мы уснём? В этот момент Татьяна вскрикнула и согнулась. Не от боли — от ощущения. Внутри что-то резко шевельнулось. Не пинком — скольжением. Как будто кто-то повернулся, услышав разговор. Она зажала рот рукой. — Оно, — прошептала она в ладонь. — Оно реагирует. Лев отшатнулся. — Блять! — выдавил он. — Оно нас слышит. Несколько секунд они стояли молча, смотря друг на друга, как два человека, запертых в доме с чем-то третьим. — Я не хочу, чтобы ты решал это за меня, — сказала Татьяна сквозь слёзы. — Но я тоже боюсь. Я не чувствую в себе жизнь. Я чувствую пустоту, которая ест. Она подняла на него взгляд. — Если мы попросим Луку, — голос дрожал. — И если он скажет, что нельзя, ты сможешь принять это? Лев долго молчал. Потом медленно подошёл и положил ладонь поверх её рук — на живот. Тепло было странным. Не её. — Я приму только одно, — сказал он тихо, почти угрожающе. — Ты должна остаться живой. Всё остальное — вторично. После паузы, добавил: — Я же тебя люблю, Татьяна. Он сказал это тихо. Почти шёпотом. Без бравады, привычной грубости. Как признание, которое может не пережить ночи. Татьяна подняла на него глаза. В них было всё сразу — страх, боль, стыд и отчаяние. — Тогда почему ты говоришь о том, чтобы, — её голос сорвался. — Чтобы меня резали, Лев? Он стиснул зубы, резко втянул воздух. — Потому что любовь — это не красивые слова, — сказал он хрипло. — Это когда ты готов быть последним ублюдком на свете, лишь бы ты дожила до утра. Он провёл ладонью по её щеке, стирая слёзы. Рука дрожала. — Я не знаю, как правильно, — продолжил он. — Я не герой. Я не Валентин с его принципами и не Лука с надеждой, что всё можно починить. Я умею только одно — защищать. Даже если для этого меня потом будут ненавидеть. Татьяна всхлипнула и шагнула ближе, уткнувшись лбом ему в грудь. Его сердце билось быстро, неровно. — Мне страшно, — прошептала она. — Я боюсь за себя и за то, что внутри. Я не чувствую к нему любви. Только голод. И пустоту. Лев обнял её крепко, почти больно, будто боялся, что если ослабит хватку — она исчезнет. — Значит, любить буду я за двоих, — сказал он глухо. — Тебя — точно. А остальное, — он замолчал, подбирая слова. — Остальное мы переживём. Или не переживём. Но вместе. Она медленно положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. — Обещай, — сказала она сквозь слёзы. — Что если это сделает меня чужой, ты не отвернёшься. Лев прижался лбом к её волосам. — Я отвернусь только тогда, когда меня закопают, — ответил он. — И то — не факт. В этот момент внутри неё снова что-то шевельнулось. Почти ласково. Татьяна вздрогнула. — Оно слушает, — прошептала она. Его взгляд стал тяжёлым, холодным. — Пусть слушает, — сказал он. — Я не с ним разговариваю. Я с тобой. Лев ещё какое-то время держал её в объятиях, не разжимая рук, будто проверяя — она здесь. Его дыхание постепенно выравнивалось, но взгляд оставался настороженным, цепким, как у зверя, который знает: ночь только начинается. Он медленно отстранился, не выпуская её совсем, лишь настолько, чтобы заглянуть в лицо. — А теперь пойдём спать, — сказал он тихо, но так, что в этом «пойдём» не было выбора, только забота и страх, сцепленные вместе. — И, пожалуйста, постарайся не есть гниль. Последние слова он произнёс почти виновато, словно просил не о невозможном, а о чём-то слишком хрупком. Лев опустил взгляд. На полу лежал сплющенный овощ. Раздавленный, тёмный. Он выглядел мерзко — как след преступления, которое нельзя отмыть. От него тянуло сладковато-гнилым запахом, и Льву показалось, что этот запах движется, медленно расползаясь по кухне. Он пнул овощ носком, с силой, почти со злостью. Тот отлетел к стене и распался окончательно. — Сука, — процедил он сквозь зубы. — Даже смотреть на это не могу. Татьяна проследила за движением его ноги. В животе снова кольнуло — не болью, а недовольством. Тонким, раздражающим. Как будто кто-то внутри возмутился. Она сглотнула. — Я постараюсь, — сказала она тихо. — Честно. Ради тебя. Она подняла на него глаза, полные страха и усталости. — Если вдруг ночью со мной будет что-то не так, разбуди меня. Не оставляй одну. — Я и не собираюсь спать, — буркнул он. — Так, глаза прикрою. Для вида. Он коснулся губами её виска. Будто она стала чем-то, что можно разбить одним неосторожным движением. — Если что-то пойдёт не так, — добавил он глухо, — я рядом. Всегда. Татьяна кивнула и позволила увести себя из кухни. Свет погас. Но запах гнили ещё долго висел в воздухе, будто не хотел уходить. *** Ему не спалось. Сон не шёл, сколько бы он ни закрывал глаза. А потом пришёл шёпот. Не снаружи. Внутри. Сначала — как зуд под черепом. Потом — как дыхание, слишком близкое, слишком интимное. Я помогу вам выбраться… Он резко сел на кровати, сердце ударило в рёбра. — Кто здесь? — прошептал он в темноту. Ответа не было. Только пауза. Помогу твоей девушке ожить. Голос был женским. Тёплым. Низким. Успокаивающим, как колыбельная. В нём не было угрозы — и именно это пугало сильнее всего. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, от которого он никогда не мог убежать. Комната. Крики — слишком поздние. Её тело — разорванное, не целое, не человеческое. Кровь на стенах, на полу, на его руках. Сон, в котором она умерла, стал реальностью. Городок не дал даже шанса попрощаться. Он сжал голову руками. — Почему… — выдохнул он. — Почему тогда не получилось? Сергей и Настя. Их удалось спасти. Тогда. Он помнил это слишком хорошо. А её — нет. Потому что тогда ты не был готов. Голос стал ближе. Он чувствовал его под кожей. Но теперь можешь быть. — Ты можешь её вернуть? — голос сорвался. — Без боли? Без этого ада? Да. Слово прозвучало уверенно. Окончательно. Как подпись под договором. Она снова будет дышать. Смотреть на тебя. Смеяться. Больше не будет скорби. Его грудь сжалась. Глаза защипало. — Что ты хочешь взамен? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится. Пауза. Долгая. Опасная. Мне нужна она. Он нахмурился. — Кто — она? Шёпот стал отчётливым. Почти ласковым. И одновременно — хищным. Татьяна.