«Он улыбается, будто знает больше»

Дни тянулись, как заезженная плёнка — один и тот же кадр, снова и снова, с лёгкими, но пугающими искажениями. Лев каждое утро поднимался на крышу церкви. Радиостанция молчала. Иногда в динамике трещало — коротко, зло, будто кто-то подносил рот, но так и не решался заговорить. Лев бил по корпусу, менял провода, матерился — в пустоту. Виталий лишь пожимал плечами, пытаясь предложить что-то, но тщетно. Сергей копал. Яма становилась всё глубже, земля — холоднее, а провод всё уходил вниз, будто не имел конца. Огород Дэниэля цвёл, как на зло. Овощи наливались соком, слишком быстро, слишком жирно, с пугающей щедростью. Земля там была тёплой даже по утрам. А Татьяне становилось хуже. Она улыбалась. Говорила, что всё нормально. Ела при Льве — мало, осторожно, давясь. Но по ночам не спала. Дышала рвано. Часто пропадала в ванной. Сегодня — слишком долго. — Тань, — позвал Лев из коридора. — Ты слишком долго в туалете! Ответа не было. Только звук воды и сдавленный, влажный кашель. — Таня! — он подошёл ближе и ударил кулаком в дверь. — Таня! — Сейчас я выйду… — донёсся её голос. Хриплый. Сорванный. Лев стиснул зубы. — Таня, ты это говорила час назад. В ванной Татьяна снова склонилась над мойкой. Тело сотрясалось. Изо рта вырывалась не еда — слизь. Густая, тягучая, мутная. Она липла к керамике, стекала медленно, как живое. Её вырвало ещё раз. И тогда она увидела это. В слизи, среди комков и нитей, лежало что-то твёрдое. Маленькое. Белёсое. Она дрожащими пальцами вытащила предмет. Зуб. Задний. С корнем. Грязный. Мир на секунду перестал существовать. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет… Рука дрожала так сильно, что зуб стукнулся о край раковины. Звук был сухой. Костяной. В животе что-то дёрнулось. Не больно. Довольно. — Так! — рявкнул Лев за дверью. — Я выбью дверь! — Стой! — закричала она слишком резко. — Я открываю! Она едва успела сполоснуть рот, вытереть губы. Зуб всё ещё был в ладони. Спрятать его не получилось. Он будто жёг кожу. Щёлкнул замок. Лев ворвался внутрь — напряжённый, злой, напуганный. Его взгляд метался: лицо, раковина, пол… И остановился. На её руке. — Что это? — спросил он тихо. Слишком тихо. Татьяна медленно подняла ладонь. Зуб лежал на коже, как улика. Лев несколько секунд просто смотрел. Потом шагнул назад, будто его ударили. — Это… — он сглотнул. — Это чей? — Я не знаю, — её голос сломался. Он резко схватился за край раковины. — У тебя выпал зуб, Таня? — прошипел он. — Ты понимаешь, как это звучит?! Она разрыдалась. — Я чувствую, как что-то во мне… перестраивается, — сквозь слёзы сказала она. — Мне кажется, оно… забирает всю энергию с меня. Лев поднял на неё взгляд. В нём больше не было только страха. В нём появилась ярость. — Всё, — сказал он глухо. — Хватит. Завтра мы идём к Луке. Ночью. Утром. Мне плевать. Это зашло слишком далеко. Он посмотрел на её живот. И ему показалось — или нет — что кожа там на мгновение чуть заметно шевельнулась. Как будто кто-то услышал решение и был этим недоволен. — Лёва! — её голос сорвался на визг. Он уже был слишком близко. Слишком напряжённый. В нём что-то надломилось ещё раньше — после зуба, после слизи, всех этих ночных звуков из ванной, когда дом будто пережёвывал её вместе с темнотой. — У тебя уже начинают выпадать зубы! — заорал он, и в этом крике было больше ужаса, чем злости. — Скоро и волосы будут! Ты понимаешь это?! Он схватил её за плечи. Татьяна была бледной, будто из неё медленно вымывали жизнь. Глаза — слишком тёмные, слишком глубокие. — Лёва, мне больно, — прошептала она. — Больно?! — он почти рассмеялся, но смех вышел надломленным. — А мне, по-твоему, что?! Он дотронулся до её волос — сначала осторожно, почти нежно, как раньше. Пальцы скользнули по голове… и остановились. Что-то осталось у него в руке. Он посмотрел вниз. На его ладони лежала целая копна волос — тёмных, спутанных, живых ещё секунду назад. Не пряди. Не несколько волосков. Кусок. Лев резко отдёрнул руку, будто его обожгло. — Блять, — выдохнул он. — Татьяна медленно подняла руку к голове. Пальцы нащупали пустоту. Кожа была тёплой. Слишком гладкой. — Это нормально? — она сглотнула. Он взорвался. — НОРМАЛЬНО?! — он швырнул волосы в раковину, как что-то грязное, запретное. — Ты линяешь, Таня! Ты распадаешься, чёрт возьми! Она сползла по стене, оседая на холодный пол. Обхватила живот руками. — Оно хочет, чтобы я была... — тихо сказала она. Лев замер. — Кому — ему? Чем? Она подняла на него взгляд. — Тому, кто внутри, — прошептала Татьяна. — Я для него… временная. Лев медленно опустился на колени перед ней. — Я не отдам тебя, — сказал он хрипло. — Слышишь? Не отдам. Ни городу. Ни этой твари. В ответ из её живота раздался тихий, влажный звук. — Давай, пойдём к Луке. Лев сказал это так, будто произносил приговор. Не просьбу — решение. Окончательное. Он подхватил Татьяну под локоть. Она была тяжёлой, не по весу — по тому, как тело сопротивлялось движению, будто внутри неё кто-то упирался, цеплялся за кости. Ноги путались, дыхание сбивалось, губы были серыми. — Осторожно… — выдохнула она, — мне кажется, я… не вся здесь. — Ты здесь, — жёстко отрезал Лев. — Со мной. И мы избавимся от этой твари. Слово тварь повисло в воздухе и будто отозвалось эхом, хотя вокруг была только ночь. Где-то вдалеке заскрипела доска — не дом, а будто сам город шевельнулся. Татьяна вздрогнула. Живот неприятно дёрнулся. Дверь клиники распахнулась с таким грохотом, что лампа в коридоре качнулась. Внутри было слишком светло — белизна резала глаза, словно сюда принесли кусок чужого мира. — Отлично, что вы пришли! — Лука вышел им навстречу взволнованный, даже… радостный. — Мне удалось найти аппарат УЗИ! И починить его. Лев замер. — Что? — Старый, — быстро заговорил Лука, — из запасов, ещё с… — он махнул рукой, — неважно. Работает. Я проверял. Из соседнего помещения вышел Валентин. Лицо — уставшее, напряжённое, слишком серьёзное. — Это поможет понять, действительно ли у Татьяны ребёнок, — сказал он глухо. Лев кивнул резко. — Только быстро, — процедил он. — У меня будет просьба. Лука поднял брови. — Потом, — добавил Лев. — Сначала смотрим. Татьяна стояла, покачиваясь. Лука подхватил её с другой стороны. — Ложись, Тань, — мягко сказал он, указывая на кушетку. Она легла, как кладут что-то хрупкое и уже треснувшее. Живот был странно напряжён — не округлый, а будто собранный изнутри, втянутый и одновременно тяжёлый. Лука надел перчатки. Движения его были аккуратные, но слишком быстрые — он нервничал. Аппарат зажужжал, экран мигнул серым. Гель был холодный. Татьяна вздрогнула. — Всё нормально, — пробормотал Лука, проводя датчиком по её животу. — Так… так… Экран показывал шум. Серые волны. Никакой формы. — Так, — повторил он, медленнее. Лев наклонился ближе. — Ну? — спросил он. — Ну?! Лука нахмурился. Сдвинул датчик. Потом ещё. Потом сильнее. — Странно, — прошептал он. — Я ничего не вижу. В комнате стало слишком тихо. — Нет ребёнка, — сказал Валентин. Слово нет упало, как гвоздь в пол. — Что блять? — Лев резко выпрямился. — Ты издеваешься?! — Смотри, — Валентин подошёл ближе, наклонился к экрану. — Вот. Матка пустая. Ни плода. Ни сердцебиения. Ни даже… Он замолчал, подбирая слова. — …следов. Лука отступил на шаг. — Но, — он снова провёл датчиком. — Здесь должно быть хоть что-то. Татьяна резко вскрикнула. — Он прячется! — выдохнула она. — Вы ему не нравитесь. Лев побледнел. — Валя, — медленно сказал он. — Скажи мне честно. Валентин не отводил взгляда от экрана. — Это не ребёнок, — сказал он. — Но что-то там есть. Просто не так, как должно быть. Лев резко развернулся к Луке. — Лука, мне нужно, чтобы ты вырезал это из неё. Он сказал это без крика. И именно поэтому слова прозвучали страшнее любого ора — как приказ, вынесенный заранее и не подлежащий обсуждению. Татьяна дёрнулась на кушетке. Руки её судорожно сжали простыню, ногти вцепились в ткань, будто она могла удержаться за реальность. — Лёва, — прошептала она. — Я боюсь. Лука побледнел. Он машинально стянул перчатки, будто они жгли кожу. — Лев, это опасно! — голос его сорвался. — У нас нет ни подходящих инструментов, ни анестезии, ни стерильных условий, ничего! Ты понимаешь, что ты предлагаешь?! Она умрёт! — Оно её убивает! — рявкнул Лев и шагнул вперёд. — Смотри! Он сунул руку в карман куртки и резко вытащил сжатый кулак. Раскрыл ладонь. На ней лежал зуб. Большой. Коренной. С остатками тёмной слизи и крови у основания. Валентин шумно вдохнул. — Чёрт… — У неё выпал зуб! — голос Льва дрожал, но не от сомнений — от ярости. — Уже выпадают волосы! Скоро что? Кости начнут сыпаться?! Татьяна закрыла лицо руками. — Я не чувствовала боли, — прошептала она. — Он просто… вылез. Как будто мне он больше не нужен. Лука отступил на шаг, уставившись на зуб, будто тот мог заговорить. — Это, — он сглотнул. — Это не симптом беременности. Это… некроз? Распад? Но так быстро… — Это оно, — перебил Лев. — Это тварь жрёт её изнутри. В этот момент Татьяна резко согнулась. Живот под кожей вздулся неестественно, будто кто-то изнутри упёрся ладонями. Она вскрикнула. — Лёва! Оно двигается! Лампа над кушеткой мигнула и погасла на секунду. Раздался, глухой звук, словно внутри тела что-то перевернулось. Когда свет вернулся, Лука увидел, как по животу Татьяны медленно прошла волна, оставляя после себя дрожащую кожу. — Господи, — выдохнул он. — Ты видишь?! — заорал Лев. — Ты всё ещё думаешь, что это можно ждать?! Валентин подошёл ближе, лицо его было каменным. — Лука, — сказал он тихо. — Если это продолжится, она всё равно умрёт. Просто не сегодня. Лука смотрел на Татьяну. На её впалые щёки. На волосы, застрявшие на плече Льва. На зуб в его ладони. — Я не хирург. Я даже не уверен, что именно я должен вырезать. Татьяна медленно опустила руки и посмотрела прямо на Луку. В глазах — страх, но и странное спокойствие, почти смирение. — Оно не хочет выходить, — сказала она шёпотом. — Оно думает, что я — дом. И где-то глубоко внутри её живота что-то едва слышно хрустнуло, будто зубами сжали кость. Валентин медленно выпрямился. Его лицо было серым, будто из него выжали все краски, оставив одну лишь усталую решимость. Он не смотрел ни на Татьяну, ни на Льва — взгляд его был направлен куда-то в стену, словно там, под слоями облупившейся краски, прятался единственный возможный ответ. — Надо это обговорить, — сказал он глухо. — Отойдём в сторону. На минуту. Лев резко обернулся, как зверь, которого попытались оттащить от раненого. — Я не оставлю её здесь, блять! — прошипел он. — Ты видел, что с ней происходит?! — Я же сказал — на минуту. Не больше. — Валентин наконец посмотрел ему прямо в глаза. — Если хочешь её спасти — пойдём. В комнате повисла пауза. Татьяна тихо застонала, сжавшись на кушетке, и этот звук стал последней каплей. Лев скрипнул зубами, бросил взгляд на Луку — тот стоял бледный, словно сам вот-вот упадёт, — и резко кивнул. — Минуту, — процедил он. — Если она закричит — я выбью эту дверь к чертям. Они вышли в узкий коридор и прикрыли за собой дверь. Старые петли скрипнули — звук прозвучал как печать, поставленная на приговор. Коридор был тёмный, пахло пылью, лекарствами и чем-то металлическим. Где-то далеко, за стенами, выл ветер. Лев тут же развернулся к Валентину. — Говори, — рявкнул он. — Только без этой твоей врачебной херни. Валентин тяжело вздохнул. — Если бы это было обычное тело… — начал он и тут же осёкся. — Нет. Даже не так. Если бы это вообще было тело. Лев нахмурился. — Что ты несёшь? — Я видел умирающих людей, Лев. — Валентин говорил тихо, но каждое слово било, как молот. — Я видел заражения, опухоли, внутренние кровотечения. То, что происходит с Татьяной, не похоже ни на что из этого. — Потому что это тварь, — резко сказал Лев. — Из этого чёртового города. — Да, — неожиданно спокойно согласился Валентин. — И вот в этом проблема. Лев замер. — Объясни. Валентин понизил голос, будто стены могли подслушивать. — Если это существо живёт по законам городка, то разрезать её — всё равно что сунуть руку в пасть капкану. Мы можем не вытащить его. Мы можем разбудить его. Лука кивнул. — Да мне плевать! — Лев ударил кулаком по стене. С потолка посыпалась пыль. — Оно её жрёт! Каждый день! Ты видел зуб?! — Видел. — Валентин закрыл глаза. — И именно поэтому я боюсь. Выпадение зубов, волосы, слизь... Это не просто разрушение. Это замена. — Замена? — Лев стиснул челюсть. — Оно не убивает её сразу. Оно переписывает её. Делает удобной. Мягкой. Подходящей. За дверью раздался приглушённый стон Татьяны. Лев дёрнулся. — Хватит. — Его голос стал ниже, опаснее. — Ты предлагаешь что? Ждать, пока она станет чем? Валентин посмотрел ему прямо в глаза. — Я предлагаю понять, что будет, если мы попробуем вырезать это, — сказал он медленно. — И что будет, если мы не успеем. — Она умрёт, — выдохнул Лев. — Возможно. — Валентин помолчал. — А возможно, умрёт не она. Слова повисли между ними. — Лука не справится, — продолжил Валентин. — Без инструментов, без наркоза... если оно сопротивляется изнутри — она может умереть у него на руках. А если нет, — он сглотнул. — Если оно позволит себя вырезать, то я не уверен, что это будет конец. Лев медленно провёл рукой по лицу. — Ты хочешь сказать, — прошептал он, — что городок может этого хотеть? Валентин не ответил сразу. — Я хочу сказать, — наконец произнёс он, — что если мы сейчас сделаем неверный шаг, городок может захотеть взять плату. Лев побледнел. — У тебя есть план? — спросил он хрипло. — Нет, — честно сказал Валентин. — Есть только выбор, который ты не захочешь делать. Он положил культю предплечья на грудь, словно это был жест клятвы. — И кем бы ни было это существо, оно уже знает, что ты готов за неё убить. Настало молчание. Прервал его обеспокоенный Лука. — Пойдём, — голос Луки дрогнул. — Я беспокоюсь за Таню. Он уже тянулся к двери, будто чувствовал — ещё секунда промедления, и что-то окончательно пойдёт не так. Лев молча кивнул и первым рванулся обратно в палату, почти сбив Валентина плечом. Дверь распахнулась. И мир на мгновение сломался. Койка была пустой. Простыня — смятая, перекрученная, будто по ней кто-то бился в судорогах. Подушка валялась на полу. Ремень, которым Лука хотел её зафиксировать, свисал, раскачиваясь, как маятник. Монитор тихо пищал вхолостую, показывая ровную, мёртвую линию — как будто пациента здесь никогда и не было. — … — Лев открыл рот, но звук не вышел. Лука замер на пороге. Его лицо побелело так резко, будто из него выдернули кровь. — Быть этого не может… — прошептал он. Он шагнул вперёд, почти споткнулся, схватился за край койки, словно она могла дать ответ. — Таня? — тихо, почти по-детски позвал он. Тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. — ГДЕ ОНА?! — Лев взорвался. Он метнулся к окну, рывком распахнул его. Холодный воздух ворвался в палату. Снаружи — ничего. Ни шагов. Ни криков. Только лес, неподвижный и темный, как выжженное пятно. — Она не могла встать сама, — Валентин говорил быстро, слишком быстро. — Она едва держалась на ногах. Это физически невозможно. — ЗАТКНИСЬ! — Лев развернулся к нему, глаза налились яростью. — Значит, её унесли! — Или она ушла, — еле слышно сказал Лука. Оба посмотрели на него. — Что? — Лев сделал шаг вперёд. — Ты в своём уме? Лука смотрел на простыню. На тёмное влажное пятно, расползшееся в её центре. — Она, — он сглотнул. — Она уже не совсем была собой. Валентин медленно подошёл к койке, наклонился. Его взгляд зацепился за что-то на полу. — Лука, — тихо позвал он. На кафеле, рядом с ножкой кровати, лежал зуб. Ещё один. Свежий. В слизи. Лев увидел это — и у него перехватило дыхание. — Нет, — прошептал он. — Таня... Он резко развернулся и выбежал в коридор. — ТАНЯ! — его крик разорвал клинику. — ТАНЯ, БЛЯТЬ! Эхо отразилось от стен, исказилось, будто кто-то повторил его голос — чуть позже, чуть тише. Лука выбежал следом. — Закройте двери! — сорвался он на крик. — Проверьте выходы! Она не могла далеко уйти! — ЗОВИТЕ ВСЕХ. СРОЧНО! — голос Льва разорвал клинику, как выстрел. Он орал так, будто если замолчит хотя бы на секунду — Татьяна исчезнет окончательно. Кулак врезался в стену, лампа над входом дёрнулась и мигнула, будто испугалась вместе с ним. Через двадцать минут клиника была забита людьми. Тесно. Душно. Воздух — тяжёлый, с привкусом йода, пота и паники. Кто-то стоял, кто-то сидел прямо на полу, кто-то ходил взад-вперёд, стирая ладонями лицо. За окнами — ночь, лес, и то самое ощущение, что городок слушает. Лев стоял посреди, как натянутая пружина. Лицо перекошено, глаза красные, голос срывался, но он держался — из последних сил. — Татьяны нет. — сказал он глухо. — Она исчезла из палаты. Не ушла. Не убежала. ЕЁ ЗАБРАЛИ. Тишина рухнула сразу, как потолок. Настя резко выдохнула: — Чё значит забрали? Кто?! Сергей скрестил руки, челюсть ходила ходуном. — Блять… — тихо. — Я же говорил, что это всё хуйня плохо кончится. Дэниэль побледнел так, что его фиолетовая кожа стала почти серой. — This is bad! Very bad... — прошептал он, глядя в пол. — People don’t just disappear… Лариса шагнула вперёд, будто её толкнули. — Я чувствовала, — голос её дрогнул. — Сегодня город был голодный. Виталий нервно усмехнулся, но смех вышел пустой. — Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, у нас теперь похищения беременных. Отличный день. Тимофей хихикнул — резко, не к месту. — Хи-хи — и тут же осёкся, поймав на себе взгляды. — Я я просто… это от нервов… Евгений стоял в стороне. Его кошачьи зрачки были сужены до ниток. — Это было не обычное похищение, — сказал он тихо. — Я чувствую след. Оно торопилось. Лука сидел, опустив голову. Руки дрожали. — Она была нестабильна, — выдавил он. — Организм не человеческий процесс. Я должен был, я должен был не отходить… — ХВАТИТ! — рявкнул Лев. Все вздрогнули. Он сделал шаг вперёд, указывая на них пальцем, будто держал оружие. — Это моя женщина. Она умирала у меня на глазах. И теперь её НЕТ. Он резко вдохнул. — Мне плевать, кто это сделал. Гость. Город. Бог. Чёрт. Кто-то из вас. — Я её найду. Валентин вышел вперёд. Голос спокойный, но глаза — тяжёлые. — Лев, если её увели, значит… — ЗНАЧИТ ЧТО?! — взорвался Лев. Валентин выдержал взгляд. — Значит, это было осознанно. И быстро. И с целью. Настя сглотнула. — То есть, это не просто жрать?.. Лариса прошептала: — Нет. Это выбор. По клинике прошёлся шорох. Кто-то перекрестился. Кто-то тихо заплакал. Сергей сплюнул в угол. — Ну всё. Пиздец. Теперь это не просто выживание. Это война. Евгений поднял голову. — И если мы не пойдём за ней — следующей будет кто-то ещё. Лев сжал кулаки. — Мы выходим. — сказал он. — Сейчас. Пока след не остыл. Лев стоял у койки, на котором ещё недавно лежала Татьяна. Пустая простыня была смята, как после борьбы. Он ткнул в неё пальцем. — Смотрите. — голос сорвался на хрип. — Мы делимся. Сейчас. Он резко развернулся к остальным. — Сергей. — Я понял, — отрезал тот, уже натягивая куртку. — Я иду к яме. К проводу. Если это дерьмо ведёт вниз — значит, оно туда и утащило. Я проверю всё, что копал. Он зло усмехнулся. — И если там кто-то есть, разговор будет короткий. — Евгений. Тот поднял голову. В глазах — холодная, нечеловеческая ясность. — Я пойду к лесу, — сказал он тихо. — Туда, где гости ходят чаще всего. Я чувствую… след не человеческий. Он пахнет страхом и кровью. Он сделал паузу. — И Татьяна… ещё жива. Лариса резко шагнула к нему: — Я с ним. — Её пальцы дрожали, но голос был твёрд. — Если это ритуал или зов — я почувствую. Город любит символы. Виталий нервно поправил очки. — Тогда я — к церкви. — Он сглотнул. — Если кто-то что-то готовил заранее, там могли оставить знаки. Радиостанция, крыша... всё это неспроста. — Настя. Подросток сжала кулаки. — Я проверю дома. Старые. Пустые. Те, куда никто не заходит. Они любят прятать там дерьмо. Она посмотрела на Льва. — И если я что-то найду — я орать не буду. Я сразу зову. Дэниэль нервно огляделся. — I’ll check the garden and the sheds, — быстро сказал он. — If something moved through there, I will see it. Он побледнел. — And if they took her underground, God help us. Тимофей поднял руку, будто в школе. — А я… — он хихикнул, но тут же подавился смехом. — Я могу остаться тут. В клинике. Вдруг она вернётся? Или кто-то придёт за вторым блюдом. — Нет. — жёстко сказал Лука. — Ты со мной. Мы проверим подвалы клиники и старые палаты. Если её принесли сюда — я хочу знать когда и зачем. Валентин стоял чуть поодаль, опираясь на стену плечом. Он медленно поднял взгляд. — Я пойду к дороге. — Спокойно. Слишком спокойно. — Иногда город возвращает то, что забрал. Но никогда просто так. Он посмотрел на Льва. — Если её ведут к выходу, я это увижу. Лев слушал, сжимая переносицу, будто пытался удержать голову от взрыва. — Хорошо. — сказал он наконец. — Я иду везде, где будет опаснее всего. — Это куда? — спросил Сергей. Лев усмехнулся, но в улыбке не было ни капли юмора. — Туда, где она не должна была оказаться. Он взял куртку Татьяны, прижал к лицу на секунду. — Если это существо хочет войну… оно её получит. *** Лес принял их беззвучно. Не шорохом — отсутствием шороха. Будто всё живое заранее затаилось, втянуло дыхание и наблюдало. Деревья стояли слишком ровно, слишком близко друг к другу, словно кто-то нарочно сдвинул их, сузил тропу. Лариса шла первой, прижимая к груди связку своих палок и символов. Перевёрнутый перечёркнутый треугольник, вырезанный на одной из них, холодил ладонь. Она чувствовала, как лес отзывается — не враждебно, но и не дружелюбно. Как старый знакомый, который помнит тебя слишком хорошо. Евгений шёл следом. Тихо. Слишком тихо. Его шаги почти не касались земли. — А ты можешь, — Лариса наконец нарушила тишину, голос у неё дрогнул, хоть она и пыталась держаться уверенно. — Ты правда можешь чувствовать, кто жив, а кто нет? Она остановилась и обернулась. — Ты сказал, что она ещё жива. Евгений поднял голову. Его кошачьи глаза на мгновение блеснули в темноте, зрачки медленно сузились. — Я не чувствую это так, как ты чувствуешь пульс, — сказал он негромко. — Не «да» или «нет». Это другое. Он сделал шаг вперёд, вдохнул. Глубоко. Будто пробовал воздух на вкус. — Живые, — он нахмурился, — они шумят. Даже когда молчат. У них есть вес. След. Боль, страх, мысли — всё это оставляет отпечаток. Лариса сглотнула. — А мёртвые? — Мёртвые — пустые. — Он сказал это без эмоций. — Они холодные внутри. Как место, откуда что-то вырвали. Он резко остановился, повернул голову в сторону, где лес был гуще. — Татьяна, — прошептал он. Лариса вздрогнула. — Что? —Она, — Евгений медленно сжал пальцы. — Она не пустая. Но и не цельная. Лариса почувствовала, как по позвоночнику побежали мурашки. — Говори нормально, Женя. Он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то нечеловеческое — не злое, но пугающе честное. — Она жива. — Пауза. — Но её едят изнутри. Лариса выдохнула сквозь зубы. — Значит, мы можем успеть. — Да. — Он кивнул. — Пока она чувствует страх. Пока думает. Пока зовёт. — Она зовёт? — Лариса сжала амулет так, что побелели пальцы. Евгений медленно кивнул. — Не голосом. Телом. Город это слышит. Лес это слышит. В этот момент где-то впереди хрустнула ветка. Не случайно. Медленно. Осознанно. Лариса резко обернулась. — Мы не одни. Евгений уже смотрел туда же. — Я знаю. Из глубины леса донёсся едва слышный звук — не шаги, не дыхание. Скорее шорох чего-то скользящего, будто по влажной земле тащили тяжёлое, живое. — Это не гость, — сказал Евгений. — И не человек. Лариса почувствовала, как сердце забилось в горле. — Тогда что это? Он сделал шаг вперёд, прикрывая её собой. — Это то, — тихо сказал он, — что думает, что Татьяна уже принадлежит ему. Они шли дальше. Лес больше не притворялся нейтральным. Он сжимался. Ветки цеплялись за одежду, корни лезли под ноги, будто пытались замедлить, удержать. Лариса первой нарушила тишину. — Жень… Евгений не сразу ответил. Он остановился, наклонился, провёл пальцами по земле. Грязь была тёплой. — Да? Она сглотнула. В этот раз в голосе не было ни гадальщицы, ни уверенной женщины, ни «проводницы». Только человек. — Какие у нас шансы успеть её спасти? Он медленно выпрямился. Повернулся к ней. Его лицо было странно спокойным — пугающе. — Если честно? — спросил он. — Да, — выдохнула Лариса. — Только не щади. Евгений посмотрел куда-то сквозь неё, будто видел не лес, а конец пути. — Маленькие. — Насколько маленькие? — она сжала палки так сильно, что боль прошлась по всей ладони. — Зависит от того, — сказал он медленно, — что именно её забрало. Он шагнул вперёд, и его голос стал тише, но от этого — страшнее. — Если это гость, мы можем договориться. Обмануть. Заставить отступить. — Если это город, — он сделал паузу. — Тогда он не отдаёт. Никогда. — А если это то, что ещё не родилось, но уже голодно… Лариса резко остановилась. — Всё, хватит. — Ты спросила про шансы, — спокойно ответил Евгений. — Я говорю правду. Она закрыла глаза на секунду. — Она ещё жива. Ты сам сказал. — Да. — Он кивнул. — И это единственное, что играет нам на руку. — Тогда скажи, — она посмотрела ему прямо в глаза, — что будет, если мы опоздаем. Евгений не сразу ответил. — Тогда, — сказал он наконец, — мы найдём не Татьяну. — А кого? — прошептала Лариса. Он наклонил голову, прислушиваясь. Его зрачки сузились до тонких щелей. — То, что будет помнить, кем она была. И будет ненавидеть нас за то, что мы пришли слишком поздно. Лариса выругалась сквозь зубы. — Значит, мы не имеем права опоздать. — Нет, — тихо согласился Евгений. — Мы не имеем права бояться. Лес вдруг щёлкнул. Не громко — наоборот, слишком тихо. Как если бы кто-то нарочно сломал ветку, но сделал это осторожно, с расчётом, чтобы звук дошёл ровно до слуха — и не дальше. Лариса вздрогнула. Она шла быстро, почти на автомате, проговаривая про себя символы, удерживая в голове направление, боль Татьяны, ощущение следа. Но этот звук был чужим. Не лесным. Не случайным. — …что это было? — пробормотала она и обернулась через плечо. — Жень? Ответа не последовало. Тропа за её спиной была пустой. Слишком пустой. Там, где секунду назад шёл Евгений —сутулый, с опущенными плечами и нечеловечески тихими шагами, — теперь была только тьма между деревьями. Ни движения. Ни дыхания. Ни следов на влажной земле. — Что за чёрт? — сердце Ларисы ухнуло вниз. — Женя? Она развернулась полностью. — ЖЕНЯ! Её голос отразился от стволов и вернулся к ней же — искажённый, будто кто-то повторил его с задержкой, на полтона ниже. Никто не ответил. — Нет, — она шагнула назад, потом вперёд, оглядываясь, словно могла не заметить очевидного. — Ты не мог просто уйти. Она опустилась на корточки, провела ладонью по земле. Следы обрывались. Не уходили в сторону. Не путались. Они просто прекращались, как строка, оборванная на середине слова. — Это не смешно, — прошептала она, и в голосе уже звучала паника. — Женя, если ты меня слышишь — ответь. Тишина. Но не пустая. Лес начал шептать. Давлением в висках. Лёгким звоном в ушах. Чувством, что за спиной кто-то стоит слишком близко. — Чёрт, — Лариса медленно поднялась. — Только не сейчас. Только не ты. Она сделала шаг назад — и споткнулась о корень. Сердце подпрыгнуло к горлу. Она резко обернулась. Никого. — Женя! — теперь уже почти мольба. Вдруг где-то в стороне — слева, слишком далеко, чтобы быть рядом, и слишком близко, чтобы быть случайным, — раздался короткий звук. Не крик. Не стон. Сдавленный выдох. Узнаваемый. — …Лариса. Её имя прозвучало так, будто его протолкнули сквозь зубы. — ЖЕНЯ! — она рванулась на звук, ломая ветки, царапая руки, не разбирая дороги. — Я здесь! Скажи где ты! Ответа не было. Зато лес вокруг сдвинулся. Тропы, по которым она шла минуту назад, больше не существовало. Деревья стояли иначе. Ближе. Плотнее. Как будто кто-то переставил декорации, пока она моргнула. — Нет! — дыхание сбилось. — Нет, нет, нет! Она остановилась, сжала амулет так сильно, что острые края впились в кожу. — Это не он ушёл, — сказала она вслух, заставляя себя говорить. — Я будто оказалась в другом месте! В этот момент прямо за её спиной раздался медленный, влажный шаг. Лариса замерла. И кто-то — не Евгений — тихо, почти ласково, выдохнул ей в ухо: — Ты тоже отвлеклась. Паника ударила резко, без предупреждения. Не нарастая — обрушившись. Лариса сорвалась с места. — Только не это… боже мой… — голос Ларисы сорвался, словно его кто-то перерезал изнутри. — Женя! Ты здесь? Женя?! Ответа не было. Лес словно проглотил её слова. Не отразил, не вернул эхом — именно проглотил, как живое горло, сомкнувшееся после крика. Она побежала. Сначала — быстро, ещё пытаясь держать направление, ещё веря, что это ошибка, что он просто свернул, отстал, замешкался. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы, за платье. Корни вылезали из земли, как кости, и она спотыкалась, но не останавливалась. — ЖЕНЯ! — кричала она снова и снова, надрывая горло. — ОТЗОВИСЬ! Её дыхание стало рваным, шумным, будто кто-то бежал внутри неё, толкая лёгкие изнутри. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его слышит весь лес. Она бежала между деревьями, которые становились всё уже, всё выше, словно смыкались над ней. Стволы тянулись вверх, теряясь в темноте, и небо между ними было не серым — пустым. Как провал. Под ногами хрустело, но звук был неправильный — не сухие ветки, а что-то влажное, ломкое, будто она наступала на старые, давно сгнившие кости. — Женя, пожалуйста… — голос перешёл в хрип. — Ответь мне, слышишь?! Она остановилась, крутанулась на месте, оглядываясь. Всё выглядело одинаково. Деревья. Тьма. Тьма. Деревья. Ни ориентиров. Ни тропы. Ни следов. — Нет… нет… — она зажала рот ладонью, чувствуя, как пальцы дрожат. — Это невозможно! И снова побежала. Дольше. Быстрее. Уже не разбирая направления. Она падала — поднималась. Царапала колени, ладони, плечо — но боль не доходила до сознания. Её гнала мысль, холодная: если остановлюсь — он исчезнет навсегда. Лес начал меняться. Или это она менялась — уже было не понять. Деревья будто слегка наклонялись к ней, когда она пробегала мимо. Не резко — едва заметно, как если бы они прислушивались. Между стволами мелькали тени, слишком быстрые, чтобы быть ветками, слишком плавные, чтобы быть животными. — Женя! — выкрикнула она снова, и голос сорвался окончательно. В ответ — где-то далеко, или наоборот слишком близко — раздался звук, похожий на шаг. Она рванула туда. Бежала долго. Слишком долго. Время растянулось, превратилось в вязкую массу. Ноги наливались свинцом, дыхание резало грудь, во рту появился вкус железа. Амулет на груди бился о ключицы, как чужое сердце. — Я здесь! — закричала она, сама не понимая, кому. — Слышишь меня?! Тишина. Лариса вдруг поняла: лес знает, что она ищет. И ей показалось — нет, она была уверена — что он водит её кругами, с ленивым, жестоким интересом. Она остановилась. Согнулась пополам, хватая воздух ртом. Слёзы текли сами, горячие, бесполезные. Всё тело дрожало. — Женя, — почти беззвучно. — Пожалуйста… В этот момент за спиной что-то шевельнулось. Она резко обернулась. — Потерялась, ясновидящая? Голос был мягким. Почти насмешливо-вежливым. И от этого — невыносимо жутким. Высокий бледный мужчина стоял между деревьями так, словно лес расступился, чтобы пропустить его. Его кожа была не просто светлой — она казалась неживой, призрачной, растянутой неравномерно, будто натянутой на тело в спешке и без заботы о форме. Где-то она провисала, где-то была слишком натянута, отчего проступали странные складки, неестественные линии. У него грудь была гладкой, чуждой человеческой анатомии, при этом пугающе широкой, почти чрезмерной. Из неё выходили руки — длинные, худые, непозволительно длинные, будто кости внутри были вытянуты, скручены, усилены тонкой проволокой. Они свисали почти до колен, и когда он едва заметно пошевелился, суставы щёлкнули сухо, неправильно. Короткие почерневшие волосы плотно лежали на черепе, подчёркивая вытянутость лица. А лицо… Лариса почувствовала, как у неё отказал язык. На его лице застыла растянутая, гримасная улыбка — не живая, не меняющаяся. Словно маска, приклеенная намертво. Белоснежные зубы были обнажены, и во время речи он скалил их сильнее, будто наслаждался каждым словом. Её сердце ухнуло куда-то вниз. Холод поднялся от ступней к животу, сковал грудь, сжал горло. — К-кто ты?.. — слова вышли с трудом, словно их приходилось выдирать из себя. — Не… не подходи. Она попятилась, споткнулась о корень, но удержалась на ногах. Амулет на груди стал ледяным, будто перестал быть частью её тела. Он усмехнулся. Улыбка не изменилась — изменилось ощущение, будто в ней появилось движение, жизнь. — Ну что ты, — протянул он мягко, почти ласково. — Разве я похож на того, кто просто и скучно будет кого-то разрывать? Он сделал шаг. Земля под его ногой не хрустнула. Не скрипнула. Ларису накрыла волна ужаса — чистого, животного. Это было не просто страх за жизнь. Это было осознание, что перед ней не человек. И даже не зверь. Это что-то, что знает о ней слишком много. — Ты, — она сглотнула, чувствуя, как дрожат колени. — Ты не похож на них. — О, — он чуть наклонил голову, будто разглядывая её, как редкую находку. — А ты наблюдательная. Он приблизился ещё на шаг. Руки медленно шевельнулись, длинные пальцы едва заметно согнулись. Лариса ощутила давление в висках, будто кто-то лез в её мысли грязными пальцами. Образы вспыхивали сами собой: Таня. Кровь. Выпавший зуб. Пустота. — Ты чувствуешь, да? — прошептал он, и его голос стал ниже, тягучее. — Чужую боль. Чужой страх. Это ведь так… вкусно. — Убирайся, — выдавила она, хотя внутри всё кричало, что это бесполезно. — Ты не имеешь права! Он рассмеялся тихо. Смех был сухим, без радости. — Право? — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Здесь права давно сгнили. Он наклонился чуть ближе, и Лариса увидела, что его глаза — слишком светлые, почти прозрачные — не отражают её. — Что тебе нужно?! — выкрикнула Лариса, и собственный голос показался ей чужим, надломленным, слишком тонким для того ужаса, который сдавливал грудь. Бледный мужчина не ответил сразу. Он будто смаковал паузу, наслаждаясь тем, как тишина вокруг них натягивается, как струна. — Я всего лишь хочу спросить, — наконец произнёс он мягко, почти заботливо. — Ты одна? Эти слова ударили сильнее, чем крик. Лариса замерла. Внутри что-то щёлкнуло, встало на место, как ловушка. Это был вопрос гостей. Тот самый. Безобидный, будничный, почти человеческий. Так спрашивают не из любопытства — так проверяют, можно ли начинать охоту. Её пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони. Одна — значит слабая. Одна — значит можно. Она не ответила. Она рванула. Лес ударил в лицо ветками, корой, запахом сырости и гниения. Лариса бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, цепляясь за корни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а дыхание рвётся короткими, болезненными толчками. Позади раздался смех. Не громкий. Не истеричный. Уверенный. — Ха… — протянул он, и этот звук будто скользнул между деревьями, не отставая. Ей казалось, что он не бежит. Что он просто идёт. Или стоит. И всё равно становится ближе. Лариса неслась всё быстрее. Лёгкие горели. В висках пульсировало. В голове мелькали обрывки мыслей: Женя. Таня. Не сейчас. Только не так. Внезапно — удар. Она не успела затормозить. Лоб и плечо врезались в дерево с глухим, болезненным стуком. Перед глазами вспыхнули искры. Лариса отшатнулась, задыхаясь, и только тогда поняла, во что она врезалась. Ствол был старый. Толстый. Его кора была изъедена временем и чем-то ещё. Прямо перед ней, на уровне груди, зияла дыра — неровная, тёмная, слишком правильная для случайной трещины. Она уходила внутрь дерева, как глотка, как проход, как приглашение. Оттуда тянуло холодом. И чем-то… живым. — Ну нет, — прошептала Лариса, пятясь на шаг, чувствуя, как дрожат ноги. — Я туда… Смех снова раздался — теперь ближе. Слишком близко. Её спину обожгло ощущение чужого взгляда. Она знала, не оборачиваясь: если повернётся — он будет там. Уже почти рядом. Уже протянет эти длинные, невозможные руки. Выбора не было. Страх оказался сильнее отвращения. Сильнее разума. Лариса резко вдохнула, зажмурилась — и шагнула в дыру дерева, ощущая, как холодная, шершавая древесина сомкнулась вокруг неё. Лариса пришла в себя быстро, будто её вытолкнули в сознание. Под спиной — холодный камень. Влажный. Пахнущий солью, пылью и чем-то старым. Она судорожно вдохнула и тут же закашлялась — воздух был густым, неподвижным. Она находилась в маяке. Не сразу, но это стало очевидно: округлые стены, уходящие вверх спиралью; ржавая винтовая лестница, обнимающая внутренний столб; узкие щели окон, сквозь которые пробивался серый, мёртвый свет. Где-то выше — глухой, редкий скрип, будто гигантский механизм дышал во сне. Лариса с трудом села, опираясь на ладони. Голова гудела, тело ломило, словно её протащили через чужую реальность, не спросив разрешения. Она поднялась на ноги. Подошла к одному из окон. Снаружи — лес. Не море. Не скалы. Не берег. Лес тянулся до горизонта, чёрный, густой, неподвижный, как нарисованный. Деревья стояли слишком ровно. Ни ветра. Ни птиц. Ни звуков. — Что за бред? — вырвалось у неё хрипло. И в тот же миг воздух изменился. Он не зашевелился — он сжался. — Ты всегда так приветствуешь новые места? Голос раздался за спиной. Лариса обернулась, едва не потеряв равновесие. Он был там. С той же растянутой, неестественной улыбкой, будто кто-то слишком долго тянул кожу, проверяя, когда она порвётся. Он не вошёл. Не спустился. Не поднялся. Он просто оказался здесь. — Ты, — у Ларисы пересохло во рту. — Что это за место? Он чуть склонил голову, словно рассматривая редкое насекомое. — Маяк. — Зачем маяк в лесу?! — сорвалось с неё. — Где я?! — Там, где свет должен указывать путь, — мягко сказал он. — Даже если вокруг нет моря. — Кто ты вообще такой?! — она сделала шаг назад, упершись спиной в холодный камень. — Почему ты меня не убил? Его улыбка стала шире. Невозможно шире. — А разве ты выглядишь так, будто тебя нужно убивать прямо сейчас? Лариса сглотнула. — Где Татьяна? — выдохнула она. — Что вы с ней сделали? Он медленно прошёлся по кругу, пальцами скользя по стене, оставляя за собой едва слышный скрежет, словно когтями по камню. — Ты задаёшь слишком много вопросов, — сказал он наконец. — И почти все — не те. — Ответь хоть на один! — в голосе Ларисы прорезалась паника. — Ты же можешь! Он остановился. Повернулся к ней. — Я могу, — согласился он. — Но не буду. Она почувствовала, как что-то внутри ломается — не крик, не истерика, а холодное, липкое отчаяние. — Тогда зачем ты меня сюда притащил?! — Я тебя не тащил, — спокойно ответил он. — Ты сама вошла. Тишина обрушилась, как плита. — Вы, — Лариса сжала кулаки. — Вы все одно и то же. Гости. Монстры. Убийцы! Он усмехнулся. — Вы называете нас по-разному, чтобы не думать, почему мы вообще здесь. Он сделал шаг ближе. От него пахло не гнилью — пустотой. — Вам не стоит лезть туда, куда не следует, — сказал он тише. — Некоторые двери открываются только один раз. И не для того, чтобы вас выпустить. Лариса подняла на него взгляд, полный ярости и ужаса. — Тогда почему я здесь? Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем раньше. — Потому что тебе удалось. Он снова улыбнулся. — А раз уж ты оказалась здесь… Он сделал это без предупреждения. Его длинные, неестественно холодные пальцы сомкнулись на её лице, как тиски — ладонь накрыла щёки и виски, большой палец вдавился под глаз, остальные — в затылок. Это был не захват человека. Это было так, будто её голову взяли как предмет, чтобы проверить на прочность. Лариса вскрикнула — звук получился сдавленный, сломанный. Ноги оторвались от пола, тело дёрнулось в воздухе, платье потянуло вниз, но это было бесполезно. Он поднял её одной рукой, легко, будто она весила не больше куклы. В груди что-то обрушилось. Сердце билось так быстро, что она перестала чувствовать ритм — только глухие удары, разрывающие изнутри. Воздух исчез. Не потому что его не было — потому что лёгкие отказались работать. Перед глазами поплыло. Края зрения потемнели. Её руки вцепились в его запястье. Кожа — не тёплая и не холодная, простотвердая, как ветка дерева. Как если бы под ней не было крови. Пальцы не находили мышц — только натянутую оболочку, слишком гладкую, слишком плотную. Она царапала, ногти срывались, скользили. — Ч-что ты делаешь?! — вырвалось у неё, хрипло, почти беззвучно. Её голос звучал чужим. Слабым. Униженным. Он не ответил. Он просто смотрел на неё — сверху вниз, растягивая улыбку всё шире, пока она не стала невыносимо неправильной, словно лицо вот-вот треснет по швам. Лариса чувствовала, как её охватывала паника. Та, что не думает, не кричит, не ищет выходов. Та, что кричит телом. Ноги дёргались в пустоте. Колени судорожно сгибались. В ушах зазвенело так громко, что она перестала слышать собственное дыхание. Ей показалось — на секунду — что она сейчас потеряет сознание, и это будет спасением. Но он не позволил. — Искала выход отсюда? — произнёс он мягко, почти насмешливо, наклонив голову. — Вот тебе выход. И в следующий миг он швырнул её. Не толкнул. Не отпустил. Швырнул с холодной точностью, как бросают ненужную вещь. Лариса даже не успела закричать. Стекло перед ней взорвалось — не с треском, а с визгом. Осколки разлетелись белыми вспышками, воздух разорвался, и мир вдруг перевернулся. Холод ударил в лицо. Тело рвануло вперёд. И Лариса полетела вниз. *** Евгений остановился, так, будто наткнулся на невидимую стену. — Лариса? — тихо, почти шёпотом. Ответа не было. Он обернулся. Потом ещё раз. Тропа, по которой они шли секунды назад, расползлась, будто её никогда не существовало: деревья стояли слишком близко, корни торчали под странными углами, а туман — редкий, но вязкий — цеплялся за колени. Он понял это не сразу. Сначала — пустота за спиной. Потом — это мерзкое чувство, будто кто-то вырезал человека из реальности, оставив только место, где он должен был быть. — Нет, — выдохнул он. Евгений сделал шаг назад, потом вперёд, затем развернулся. — Лариса! Отзовись! Слова прозвучали фальшиво. Лес не реагировал на них. Он вообще не реагировал — и это было хуже всего. Евгений закрыл глаза. И тогда он почувствовал. Не картинку. Не голос. А присутствие. Холодное, скользкое, знакомое. Он открыл глаза медленно, будто боялся, что если сделает это резко, то увидит его прямо перед собой — вытянутую фигуру, бледную кожу, невозможную улыбку. Но никого не было. — Это опять он, — сказал Евгений вслух. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Как приговор, который уже вынесен и не подлежит обжалованию. Он сжал пальцы до боли. — Я не должен был этого допустить. Его грудь сдавило, как тогда — раньше, в другие ночи, в других местах, где он тоже опаздывал. Где он тоже чувствовал, но не успевал. Где после оставалась только чужая смерть. Он двинулся дальше. Быстро. Потом почти бегом. — Лариса! — голос сорвался, стал резче. — Лариса, отзовись, прошу! Он знал — если она жива, она бы ответила. А если не отвечает, значит, либо слишком далеко, либо… Он не закончил мысль. Лес начал искажаться. Деревья будто менялись местами, тени тянулись не туда, куда должны были. Каждый шорох звучал слишком близко, каждый треск ветки — как шаг за спиной. Евгений остановился снова. Дыхание сбилось. Руки дрожали. — Это я виноват, — прошептал он. Слова упали на землю, как что-то тяжёлое и грязное. — Опять. Он прислонился лбом к холодной коре дерева, закрыл глаза и позволил вине накрыть себя целиком — удушающей волной. Потому что это было проще, чем признать: он знал, что так будет. Чувствовал. И всё равно пошёл. И всё равно позволил ей идти рядом. Где-то в глубине леса что-то шевельнулось. Евгений выпрямился. — Ты с кем говорил? Евгений вздрогнул. Это был Лев. Он стоял чуть в стороне, наполовину скрытый тенью ствола, с напряжёнными плечами и лицом, на котором тревога давно переросла в злость. — Ни с кем, — выдохнул Евгений, но тут же понял, как жалко это прозвучало. Лев прищурился. — Я слышал голос. Ты бормотал что-то. Как псих. — Спасибо, — сухо бросил Евгений и провёл рукой по лицу. Ладони были холодные и влажные. — Лариса пропала. Эти два слова повисли между ними, как гнильный запах. Лев медленно выпрямился. — Что значит «пропала»? Какого хуя ты за ней не приглядывал? — Шли вместе. Она отвлеклась. Я обернулся — её нет. Просто… нет. — Он сглотнул. — И я знаю, кто к этому причастен. Бледный мужчина. Лев молчал несколько секунд, будто переваривал. Потом резко выдохнул сквозь зубы. — Бледный? Блять, ну что за пиздец?! Евгений кивнул. — Я чувствую его след. Он рядом. Он… играет. Лев сжал челюсти так, что желваки выступили под кожей. — Дерьмо, у нас совсем нет времени! — Он резко махнул рукой, будто отгонял мысль. — Слушай. Я иду в пещеру. Евгений замер. — Куда? — В пещеру. Ту самую. — Лев смотрел прямо, не моргая. — Где мы уже были. Где была Таня и я. В груди Евгения будто что-то оборвалось. — Ты ебанулся, — тихо сказал он. Не с яростью — с ужасом. — Ты вообще помнишь, что это за место? — Помню, — отрезал Лев. — Слишком хорошо. — Вы чудом оттуда выбрались живыми, — голос Евгения дрогнул. — Чудом, Лев. Там пространство ломается. Там не так, как здесь. Ты сделал шаг — и уже не знаешь, вернёшься ли обратно тем же. Лев усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Нам повезло, да. — Он шагнул ближе. — А Тане сейчас не везёт. Евгений поднял на него взгляд. — Идти туда снова — это безумие. — Возможно. — Ты можешь там остаться. Навсегда. — Возможно. — Ты можешь сделать только хуже! Лев резко схватил Евгения за куртку и притянул к себе. Лес вокруг будто сжался, тени зашевелились. — Слушай меня внимательно, — прошипел он. — Мне насрать. Насрать на пещеру. На этот грёбаный лес. Насрать, что со мной будет. Он ткнул себя в грудь. — Жизнь Тани важнее. Если есть хоть один шанс, что она там — я пойду. Даже если мне придётся оставить там кости. Евгений смотрел на него и вдруг понял: он не переубедит. Это был не план. Не решение. Это был приговор, который Лев сам себе подписал. — Тогда ты не один, — медленно сказал Евгений. Лев нахмурился. — Ты серьёзно? — Если ты пойдёшь туда один — ты не выйдешь. — Он поднял взгляд, тёмный и решительный. — А если пойдём вместе, шанс всё ещё мизерный. Но он есть. Ветер прошёлся по лесу, зашевелил ветви. Где-то вдалеке что-то тихо хрустнуло, будто лес слушал и делал пометки. Лев отпустил его. — Тогда идём, не тяни время, гость. Слово сорвалось с губ Льва почти с презрением, будто он специально вонзил его в Евгения, как напоминание — кем тот является на самом деле. Но сейчас это было не обвинение. Это было требование. Приказ. Мольба, спрятанная под грубостью. Евгений лишь коротко кивнул. И они пошли. Шаг. Ещё шаг. Лев шёл впереди, стиснув кулаки, дыхание рваное, злое. В голове у него крутилась только одна мысль: успеть. Он не смотрел по сторонам — если бы начал, мог сорваться. Евгений держался рядом, чуть позади, будто прислушиваясь не к лесу, а к чему-то внутри себя. — Она жива? — не выдержал Лев. Голос сорвался, стал ниже. — Скажи прямо. Евгений замедлил шаг. Его плечи напряглись, будто он нёс на себе чужой вес. — Пока да, — ответил он тихо. — Но… в опасности. Лев резко остановился и повернулся к нему. — В какой конкретно опасности?! Евгений поднял глаза. В них было что-то нечеловеческое — не злоба, не страх, а знание, от которого хотелось отвернуться. — Она в руках нечто страшного. Лев выругался сквозь зубы. — Твою мать… В этот момент лес издал странный звук — будто где-то далеко скрипнула древесина, как старые зубы, сжатые от удовольствия. Евгений продолжил, и каждое следующее слово будто вбивалось в голову гвоздями: — И этому нечто помогают. Лев застыл. — Кто? — спросил он медленно. — Кто, блять? Пауза затянулась. Даже лес, казалось, затаил дыхание. — Один из наших. Лицо Льва исказилось. Сначала — непонимание. Потом — отрицание. Потом — чистая, животная ярость. — Ты врёшь, — прохрипел он. — Этого не может быть. Евгений покачал головой. — Я чувствую боль. Страх. И… согласие. — Он с трудом выдавил последнее слово. — Кто-то сделал выбор. Лев шагнул к нему вплотную. — Кто?! — заорал он, и эхо разорвалось между деревьями. — СКАЖИ МНЕ, КТО?! Евгений не ответил сразу. Его губы дрогнули, будто он сам не хотел это знать до конца. — Я пока не понимаю полностью. — Он сжал пальцы. — Но этот человек думает, что делает правильно. Что спасает. Что получит что-то взамен. Лев отшатнулся, будто его ударили. — Мы… — он запнулся, голос сорвался, — мы все здесь выживаем вместе. После всего кто-то решил сдать её? Его руки задрожали. — Я убью его, — прошептал он. — Клянусь, если я узнаю кто — я его собственными руками… Евгений посмотрел на него внимательно, почти с жалостью. — Если мы не поторопимся, — сказал он тихо, — тебе может быть уже некого спасать. — Слушай, гость. Слово снова прозвучало, как пощёчина. Евгений вздрогнул — не от обиды, а от усталости. От того, что его постоянно сводили к этому слову, будто оно объясняло всё и сразу. — Я Евгений, — сказал он глухо, но твёрдо. — Если уж говорить. Лицо Льва было перекошено злостью и страхом, которые уже не отличались друг от друга. Глаза блестели влажно, опасно. — Да мне насрать, как тебя зовут, — прошипел он. — Скажи мне другое. Он сделал шаг ближе, настолько близко, что Евгений почувствовал его горячее, сбивчивое дыхание. — Ты не можешь... — голос Льва сорвался, он сглотнул, — ты не можешь попросить своих сородичей хотя бы её не трогать? Последние слова он почти выкрикнул. Лес отозвался глухим эхом, будто кто-то повторил их шёпотом, издевательски растянув. Евгений побледнел ещё сильнее. Его плечи опустились. Он отвернулся на секунду, будто собираясь с силами, будто внутри него что-то ломалось, скрипело, трескалось. — Ты думаешь, — медленно начал он, — что мы… договариваемся? Лев сжал кулаки. — Я думаю, что ты не человек! — рявкнул он. — И если ты хоть что-то можешь, если у тебя есть хоть капля влияния… Евгений резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло то самое — тёмное, чужое, опасное. — У меня нет власти над ними, — сказал он резко. — Я не их король. Не их бог. Я — ошибка. Исключение. Тебе это уже говорили! Лев шагнул ещё ближе, почти вплотную. — Тогда нахуя ты вообще здесь?! — заорал он. — Нахуя ты живёшь среди нас, если не можешь спасти одного человека?! Слова ударили точно в цель. Евгений зажмурился. Его пальцы дрожали, будто он сдерживал что-то внутри — не крик, не слёзы, а инстинкт. Хищный. Разрушающий. — Я чувствую её, — прошептал он. — Каждую секунду. Её боль… не человеческую. Не такую, как должна быть. И они… — он сглотнул, — они не слушают просьбы. Они слушают страх. Слабость. Сделки. — Тогда заключи сделку! — сорвался Лев. — Возьми меня! Меня, сука! Не её! На мгновение в лесу стало слишком тихо. Евгений медленно поднял на него взгляд. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал он почти с ужасом. — Они не берут так. Они ломают. И если ты предложишь себя, она может стать платой вдвойне. Лев задрожал. Его лицо исказилось, он отвернулся, ударил кулаком по стволу дерева. Кора треснула, сыпанула в стороны. — Блять! — выдохнул он. — Блять, блять, блять… Он сполз взглядом вниз, будто мир под ногами стал шатким. — Я не успел её защитить, — прошептал он. — Я должен был… Евгений подошёл ближе, но не коснулся. — Мы ещё можем, — сказал он тихо. — Но не мольбами. Не просьбами. — Тогда чем?! — взорвался Лев. Евгений посмотрел в темноту между деревьями. Туда, где что-то едва заметно шевелилось, дышало, ждало. — Правдой, — ответил он. — И кровью, если потребуется. Пещера возникла перед ними — будто лес вытолкнул её наружу. Чёрный провал зиял, как раскрытая пасть, влажная, неровная, с потёками чего-то тёмного по камню. Воздух возле входа был холоднее, чем вокруг, и пах не просто сыростью — чем-то живым, залежалым, будто пещера давно не пустовала. Евгений остановился первым. Его тело инстинктивно напряглось, плечи приподнялись, будто он ждал удара. Зрачки вытянулись сильнее, почти полностью заполнив радужку. — Может поду— Он не договорил. Лев уже был внутри. Без фонаря, ну и мозгов — по крайней мере так это выглядело. — Лев! — рявкнул Евгений, шагнув следом. — Ты охуел?! Ответом ему было эхо шагов и короткое, злое: — Закрой пасть и иди! Не парадируй Сергея. Пещера проглотила звук. Голос Льва стал глухим, искажённым, будто его перемалывали каменные зубы. Стены сужались, потолок нависал всё ниже, и казалось, что он медленно опускается, дышит, прислушивается. Евгений вошёл. Внутри было темно так, что темнота ощущалась физически — липла к коже, лезла в нос и рот. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Слишком ритмично, чтобы быть случайной. — Отличный план, — процедил Евгений. — Просто зайти. Без разведки. Без понимания, что внутри. Очень... по-человечески. — Не нуди, — отрезал Лев. — Если ты сейчас скажешь «я же говорил», я клянусь, я тебя тут и закопаю. — Здесь уже кто-то закопан, — тихо сказал Евгений. — И не один. Лев резко остановился. — Что? — Ничего. Просто… факт. Они шли глубже. Камни под ногами были скользкими, будто покрыты тонкой плёнкой жира. Лев пару раз едва не поскользнулся, выругался, ударил кулаком по стене. — Блять! — Не трогай стены, — мгновенно сказал Евгений. — Они… не любят этого. — Стены? — Лев усмехнулся, нервно, зло. — Ну извини, если обидел камень! В ответ где-то впереди раздался звук. Не дыхание. Сдавленный смешок. Лев замер. — …Ты это слышал? — К сожалению, да, — ответил Евгений. — И, к счастью, это не ты. — Очень ободряюще, спасибо. Пещера резко расширилась, открываясь в зал. Потолок терялся во тьме, а посередине что-то шевелилось. Неясное, медленное. Лев сделал шаг вперёд. — Таня… — выдохнул он. Евгений резко схватил его за плечо. — Стой. — Это она! — Это похоже на неё, — жёстко сказал Евгений. — А здесь это, поверь, не одно и то же. Из темноты донёсся знакомый голос. Слишком знакомый. Слишком правильный. — Лёва, — протянул он. — Я здесь! Лев рванулся. — Таня! — Это не она! — заорал Евгений. Лев замер в полушаге. Его трясло. — Если ты сейчас ошибаешься… — Я уже ошибался, — тихо ответил Евгений. — И тогда умерли люди. Пауза. Где-то в глубине пещеры раздался влажный, довольный звук, будто кто-то улыбнулся во тьме. — Ну конечно, — прошипел Лев. — Без этого цирка никак, да? Он сжал кулаки и шагнул вперёд. — Ладно, сука. Пошли. После этих слов, достал фонарик. Тот щёлкнул глухо, будто не включился, — и только со второго раза выдал узкий, дрожащий луч. Плечи Льва были напряжены. Он словно пытался продавить собой пространство, заставить пещеру подчиниться. Луч фонаря рвал тьму кусками, но тьма тут же срасталась обратно, будто не хотела быть увиденной. Евгений шёл следом. И почти сразу понял — что-то не так. Сначала это было похоже на эхо. Нечёткое, скользкое. Как будто капли падали не с потолка, а изнутри его головы. — …не сразу, — прошептал кто-то впереди. Евгений вздрогнул. Он резко остановился, сердце дёрнулось, словно его дернули за нитку. — Лев… — начал он, но слова застряли. — Потом, — буркнул Лев, не оборачиваясь. — Слышишь? Тише иди. Но Евгений уже не мог идти тише. Потому что голос повторился. И теперь он был ближе. — …дети чище. Они подходят лучше. Голос был сухой, спокойный. Без эмоций. И… знакомый. Слишком знакомый. Евгений сглотнул. Внутри что-то холодно сжалось, словно ледяная рука обхватила позвоночник. — Лев, — выдавил он, — ты это слышал? Лев остановился. Медленно повернул голову, и свет фонаря на мгновение ослепил Евгения. — Что именно? И в этот момент голоса заговорили все разом. Не криком — шёпотом. Сотней шёпотов, текущих по стенам, по полу, по костям. — …жертвоприношение не смерть… — …это переход… — …дети не понимают, значит, не боятся… — …страх портит ритуал… Евгений схватился за виски. Его затрясло. — Нет… — прошептал он. — Нет, этого не было! Но потом прозвучал ещё один голос. Чёткий. Отчётливый. Его. — Если мы хотим бессмертие, мы должны быть честны, — сказал тот голос. Его голос. Тот же тембр, та же интонация, та же пауза перед словом «бессмертие». Евгений застонал, отшатнулся назад, ударившись спиной о камень. — Я не… — он задыхался. — Я этого не говорил. Лев резко обернулся. — Что ты сказал? — Это не я, — почти истерично вырвалось у Евгения. — Клянусь. Но… это мой голос. Это я. Или был я из прошлого. Голоса стали громче. Они словно радовались, что их наконец услышали. — …ты сам согласился… — …ты знал цену… — …один из нас… — …ты привёл их… Лев медленно поднял фонарь, осветив глубину тоннеля. Там, дальше, тьма была гуще — не просто отсутствие света, а плотное пятно, как зияющая рана. И из неё, будто из пасти, текли слова. Евгений смотрел в темноту, не моргая. В глазах стоял ужас, такой чистый и обнажённый, что его невозможно было скрыть. — Если это прошлое, — прошептал он, — значит, я уже был здесь. Он судорожно выдохнул и добавил, почти с истеричным смешком: — И, похоже, был кем-то похуже монстров. Лев остостановилтак что Евгений едва не врезался ему в спину. Луч фонаря дёрнулся, мазнул по стене и выхватил кривые, словно нацарапанные ногтями борозды. Лев повернулся. Лицо его оказалось наполовину в свете, наполовину в тени, и это делало выражение ещё жёстче, опаснее. — А что конкретно ты слышал? — спросил он глухо, с нажимом, будто вбивал гвоздь. — Может, это всё тоже галлюцинации? Слово галлюцинации прозвучало здесь особенно мерзко — как оправдание, как попытка замазать что-то, что уже полезло наружу. Евгений нервно усмехнулся. Смех вышел рваный, почти болезненный. — Хотелось бы, — прошептал он. — Честно. Я бы многое отдал, чтобы это было просто в моей голове. Он сделал шаг назад, потом ещё один, пока не упёрся плечом в стену. Камень был влажным, и от прикосновения по телу побежала дрожь. — Я слышал разговор, — продолжил он, торопливо, будто если не выговорится сейчас — задохнётся. — Несколько голосов. Они говорили о ритуале. О жертвоприношении детей. Не как о преступлении — как о необходимости. Как о работе. Лев стиснул челюсть. — Дальше. — Они говорили о бессмертии, — голос Евгения сорвался. — О том, что это даёт взамен. Если правильно принести жертву, можно остаться. Навсегда. Бессмертным. В пещере что-то капнуло. Звук был слишком громким, будто удар. — И самое хреновое, — Евгений резко поднял взгляд на Льва, глаза его блестели от паники, — один из голосов был мой. Лев молчал. — Не похожий, не «как будто», — почти выкрикнул Евгений. — Мой. Интонации, паузы, даже привычка говорить чуть тише в конце фразы. Я слышал, как я объясняю им, почему дети подходят лучше. Потому что «они чище». Потому что «они не сопротивляются до конца». Он зажал рот ладонью, его повело, словно его вот-вот стошнит. — Я говорил это так спокойно, Лев… — прошептал он сквозь пальцы. — Как будто речь шла о дровах. Или о скоте. Тишина стала давящей. В ней чувствовалось ожидание — будто сама пещера слушала. — И ты уверен, что это всё же не обман? — наконец произнёс Лев. Голос его был низким, напряжённым, но уже без прежней резкости. Евгений медленно покачал головой. — Даже галлюцинации не смотрят на тебя из темноты, — сказал он хрипло. — И не знают того, что ты сам о себе забыл. Где-то впереди, глубже, тьма шевельнулась. И на границе слуха, почти ласково, прозвучал знакомый шёпот: — …ты уже делал это… Евгений вздрогнул и почти закричал: — Вот! Вот! Ты это слышал?! Лев резко поднял фонарь, направив его в глубину тоннеля. — Я слышу только тебя, — сказал он. — Но мне не нравится, как ты это говоришь. Евгений замер. Мир дёрнулся — будто кто-то рванул за невидимую нить, и пещера на мгновение потеряла чёткие очертания. Каменные стены поплыли, фонарь Льва вытянулся в длинную дрожащую полосу света, а затем… свет стал другим. — Нет, — выдохнул Евгений, схватившись за голову. Перед глазами вспыхнуло прошлое. Он стоял на ногах — уверенно, прямо. Кожа у него была нормального, человеческого цвета. Тёплая. Руки — сильные, без дрожи. И на нём была та же одежда, что и на других: тёмный балахон, грубая ткань, пропитанная дымом и потом, на груди — знакомый символ, выцарапанный, перевёрнутый, перечёркнутый треугольник. Он узнавал себя. — Чёрт, — прошептал он, но губы в видении не двигались. Ночь. Лес — тот же самый, но молодой, словно ещё не проклятый. Деревья стояли плотнее, темнее, и между ними скользили фигуры. Капюшоны. Тихие шаги. Ни одного лишнего звука. И он — впереди. Он знал тропы. Знал, какие дома «готовы». Знал, где окно скрипит тише. Он видел, как собственные руки осторожно открывают раму. Как пальцы — уверенные, опытные — ложатся на маленькое плечо. Ребёнок даже не сразу просыпался. — Тсс, — его голос был мягким, почти ласковым. — Всё хорошо. Это во благо. Евгений в пещере застонал и согнулся, будто его ударили под дых. — Я… я не… — он задыхался. — Я бы не… Но видение не слушало. Он нёс ребёнка на руках, как спящего. Иногда те просыпались — тогда он шептал им сказки. Глупые, тёплые слова. Про свет. Про вечную жизнь. А потом… Картина сломалась. Дверь была открыта. Внутри — родители. Отец с пустыми, фанатичными глазами. Мать, вцепившаяся в край стола так, что костяшки побелели. Между ними — ребёнок. Живой. Испуганный. — Мы готовы, — сказал отец. — Ты говорил, что это работает. — Мы слышали, — добавила мать дрожащим, но решительным голосом. — Что он больше не умрёт. И мы тоже. Евгений видел себя напротив них. Спокойного. Собранного. — Цена всегда одинакова, — произнёс он тогда. — Бессмертие не даётся бесплатно. Ребёнок заплакал. Мать закрыла глаза. И отпустила его руку. В реальности Евгений закричал. — ХВАТИТ! Он рухнул на колени, ударившись о камень. Его трясло так, будто он замерзал, хотя по лбу тек пот. Лев не знал, как ему вообще реагировать на такое. — Лев, — прошептал он, почти не в силах говорить. — Это не просто голоса. Я это видел. Я это делал. Фонарь дрожал в руке Льва, свет метался по стенам, выхватывая символы, пятна, тени, похожие на человеческие фигуры. — Они отдавали детей сами, — выдавил Евгений, голос сорвался в хрип. — Понимаешь? Не всегда мы крали. Иногда… иногда они приносили их, как плату. Потому что боялись смерти больше, чем ада. Он поднял голову. В глазах — ужас, вина и что-то ещё. Узнавание. — Вот почему город меня не убивает, — сказал он почти спокойно, и от этой спокойности стало ещё страшнее. — Я уже заплатил. Евгений вскочил, будто оттолкнув сам воздух вокруг себя, и его голос рванул дальше в пещеру, как ржавый крюк по камню. — Я нихрена не понимаю, что с тобой! — рявкнул Лев, перекрывая эхо капающей воды. — Ты несёшь какой-то бред, исчезаешь, орёшь, Что за хуйня вообще?! Евгений посмотрел на него так, словно видел сквозь — не Льва, а собственное отражение, вытащенное наружу и изуродованное. — Я чудовище, — сказал он тихо. Эти два слова прозвучали тяжелее любого крика. Он поднялся на ноги. Движения были рваными, будто тело ещё не решило, стоит ли подчиняться. Его качнуло, он едва не врезался плечом в стену, но всё равно пошёл вперёд — глубже, туда, где воздух становился плотным и вязким, словно пропитанным старым страхом. — Эй! — Лев рванулся следом. — Ты даже не попытаешься мне нихуя объяснить?! Евгений не обернулся. — Я объясняю, — глухо бросил он. — Просто ты не хочешь это слышать. Переход вывел их не в комнату — здесь и правда не было комнат, — а в широкий каменный пролёт, где потолок поднимался выше, а стены расходились, образуя нечто вроде природного зала. Камень здесь был ровнее, словно его долго трогали человеческие руки. Или человеческие тела. Фонарь Льва выхватил из темноты плиты. Он замер. — Опять это место, твою мать… — выдохнул Лев. Голос стал ниже, осторожнее. Здесь он уже был. И тело помнило это лучше разума. Евгений медленно прошёл вперёд, словно каждая плита тянула его к себе. — Там были они, — сказал он. — Я слышал их. Видел. Лев стиснул зубы. — Дети, да? — резко бросил он. — Нас с Таней сюда приводили. Они или их духи? Блять, я уже не знаю, во что верить. Евгений остановился. Его плечи дрогнули. — Тогда-то я и понял, — прошептал он. — Я понял весь ужас происходящего. Лев шагнул ближе. — Что ты понял? Евгений повернулся. В его глазах не было истерики — только глухая, вязкая обречённость. — Меня обманули. Слова шли тяжело, будто каждое приходилось вырывать из горла. — Мне сказали, что детей убивать не будут. Что им просто нужна кровь. Немного. Для ритуалов, — он нервно усмехнулся. — Для бессмертия, конечно. Он сделал шаг и поставил ногу прямо на одну из плит. — Но потом, — голос дрогнул, и в нём прорезалась ярость. — Потом мне сказали, что их нужно будет оставить. Лев напрягся. — Оставить? — Здесь, — Евгений топнул по камню. — Привязанных. Без воды. Без еды. Чтобы они… — он сглотнул, — …умирали медленно. От голода. От жажды. От страха. Потому что, видите ли, так кровь «работает лучше». Эхо подхватило последние слова и размазало их по залу. Лев поморщился, будто его ударили в живот. Лицо исказилось, челюсть сжалась так, что скрипнули зубы. Он развернулся к Евгегию, будто удар получил не словами, а чем-то тяжёлым, в грудь. — И ты даже не пытался их остановить?! — взревел он. Голос сорвался, эхом ударился о стены и вернулся обратно, ещё злее. — Ты стоял и смотрел, как они— — Пытался, — перебил Евгений. Слово прозвучало тише, но от этого только страшнее. — Пытался, — повторил он, уже глухо. — Но меня быстро поймали. А потом… Он замолчал. Не для паузы — будто внутри что-то заклинило. Медленно, почти не глядя на Льва, Евгений потянулся к краю куртки. Пальцы дрожали. Он приподнял ткань, затем свитер — и свет фонаря выхватил дыру. Не рану. Не шрам. Чёрную пустоту в животе, будто кто-то вырезал кусок реальности. Края были неровными, словно обожжёнными изнутри. Там не было крови — только тьма, глубокая, ненормальная, втягивающая взгляд. Казалось, если смотреть слишком долго, она начнёт смотреть в ответ. Лев замер на долю секунды. А потом его сорвало. — ЧТО ЭТО, БЛЯТЬ?! — он рванулся вперёд, схватил Евгения за куртку, дёрнул так, что ткань затрещала. — ЧТО ОНИ С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ?! Его лицо покраснело, вены вздулись, челюсть ходила ходуном. В глазах — не страх, нет. Ярость. Чистая, хищная. — Ты, — он задыхался, слова путались с дыханием. — Ты ходишь с ЭТИМ внутри и молчишь?! Ты знал! Ты, сука, ЗНАЛ, что здесь происходит! Он отпустил Евгения резко, словно обжёгся, и сделал шаг назад, с силой ударив кулаком по каменной стене. — Твою мать! — крик разорвал пещеру. Губы побелели, голова гудела, но Лев будто не чувствовал боли. — Скажи мне одно, гость, — процедил он сквозь зубы. — ЭТО может сделать то же самое с Таней? Его голос сорвался на хрип. — Потому что если да… — Лев сжал кулаки так, что дрожали руки, — …я вырежу этот лес. Всю эту хуйню. Всех. До последнего. Даже если сдохну вместе с ними. Евгений понял это ещё до того, как открыл рот: врать он не умеет. Никогда не умел. Слова всегда выходили раньше, чем он успевал придумать им оправдание. Он сглотнул. Горло будто пересохло, язык стал тяжёлым. — М-может, — выдавил он. Слово повисло в воздухе, как приговор. Лев не ответил сразу. Он просто замер. Даже фонарь в его руке перестал дрожать, будто свет тоже затаил дыхание. На секунду показалось, что пещера стала шире — или наоборот, начала медленно сжиматься, подбираясь к ним со всех сторон. И тогда это случилось. Сначала Лев подумал, что это эхо. Потом — что Евгений что-то сказал ему вслед. Но голос был слишком близко. Не снаружи. Внутри. — У вас мало времени. Она умрёт. Голос был чужим и одновременно отвратительно знакомым — как если бы кто-то говорил его собственным ртом, но с другой стороны зеркала. Тянущий, насмешливый, вязкий. Лев резко схватился за голову. — Заткнись! — прохрипел он, стиснув зубы. — Заткнись, блять! Ответом ему был смех. Сначала один. Тонкий, хриплый, будто горло смеялось через ржавчину. Хи-хи-хи… Лев поднял голову, огляделся, вскинул фонарь. Свет метнулся по стенам, по плитам, по тьме — никого. Но смех не исчез. Он умножился. Со стен. Из глубины пещеры. Из-под ног. Из собственной груди. Хи-хи-хи… хи-хи… хи-хи-хи-хи… — Ты это слышишь?! — Лев рявкнул на Евгения, голос сорвался почти на визг. — Скажи, что ты это слышишь! Евгений побледнел ещё сильнее — если это вообще было возможно. Его зрачки расширились, дыхание стало поверхностным, рваным. — Да, — прошептал он. — Они всегда так делают. Сначала один. Потом остальные. Смех стал громче. Он уже не был просто звуком — он давил, как вес. Как будто сотни ртов скалились прямо у уха, дышали гнилью и сыростью. — Он опоздает. — Она уже почти наша. — Ты снова всё потеряешь, Лёва… Лев зарычал, как зверь, выхватил нож из кармана куртки и резко развернулся, ударил в пустоту, будто надеялся зацепить кого-то из них клинком. — ВЫХОДИТЕ, СУКИ! — заорал он. — Я ВАС ПОРЕЖУ! Я ВАС— Смех сорвался в визг, радостный, почти детский. Хи-хи-хи-хи-хи! Плиты под ногами будто дрогнули. Где-то в глубине пещеры что-то шевельнулось, влажно, тяжело. Лев опустил нож, грудь ходила ходуном. В глазах — уже не просто ярость. Там была паника, яростная, бешеная, от которой хотелось рвать и ломать. — Таня… — выдохнул он сквозь зубы. — Держись, слышишь?.. Смех не прекращался. Он пировал. А Евгений снова почувствовал боль. Сначала он просто остановился. Его шаг оборвался, будто нога наткнулась на пустоту. Лицо резко побелело, губы приоткрылись — но звука не было. Ни крика, ни стона. Только тяжёлый вдох, такой, будто воздух внезапно стал стеклянным и порезал лёгкие. Потом он согнулся. Сложился пополам, резко, судорожно, словно его дернули за невидимую верёвку. Руки инстинктивно вцепились в живот — туда, где под одеждой уже была пустота, чёрная дыра прошлого, — и в этот же миг он почувствовал это снова. Камень под спиной. Запах сырой земли и крови. И руки. Чужие. Холодные. Уверенные. — Держите его. — Предатель. — Он хотел всё испортить. Металл коснулся кожи — и мир лопнул. Боль была не резкой. Она была медленной, тянущей, как если бы его разрезали не плоть, а саму память. Кинжал входил с нажимом, с привычным, почти будничным усилием. Не спеша. Они знали, куда и как. Евгений захрипел. Тело дёрнулось, сжалось ещё сильнее, будто он пытался исчезнуть внутри самого себя. Плечи задрожали, пальцы побелели от напряжения. Он не кричал — крик застрял где-то глубоко, в груди, превратившись в сдавленный, животный звук. — Н-нет… — вырвалось у него, едва слышно. — Пожалуйста! Но слова тонули в хохоте. В шёпоте. В дыхании над самым ухом. — Эй! ЭЙ! — голос Льва ворвался в этот кошмар, как удар. — Жень! Смотри на меня, блять! Лев оказался рядом мгновенно. Он схватил Евгения за плечи, резко встряхнул, почти грубо, но в этом не было злости — только паника. — Ты здесь! СЛЫШИШЬ?! — он наклонился ближе, почти прижав лоб к его лбу. — Это пещера. Я рядом. Никто тебя сейчас не режет! Евгений застонал, тело продолжало дрожать, будто боль всё ещё проходила сквозь него волнами. Он сжимался, как раненое животное, дыхание сбивалось, глаза были пустыми, стеклянными. — Не трогайте, — прошептал он. — Я пытался, я правда пытался… Что-то в Льве сломалось. Он перестал орать. Руки, которые секунду назад трясли Евгения, вдруг стали твёрдыми, надёжными. Он удерживал его, не давая упасть, прижимал к себе, будто тем самым мог отогнать прошлое. — Я знаю. Голос стал ниже, хриплее. — Я верю тебе. Слышишь? Он оглянулся по сторонам, стиснув зубы, будто готов был вцепиться в саму пещеру. — Они больше тебя не тронут. — процедил Лев. — Я не дам. Евгений судорожно вдохнул. Его пальцы вцепились в куртку Льва — неосознанно, отчаянно, как за единственную опору. И в этот момент Лев больше не видел в нём гостя. Не видел «одного из них». Перед ним был человек, сломанный, израненный, обманутый, — свой. — Держись, Жень. — тихо сказал он, уже почти шёпотом. — Мы отсюда выйдем. Вместе. Евгений вырвался из хватки Льва почти с отчаянием, будто прикосновение жгло сильнее боли. Он отшатнулся на шаг, споткнулся о камень, но устоял — только потому, что стена пещеры приняла его на себя, холодная и влажная, как надгробие. В дрожащем свете от фонаря лицо Евгения выглядело чужим: вытянутым, осунувшимся, с глазами, в которых плескалось не просто раскаяние — приговор. — Я не заслуживаю прощения, — сказал он глухо. Голос был хриплый, будто содранный. — Я не спас их. Он медленно сполз по стене, сел прямо на камень, не чувствуя холода. Пальцы снова легли на живот — не как защита, а как напоминание. Как метка. — Я слышал, как они плакали, — продолжил он, не глядя на Льва. — Ночами. Одни сначала. Потом тише. Потом… никак. Его губы дрогнули. Он усмехнулся — криво, болезненно. — Знаешь, что самое мерзкое? — он поднял глаза. — Я каждый раз говорил себе, что если бы не я, их забрал бы кто-то другой. Что я хотя бы сделаю это быстро. Что… Он замолчал, судорожно втянул воздух. — А потом понял, что это просто удобная ложь. В глубине пещеры что-то шевельнулось. Не телом — звуком. Тихий смешок прокатился по камням, отразился от стен и вернулся уже другим — множественным, детским и старческим одновременно. — Не спас, не спас, — прошептали голоса. — Зато служил… — Зато приносил… Евгений вздрогнул, сжался, будто эти слова били по нему физически. — Заткнитесь, — выдохнул он. — Пожалуйста. Лев резко развернулся, направив фонарь в темноту. — Пошли нахуй! — заорал он в пещеру. — Слышите? НЕ С ВАМИ РАЗГОВАРИВАЮ! Эхо отразило крик, изломало его, превратило в звериный рык. На мгновение стало тихо. Слишком тихо. Лев снова посмотрел на Евгения. Взгляд был тяжёлый, злой — но не на него. За него. — Ты не бог, — сказал он жёстко. — И не палач. Он сделал шаг ближе. — Ты был пешкой. Да, блять, виноватой. Но пешкой. — Пешки тоже давят спусковой крючок, — прошептал Евгений. — Пешки тоже держат детей за руки, когда те просят маму. Он закрыл лицо ладонями. Плечи затряслись — резко, зло, без красивых слёз. Это было не рыдание, а ломка. — Я вижу их каждый раз, когда закрываю глаза, — сказал он сквозь пальцы. — И теперь Татьяна. Если она умрёт… Он не договорил. Не смог. Лев медленно присел перед ним, так, чтобы быть на одном уровне. Некоторое время молчал — слишком долго для человека, который обычно кричит первым. — Если ты и правда не заслуживаешь прощения, — сказал он наконец, тихо, — то заслуживаешь хотя бы попытки всё исправить. Он ткнул пальцем вглубь пещеры. — Идём. Зубы сжались. — Пока эта тварь не добавила к твоим мертвецам ещё одну. Где-то в темноте снова послышался смех. На этот раз — довольный. Ноги Евгения дрожали, дыхание сбивалось. — Я не спас их, — повторил он уже тише. Лев некоторое время смотрел на Евгения молча — так смотрят не на врага и не на друга, а на человека, которого решили не бросать. Фонарь в его руке дрожал, свет ходил по стенам пещеры, как живое существо, будто и сам не знал, за кого сегодня. Воздух был тяжёлый, липкий, насыщенный запахом земли, крови и чего-то ещё — древнего, забытого, будто сама пещера помнила всё, что здесь когда-то делали. Евгений сидел, сгорбившись, словно ему было некуда вставать — будто мир перестал иметь вертикаль. Пальцы впились в колени, ногти побелели, дыхание рвалось на куски. Глаза смотрели в пол, где в трещинах камня темнели старые пятна, похожие на тени детских ладоней. Лев шагнул ближе. Его сапог хрустнул по мелкому камню — звук получился слишком громким, словно выстрел. Он остановился прямо перед Евгением, выдохнул, будто собирался сказать что-то неприятное, но вместо этого просто протянул руку. Большую, грубую, в мозолях, в грязи и крови — руку человека, который привык вытаскивать других силой, потому что словами не умеет. — Вставай, — сказал он коротко. Евгений поднял взгляд. На секунду ему показалось, что рука дрожит. Не от слабости — от злости. От напряжения. От того, что Лев борется не с ним, а с миром, который решил их сломать. — Я не, — начал Евгений, но голос сорвался. — Я не достоин… — Да мне похуй, — перебил Лев резко. — Я не про достоинство. Я про то, что если ты сейчас останешься сидеть — она умрёт. Где-то в глубине пещеры снова зашевелился воздух. — Не поднимайся… — Сиди… — Смотри, как умирают… Лев даже не обернулся. Евгений медленно поднял руку. Пальцы дрожали. Кожа была холодной, как камень под ним. Он коснулся ладони Льва — и тот сразу сжал крепко, будто боялся, что передумает. В этот момент что-то щёлкнуло внутри обоих. Лев рванул вверх без церемоний, почти грубо, поднимая его рывком, как вытаскивают раненого из-под огня. Евгений пошатнулся, едва не упал снова, но Лев не отпустил — наоборот, шагнул ближе, подставил плечо. — Стоять можешь? — спросил он. — Могу, — ответил Евгений хрипло. — Пока да. — Вот и отлично. Лев не убрал руку сразу. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Евгения, будто проверяя: живой. Тьма впереди зашевелилась сильнее. Голоса стали громче, раздражённее. — Он принадлежит нам… — Он был нашим… — Он приносил… Лев усмехнулся — криво, зло. — Был, — сказал он в темноту. — А теперь наш. Он отпустил руку и шагнул вперёд первым. Евгений задержался всего на секунду, глубоко вдохнул — и пошёл следом. Не как гость. Не как чудовище. Как человек, который слишком поздно понял, что такое выбор — но всё ещё готов заплатить за него кровью. *** Старые палаты клиники были покрыты пылью. Лампы под потолком давно перегорели — свет пробивался только из фонаря Луки, узким дрожащим конусом вырезая куски пространства: облупленные стены, кривые койки без матрасов, ржавые капельницы, похожие на повешенных. Воздух здесь был другой — затхлый, тяжёлый, с привкусом лекарств и чего-то сладковато-гнилого, будто время здесь разлагалось быстрее. Лука шёл первым. Он был напряжён до предела — плечи подняты, дыхание контролируемое, как у хирурга перед разрезом. Каждый шаг отдавался внутри тревожным счётом: раз — тьма, два — тишина, три — а вдруг здесь. — Татьяна? — негромко позвал он. — Таня, если ты меня слышишь… Ответа не было. Только где-то внизу, в подвалах, что-то капало. Медленно. С чувством. Позади, совершенно не в тему, раздался радостный шорох. — О! — сказал Тимофей с неподдельным восторгом. — Смотри, Лука, бинты! Раритет! Лука резко обернулся. — Тимофей. — медленно произнёс он, — мы ищем пропавшую беременную женщину, а не устраиваем археологическую экспедицию. — Ну а вдруг она тут? — Тимофей копался в картонной коробке, сидя прямо на полу. — В коробке. Всякое бывает. Людей иногда в коробках находят. В фильмах. И в новостях. Он вытащил что-то пыльное, потрёпанное. — О, а это вообще шик! Чья-то челюсть… кажется. Или протез. Или, — он прищурился. — …стакан? — НЕ ТРОГАЙ ЭТО, — рявкнул Лука. Тимофей замер. Потом медленно опустил предмет обратно. — Ладно, ладно. Просто пытаюсь быть полезным, — он нервно хихикнул. — Кто ж знал, что тут так… уютно. Прямо хочется остаться и умереть. Лука провёл рукой по лицу. — Ты можешь хотя бы делать вид, что тебе не весело? — А я и не весёлый, — тут же ответил Тимофей. — Я паникую. Просто у меня паника такая. С юмором. Очень неуместным, знаю. Доктор говорил, это защитный механизм. — Я — тоже доктор, — сухо сказал Лука. — И мой защитный механизм — оральный шов, если ты сейчас не прекратишь. Они спустились ниже — в подвалы. Здесь потолок был ниже, стены мокрее, а тени — гуще. Фонарь выхватывал старые шкафы, сломанные каталки, коробки с надписями «НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ» и «БИООПАСНО». Тимофей тут же оживился. — О-о-о, биоопасно! — он потёр руки. — Звучит как что-то из моей биографии. — Тимофей. — Всё, молчу. Он молчал ровно три секунды. — Лука, а если её уже, ну, — он сделал неопределённый жест руками. — ... разобрали? Лука остановился. Очень медленно. — Ты сейчас говоришь это специально? — спросил он тихо. — Нет! — тут же замахал руками Тимофей. — То есть да. То есть я просто думаю вслух. Иногда мысли выходят раньше фильтра. А фильтр у меня сломан. Как и я. Из темноты вдруг донёсся скрип. Оба замерли. Лука резко направил фонарь туда. Пусто. — Ты слышал? — прошептал он. — Да, — так же шёпотом ответил Тимофей. — Либо это она, либо мы сейчас умрём. Хе-хе. Я ставлю на второе, но надеюсь на первое. — Если это ты пошутил, — Нет, клянусь! — он поднял руки. — Сейчас я реально боюсь. У меня даже смех застрял где-то вот тут, — он ткнул себя в горло. — И не выходит. Непривычно, кстати. Лука сделал шаг вперёд. — Таня? — снова позвал он, уже громче. — Мы здесь. Мы ищем тебя. Ответа не было. Только где-то глубже, в подвале, что-то тихо, почти ласково хихикнуло. Тимофей побледнел. — Лука? — Да. — Скажи честно. Это сейчас был я или это кто-то ещё? Лука сжал фонарь так, что побелели пальцы. — Это был не ты. — Отлично, — выдохнул Тимофей с нервной улыбкой. — Значит, мой юмор всё ещё самый неуместный здесь. И это, почему-то, успокаивает. Они шли медленно. Слишком медленно для ситуации, где каждая секунда могла стоить жизни Татьяне. И именно в этот момент Тимофей решил, что самое время поговорить о сексуальной ориентации. — Знаешь, Лука, — вдруг сказал он задумчиво, — я вот хотел поинтересоваться… а все врачи и санитары геи? Лука резко остановился. Медленно повернулся. — …Что? Фонарь дёрнулся, свет дрогнул по стенам, и тени на секунду стали похожи на людей без лиц. — К чему вообще этот вопрос? — сдержанно, но уже с заметным напряжением спросил Лука. Тимофей пожал плечами, сунув руки в карманы куртки, будто они не шли по подвалу, где могли в любой момент наткнуться на нечто, что предпочитает, чтобы его не находили. — Ну знаешь, — он хмыкнул. — За все десять лет, что я был в дурдоме, было всякое. Особенно от санитаров. Он сказал это легко. Слишком легко. Как будто речь шла о плохой еде или сквозняках, а не о людях, которые имели власть над теми, кто не мог защититься. Лука сжал челюсть. — Это стереотипы, — жёстко сказал он. — Не все врачи геи, Тимофей. И уж точно не все санитары — ублюдки. — Ну ладно-ладно, — тут же поднял руки Тимофей. — Я без наезда. Просто опыт, знаешь ли. Богатый. Травматичный. Очень познавательный. Иногда даже слишком. Они снова пошли. Шаги гулко отдавались в коридоре, и каждый звук казался громче, чем должен был быть. Где-то вдалеке снова послышался тот самый скрип — будто кто-то медленно тянул что-то тяжёлое по полу. Тимофей, как ни в чём не бывало, продолжил: — Но ты же гей. Лука снова остановился. На этот раз медленнее. — И что? — Ну я просто уточняю, — Тимофей криво улыбнулся. — Или вы с Дэниэлем по ночам Достоевского читаете? Тишина после этих слов была почти оглушающей. Где-то капнула вода. Кап. Кап. Лука вдохнул. Потом выдохнул. — Тимофей, — сказал он очень спокойно. Слишком спокойно. — Если мы сейчас выживем, я тебе объясню разницу между личной жизнью, стереотипами и тем, почему сейчас вообще не время для этого разговора. — А если не выживем? — тут же уточнил Тимофей. — Тогда тебе это уже будет не нужно. Тимофей кивнул, серьёзно-серьёзно. — Справедливо. Но если что — я без осуждения. Я вообще человек толерантный. Меня после психбольницы уже ничем не удивишь. Ну… почти. В этот момент из темноты впереди донёсся тихий звук. Не шаг. Не дыхание. Что-то между. Лука мгновенно поднял фонарь. — Тихо, — прошептал он. Тимофей замер. А потом, почти шёпотом, добавил: — Ладно, согласен. Сейчас, наверное, не лучшее время обсуждать, кто с кем читает Достоевского. Он нервно хихикнул. — Но согласись, если мы умрём, это будет очень странный последний разговор. Лука не ответил. Он смотрел в темноту, где тени снова будто шевельнулись. Лука методично освещал стены фонарём, заглядывал под кушетки, в открытые шкафы, за ширмы. Его движения были быстрыми, но собранными — в них чувствовалась паника, стиснутая дисциплиной. Тимофей же… Тимофей снова отвлёкся. — О-о-о, гляди, что нашёл! — радостно прошептал он, будто обнаружил клад, а не рылся в старых коробках среди ночи, когда в клинике могла бродить кто угодно. Лука резко обернулся. — Тимофей, твою мать, мы ищем Таню, а не музейные экспонаты! Но Тимофей уже вытаскивал из коробки предмет, аккуратно сдувая с него пыль. В его руках был палароид. Старый. Тяжёлый. С потрескавшимся корпусом, облезлой кожей и ремешком, который явно видел лучшие времена. — Интересно, что это? — с неподдельным любопытством спросил он, вертя камеру в руках. Лука замер. — …Где ты это нашёл? — В коробке с надписью «ХЛАМ», — Тимофей кивнул на пыльный ящик. — Символика, иконки, какие-то бумажки… и вот это чудо техники. Он нажал на кнопку. Щёлк. Звук был слишком громким. Непозволительно громким. Лука побледнел. — Ты совсем ебанулся?! — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы сюда кто-нибудь пришёл?! — Да ладно тебе, — отмахнулся Тимофей. — Может, это святая камера. Фотографирует души. Или грехи. Или гомофобов. Хи-хи. Из камеры медленно, с противным шорохом, начала выползать фотография. Лука замер, не сводя с неё взгляда. — Тимофей, — тихо сказал он. — Не трогай её. — Уже поздно, доктор, — усмехнулся тот, но усмешка вышла нервной. Фотография темнела. Проявлялась. Сначала — пустота. Потом — очертания. Лес. Ночь. И... фигуры. Много фигур. Люди в капюшонах. — …О, — выдохнул Тимофей. — Это не селфи. Лука сделал шаг вперёд. — Дай сюда. — Подожди, подожди… — Тимофей прищурился. — Смотри, в центре… В центре кадра был алтарь. Каменный. Залитый чем-то тёмным. А рядом — женская фигура. Размытая. Скрученная. Слишком знакомая. — Это, — голос Луки сорвался. — Это не Таня? Тимофей замолчал. На секунду. — Ну, — он сглотнул. — Плюс в том, что это точно не я. Тимофей сделал это почти назло реальности. Просто поднял палароид и щёлкнул прямо в темноту, туда, где фонарь Луки уже не доставал, где коридор слипался в одну чёрную, вязкую массу. — Ну а что, — пробормотал он с кривой ухмылкой. — Вдруг там красиво. Щёлк. Звук камеры прозвучал как выстрел. — Тимофей! — прошипел Лука, уже не сдерживаясь. — Ты что творишь?! Но Тимофей его не слышал. Фотография начала медленно выползать. И почти сразу Лука понял — что-то не так. — Тимофей, — тихо сказал он. — Скажи, что ты сейчас вытащишь какую-нибудь херню. Тень. Тимофей молчал. Он смотрел. Его губы дрогнули, будто он собирался рассмеяться, но смех застрял где-то глубоко в груди. На фотографии был Лев. Не абстрактный силуэт. Не размытый образ. Лев — узнаваемый до боли. И первое, что бросалось в глаза, — лицо. Его рот был разорван. Будто чья-то рука — или что-то сильнее руки — вцепилась в челюсти и рванула в стороны, оставив огромный, уродливый шрам, уходящий к щекам. Всё остальное тело Льва было залито кровью. Она пропитывала одежду, стекала с подбородка, блестела на коже, будто он стоял под дождём — только дождём из собственной плоти. Глаза на снимке были открыты. — Ох ты ж, — выдохнул Тимофей. Лука вырвал фотографию у него из рук. — Нет. Это не он. Он говорил это быстро, отчаянно, будто если произнести слова достаточно уверенно, изображение исчезнет. — Это будущее? — тихо спросил Тимофей. Лука посмотрел на него. — Заткнись. — Ну а что? — Тимофей нервно хихикнул. — Камера же, видимо, любит показывать приятные новости для нас. Мало ведь нам счастья в жизни, не так ли? Его смех был неправильным. Он улыбался. Широко. Натянуто. Так улыбаются люди, когда понимают, что что-то пошло совсем не туда, но мозг ещё не готов это принять. — Слушай, — Тимофей провёл рукой по лицу. — Я, конечно, видел многое. Но это прям прямой рельс на кошмары. Лука сжал фотографию так, что она почти согнулась. — Это может быть ложью, — сказал он сквозь зубы. — Иллюзией. Давлением. Они любят пугать. — Ага, — Тимофей кивнул, всё ещё улыбаясь. — Конечно. Просто совпадение. Просто Лев. Просто разорванный рот. Просто море крови. Обычный вторник. Он снова тихо рассмеялся. Потом замолчал. — Лука, — голос его стал ниже. — А если это не «будет»? Лука поднял на него взгляд. — Что ты имеешь в виду? Тимофей медленно повернул голову в сторону темноты. — А если это уже где-то происходит? — Так, всё, прекрати, — резко сказал Лука, будто отрезал ножом. — Хватит. Лучше, наконец, давай сосредоточимся на поисках Тани. Он с отвращением швырнул фотографию в сторону, даже не глядя, куда именно. Снимок ударился о бетон, скользнул по пыли и исчез в темноте, словно его съело пространство. Тимофей посмотрел туда, куда улетела фотография. Потом — на Луку. Потом снова в темноту. — Ну, — протянул он и, к удивлению Луки, пошёл за ней. — Ты совсем?! — вспыхнул Лука. — Я же сказал— — Да-да, «не время», «опасно», «не трогай», — пробормотал Тимофей, наклоняясь. — Слушай, я это слышу последние лет… много. Он поднял фотографию, стряхнул с неё пыль — аккуратно, почти бережно — и, не глядя больше ни на изображение, ни на Луку, сунул её в карман куртки. — На память, — сказал он. — Вдруг пригодится. Или в рамочку повешу. Над кроватью. — Ты больной, — процедил Лука. — О, безусловно, — Тимофей кивнул и снова улыбнулся. — Но не сейчас. Сейчас я просто человек с камерой. Он посмотрел на палароид в своей руке и чуть приподнял его, будто тот был живым существом. — Кстати, классная штука. Мне нравится. Прям чувствую: мы с ним сработаемся. Он показывает правду, а я делаю вид, что мне похер. — Убери это, — жёстко сказал Лука. — Сейчас же. — Расслабься, доктор, — Тимофей сделал шаг вперёд по коридору. — Я же не снимаю каждую тьму. Пока что. Они шли дальше. Старые палаты сменялись низкими проходами, потолок давил, стены были исписаны старыми надписями — молитвами, проклятиями, именами, перечёркнутыми по нескольку раз. Где-то капала вода. Где-то будто бы кто-то дышал, но слишком медленно, чтобы быть человеком. Тимофей вдруг заговорил снова: — Слушай, Лука. — Кажется, я дал тебе понять, — не оборачиваясь, ответил Лука, — что не время для глупых вопросов. — А это не глупый, — неожиданно спокойно сказал Тимофей. Лука остановился. Медленно повернулся. — Что? Тимофей посмотрел на него. Без ухмылки. Без смеха. Даже палароид опустил. — А ты веришь, — тихо спросил он, — что с нами всеми всё будет в порядке? Секунда. Две. Лука открыл рот, чтобы ответить — и не смог. Тимофей хмыкнул, снова натянул свою кривую улыбку и пожал плечами. — Ладно, — сказал он. — Можешь не отвечать. Я просто спросил. Он поднял палароид. — Вдруг он тоже захочет узнать. *** Виталий шёл к церкви медленно, не потому что боялся — боялся он уже давно и по-другому, — а потому что сама дорога к ней будто сопротивлялась. Каждый шаг отдавался странным внутренним эхом, как если бы земля под ногами была полой, набитой пустотой и шёпотом. Церковь стояла как старик, которого выгнали из семьи, но забыли выгнать из памяти. Окна — узкие, вытянутые — смотрели не наружу, а внутрь проходящего мимо, и Виталий поймал себя на ощущении, что его изучают. — Так, — пробормотал он, останавливаясь. — Ты у нас, значит, просто церковь. Конечно. Как же иначе. Он пошёл вокруг здания, держа руки в карманах, но постоянно вытаскивая одну, вторую — будто не знал, куда их деть. Камни под ногами скрипели, хотя скрипеть им было нечем. Воздух рядом со стенами был холоднее, чем в остальном посёлке, и пах не плесенью, а чем-то металлическим, старым, похожим на кровь, которую давно не смывали. Иногда Виталий поднимал голову и смотрел на крышу соседнего здания, где они соорудили радиостанцию. Антенна торчала в небо тонкой иглой, беспомощной и нелепой. Он смотрел на неё с надеждой, почти детской. — Ну давай, — тихо сказал он. — Хоть тресни. Хоть щёлкни. Хоть заори мне, что мы все идиоты и всё зря. Радиостанция молчала. Не шипела. Не трещала. Тишина была такой плотной, что Виталию на секунду показалось: если он скажет что-то громче, она лопнет, как плёнка. Он отвернулся от крыши и снова посмотрел на церковь. — Ладно, — вздохнул он. — Значит, по старинке. Без подсказок. Он обошёл здание ещё раз, медленнее, внимательнее. Замечал мелочи: странные царапины на камне, будто кто-то скрёбся изнутри; тень от креста, которая падала не туда, куда должна была по всем законам; дверь, закрытую, но не запертую — Виталий это чувствовал, хотя не трогал её. И тут он остановился. Посмотрел на свои руки. Долго. Ладони были чистыми. Пальцы — тоже. Никаких записей. Ни формул, ни стрелок, ни слов. — Чёрт, — выдохнул он. Он перевернул одну руку, потом другую, словно надеялся, что надписи проступят сами, как чернила от тепла. — Это плохо, — сказал он вслух и тут же хмыкнул. — Это очень плохо. Обычно руки у него были исписаны всегда. Даже когда он спал. Даже когда забывал, что именно писал. Записи появлялись как будто сами, иногда он не помнил, когда и зачем это сделал, но они были. Всегда были. А сейчас — пусто. — Либо я внезапно стал нормальным, — пробормотал Виталий, — либо мы все скоро умрём. Он подумал. — И что-то подсказывает мне, что первое менее вероятно. Где-то внутри церкви что-то щёлкнуло. Скорее как сустав, который долго не двигался. Виталий вздрогнул и машинально шагнул назад, уставившись на дверь. — Эй, — сказал он нервно, но с кривой усмешкой. — Я ещё даже не зашёл, а ты уже начала. Это не очень гостеприимно, знаешь ли. Виталий медленно сжал пальцы в кулаки, снова посмотрел на чистую кожу ладоней и тихо добавил: — Ладно. Запишем потом. Если будет куда. Виталий как раз в очередной раз остановился у северной стены церкви, когда за спиной раздались осторожные шаги. Не быстрые, не скрытные — усталые, будто человек шёл не столько ногами, сколько силой воли. — Не нашёл Таню, да? — голос Виталия прозвучал глухо, почти сразу утонул в сыром воздухе. Лицо у Валентина было серое, уставшее, глаза — тревожные, слишком внимательные. Он молча покачал головой. — Плохо дело, — Валентин выдохнул это как диагноз, как приговор, который уже поздно оспаривать. — Чёрт. Сделал пару шагов вперёд, тоже посмотрел на церковь, потом — на небо, будто искал там логическое объяснение происходящему. — Дороги пусты, — сказал Валентин, нарушая паузу. — Всё обошёл. Ни следов, ни людей. Даже, — он замялся, — даже обычного шума нет. Виталий нахмурился. — Это плохо, — сказал он. — Когда даже лес молчит — значит, он слушает. Валентин криво усмехнулся. — Ты сейчас говоришь как Лариса. — А я сейчас и не уверен, что это плохо, — ответил Виталий. — В последнее время она видела больше нас всех. Он замолчал, затем вдруг посмотрел на Валентина пристально, будто проверяя его на наличие трещин. — Ты зачем сюда пришёл? Валентин не сразу ответил. Он снова бросил взгляд на церковь, на перекошенный крест, на дверь, которая всё ещё оставалась закрытой — но не запертой. — Чувство, — наконец сказал он. — Глупое, наверное. — В этом месте глупых чувств не бывает, — тихо возразил Виталий. — Бывают только те, которые мы не хотим признавать. Виталий посмотрел на свои руки, машинально потёр ладони. — Я обычно записываю всё, — сказал он. — Мысли. Теории. Связи. Он поднял руки, показал их Валентину. — А сейчас — пусто. Словно мне не разрешают. Валентин побледнел ещё сильнее. — Или словно тебе больше нечего записывать, — сказал он медленно. — Потому что ответы уже рядом. Они оба замолчали. Между ними повисло тяжёлое ощущение — не страха даже, а неизбежности, как перед операцией, которую нельзя отменить. — Если Таня здесь, — начал Виталий. — То она не одна, — закончил Валентин. — И если она не здесь — значит, её увели туда, откуда обычно не возвращаются сами. Виталий сжал челюсть. — Знаешь, что самое паршивое? — спросил он. — Я не уверен, что церковь — это ловушка. — А что тогда? — тихо спросил Валентин. Виталий посмотрел на дверь. — Выход, — сказал он. — Или вход. Разница, как выясняется, условная. Валентин тяжело вздохнул и сделал шаг ближе к нему. — Если ты полезешь туда один — я тебя не остановлю, — сказал он честно. — Но учти: если Таня там, она может быть уже не той, кого мы ищем. Виталий кивнул. — В этом месте, Валентин, — ответил он, — мы уже давно ищем не людей. Мы ищем то, что от них осталось. Они несколько секунд стояли молча, будто каждый ждал, что другой первым скажет то, чего боится услышать. Церковь нависала над ними тяжёлой, перекошенной массой — не как здание, а как присутствие. Камни казались влажными, хотя дождя не было уже несколько дней. Воздух пах плесенью, старым железом и чем-то едва уловимо сладким — запахом, который бывает в подвалах и моргах. Валентин первым нарушил тишину. — Скажи честно, Виталий, — медленно начал он, — ты ведь не просто так здесь крутишься. Не из-за Тани одной. Виталий не сразу ответил. Он провёл ладонью по шершавой стене церкви, словно проверяя, настоящая ли она. — Я всю жизнь ищу закономерности, — сказал он наконец. — Причины. Связи. Системы. Он усмехнулся, но в улыбке не было ни капли веселья. — Даже здесь я пытался всё разложить по полкам. Монстры — ночные. Люди — дневные. Символы — повторяются. Поведение — предсказуемо. — И? — тихо спросил Валентин. — И эта церковь не вписывается, — Виталий повернулся к нему. — Она слишком… пассивная. Она всегда рядом, но никогда не вмешивается напрямую. Как будто ждёт. Валентин нахмурился. — Чего? — Не чего. — Виталий поднял палец. — Кого. Слова повисли между ними, тяжёлые, липкие. Валентин сжал губы. — Ты думаешь, что Таня, — он не договорил. — Я думаю, — перебил Виталий, — что Таня — не первая. И, если мы ничего не поймём, — не последняя. Валентин медленно опустился на ступеньку у входа, будто ноги перестали его держать. — Я врач, — сказал он глухо. — Я привык иметь дело с телами. С кровью. С болью. С тем, что можно потрогать, зашить, отрезать. Он поднял на Виталия глаза. — Но здесь я впервые чувствую себя слепым. Виталий кивнул. — Потому что это место работает не с телами. — А с чем? — спросил Валентин почти шёпотом. — С выбором, — ответил Виталий. — С согласием. С тем, что человек готов отдать, даже если вслух говорит, что не отдаст ничего. Валентин вздрогнул. — Ты сейчас говоришь как культист. — Я сейчас говорю как человек, который видел слишком много совпадений, — жёстко ответил Виталий. — Ты сам подумай. Почему именно Таня? Почему именно сейчас? Почему её состояние похоже не на болезнь, а на... расплату? — Ты хочешь сказать, что она сама, — Валентин резко встал. — Нет. Нет, чёрт возьми. Таня ничего не просила. Она просто хотела жить. — Большинство именно так и начинают, — тихо сказал Виталий. — «Просто жить». «Спасти близкого». «Вернуть потерянное». Он посмотрел на дверь церкви. — А потом кто-то очень вежливо открывает дверь. Валентин провёл рукой по лицу, оставляя на коже серые полосы усталости. — Если это правда, — начал он. — Если это место действительно что-то предлагает… Он замолчал, затем почти прошептал: — Значит, кто-то уже согласился. В этот момент воздух дрогнул. Сначала они подумали, что это ветер. Потом — что это эхо из леса. Но звук был слишком металлический. Слишком резкий. Скрежет. Тонкий, протяжный, будто кто-то медленно тянул ржавый гвоздь по железу. Виталий резко поднял голову. — Ты это слышал? — спросил он. Валентин кивнул. Его лицо побледнело ещё сильнее. Скрежет повторился. На этот раз — с характерным треском, будто что-то пыталось пробиться сквозь помехи. Виталий медленно повернулся в сторону крыши церкви. Туда, где они когда-то, с таким трудом, установили радиостанцию. — Это, — Валентин сглотнул. — Это не должно работать. Мы проверяли. Скрежет внезапно оборвался, а затем раздался короткий, искажённый щелчок. Как перед включением. Виталий почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Радио, — сказал он хрипло. — Но не мы его включили. Подъём на крышу оказался мучительным, почти унизительным — не для тела, а для сознания. Узкая винтовая лестница внутри колокольни скрипела так, будто каждый шаг был ошибкой, за которую придётся расплатиться. Камни под ногами были стёрты временем, гладкие, скользкие, как кости, отполированные чужими ладонями и страхами. Валентин шёл медленно. Без кистей рук он был вынужден прижиматься плечом и предплечьем к стене, ловить равновесие корпусом, дышать коротко и часто. Каждый шаг давался с усилием, словно сама лестница не хотела его пускать выше. Виталий шёл сбоку, почти вплотную, придерживая его за локоть, иногда буквально подталкивая спиной. — Осторожно, ещё ступень… вот, — шептал он, хотя эхо всё равно разносило слова, делая их чужими. Валентин стиснул зубы. — Ничего, — выдохнул он. — Я уже хуже проходил. Но по его лицу было видно — ложь. Лоб блестел от пота, глаза налились тяжёлым, мутным напряжением. Когда они, наконец, выбрались на крышу, воздух ударил в лицо резко, будто пощёчина. Небо было низким, тучи ползли слишком быстро, неестественно быстро, словно кто-то прокручивал плёнку мира вперёд. Радиостанция стояла там же, где они её оставили. Кривая, собранная на честном слове и отчаянии, с антенной, наклонённой, как сломанная шея. Виталий сразу рванулся к ней, припал к микрофону, будто к последней соломинке. — Алло? Алло! Меня слышно? — его голос дрожал, но он упрямо продолжал. — Приём! Кто-нибудь, приём! Тишина. Только ветер, пока ещё слабый, шуршал по крыше, цепляясь за края антенны. — Алло, — повторил Виталий тише, уже почти умоляюще. И тут за спиной, слишком близко, прозвучал голос. Спокойный. Усталый. Чужой. — Зря только мучаешь себя. Никто не ответит. Виталий резко обернулся. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Кто здесь?! — выкрикнул он. Валентин напрягся, всем телом, будто готовясь к удару, которого не сможет отразить. И в этот момент динамик радиостанции ожил. — Алло? Слово было искажено, растянуто, будто произнесено через воду. Но оно было настоящим. Глаза Виталия вспыхнули. — Слава богу! — он почти закричал, вцепившись в микрофон. — Приём! Вы меня слышите?! Нам нужна помощь! И именно тогда мир начал ломаться. Ветер ударил внезапно, с такой силой, что Виталий едва устоял на ногах. Антенна заскрежетала, небо потемнело ещё сильнее, тучи закрутились в плотную, бешеную спираль. Воздух стал холодным, колючим, словно пропитанным металлической пылью. Голос из динамика изменился. — Помощь нужна? — произнёс он уже без искажений. — Тогда зачем лезете туда, куда вас не просят? Виталий и Валентин переглянулись. В этом взгляде было всё: страх, понимание, позднее осознание. — Кто ты? — резко спросил Виталий. Короткая пауза. Слишком осмысленная. — Не нужно было ему копать. Валентин вздрогнул, как от удара током. — Не меняй тему! — рявкнул Виталий. — Отве— — Сергей! — вдруг выкрикнул Валентин, побледнев до серого. — Сергей копает в одной из палат! Виталий замер. — Что? — выдохнул он. Голос из радиостанции стал радостным. Почти восторженным. — Миром правят собаки. Пауза. — Тела населяют собаки. Ещё пауза, будто он смаковал слова. — В мозгах завывают собаки. И уже шёпотом, довольным: — И здесь останутся только собаки. Смех. Лающий, многоголосый. Он не просто звучал из динамика — казалось, он расползался по крыше, по камням, по воздуху, залезал под кожу. И так же внезапно — тишина. Связь оборвалась. Радиостанция щёлкнула и замолчала, как мёртвая. Виталий медленно опустил микрофон. Руки у него дрожали. Валентин первым пришёл в себя. — Надо спешить, — сказал он глухо, сжав зубы. — В больнице ещё Лука с Тимофеем. Он посмотрел на тёмное небо. — И если этот, кто бы он ни был, уже начал говорить вслух — значит, времени у нас почти не осталось. *** Палата была пропитана землёй. Не метафорически — буквально. Запах сырости, глины и чего-то ещё, старого, как подвалы, где забывают имена, висел в воздухе плотным слоем. Лампа под потолком мигала, свет дергался, будто не решаясь — быть ему или нет. Тени от стен ползли, вытягивались, словно прислушивались. Сергей стоял на краю ямы, упираясь ладонями в рукоять лопаты. Спина ныла, плечи горели, во рту было сухо, как после недельного запоя, хотя он давно уже не пил. Пот стекал по вискам, капал вниз, в темноту. — Таня, — пробормотал он и тут же зло фыркнул. — Блять, о чём я думаю? Кто бы её потащил в эту яму? Голос прозвучал слишком громко. Палата отозвалась эхом, и в этом эхе было что-то неправильное — слова возвращались не такими, какими он их выпускал. Будто кто-то повторял их, не до конца понимая смысл. И тогда из ямы, снизу, из той глубины, где свет уже не доставал, послышалось: — Сергей! Он вздрогнул так резко, что лопата звякнула о край ямы. — Чё, — он сглотнул. — Чё за… — Сергей! — повторил голос. Женский. Хриплый. Усталый. До боли знакомый. У него внутри что-то оборвалось. — Таня? — выдохнул он, наклоняясь. Сердце забилось чаще, глухо, как кулак по стене. — Этот ебаный городок находит способы меня удивить… Он нервно усмехнулся, сам себе не веря. — Я иду, Тань, только не уходи! — слова вылетели автоматически, сразу же показавшись идиотскими. — …Что я несу, блять? Но ноги уже делали шаг вперёд. Он перекинул лопату через плечо и начал спускаться вниз, цепляясь сандалями за неровные края, ссыпая землю. На дне было холодно. Воздух здесь был другим: густым, тяжёлым, словно его давно не трогали. Сергей огляделся, щурясь. — Таня? — уже тише. Никого. Пусто. Но голос не исчез. — Сергей! Он замер. Медленно повернулся. Голос шёл не со стен. Снизу. Из-под ног. — Ты издеваешься, да? — нервно хмыкнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Так и знал, что не зря копаю! В этих словах было странное, почти болезненное удовлетворение — как у человека, который слишком долго шёл к безумию и наконец увидел знак, что не ошибался. Он поднял лопату и с силой ударил в пол. ТУК. Звук был не тем. Не глухим, как у земли, а коротким, сухим. Металлическим. Сергей нахмурился. — Что за хрень? Он ударил ещё раз. Лопата соскользнула, высекая искру. Что-то твёрдое было под слоем грунта. Слишком ровное. Слишком… целенаправленное. Из-под земли донёсся тихий, почти ласковый шёпот: — Правильно, Серёжа… копай. Сергей замер, сжимая лопату. Улыбка медленно сползла с его лица. — …Чё? Лампа над ямой мигнула — и на секунду погасла. Земля взревела. Не застонала, не дрогнула — именно взревела, как живое существо, которому воткнули нож. Пол под Сергеем дернулся, резко, хищно, и мир в одно мгновение перестал быть устойчивым. — Твою ма— Он не успел договорить. Яму скрутило. Стены пошли волнами, будто глина стала водой. Сергей потерял равновесие, лопата вылетела из рук и исчезла в темноте с глухим, чужим звуком. Его швырнуло вбок, грудью о камень — боль взорвалась сразу везде, разом, без шансов на вдох. Воздух вышибло из лёгких. Он попытался вдохнуть — не смог. Мир сжался до пульсирующей белой точки. В ушах зазвенело, будто туда вбили гвозди. — А-ах… Пол рванулся снова. Что-то под ним сместилось, провернулось, и резкая, нечеловеческая боль прошила тело снизу вверх, как если бы его ломали изнутри. Сергей закричал — но звук не вышел. Только хрип. Темнота навалилась резко, без пафоса, без прощаний. Последнее, что он почувствовал, — холод, поднимающийся из земли, и чьё-то довольное, влажное присутствие под собой. А потом — ничего. Клиника затряслась. Сначала — мелко, как будто кто-то снизу бил кулаками по фундаменту. Потом сильнее. Стены заскрипели, лампы под потолком раскачались, одна с треском лопнула, осыпав стеклом пол. Лука пошатнулся и вцепился в край стола. — Что происходит?! — вырвалось у него, слишком громко, слишком тонко. Пол ушёл из-под ног. Тимофей, рывшийся в коробках, с грохотом впечатался в шкаф, откуда посыпались папки, бинты и чьи-то старые карточки с именами. — О-о, — он нервно рассмеялся, цепляясь за полку. — Видимо, мы действительно умрём, ха-ха! Смех был рваный, истеричный, как у человека, который смеётся не потому, что смешно, а потому что иначе закричит. Лука резко обернулся. — Это не смешно. Он уже хотел добавить что-то ещё — и в этот момент осознал. Глаза его расширились. — Сергей… — прошептал он. Очередной толчок сбил его с ног, он едва устоял, ухватившись за дверной косяк. — Он же остался там! С потолка посыпалась штукатурка. Где-то в коридоре с грохотом рухнул шкаф. Двери захлопывались и открывались сами, как пасти. — Скорее! — крикнул Лука, перекрывая нарастающий гул. — Времени очень мало! Тимофей поднялся, всё ещё улыбаясь, но в глазах плескался страх. — Ну что ж, — он пожал плечами, — побежали спасать шахтёра. Они рванули с места. Коридор жил своей жизнью. Пол ходил ходуном, стены трещали, из-под дверей валил пыльный воздух. Лампочки взрывались одна за другой, оставляя за спиной рваные островки света и тьмы. Лука бежал первым, тяжело дыша, скользя на осколках стекла. Тимофей следовал за ним, то и дело оглядываясь, будто боялся, что клиника решит закрыться за их спинами. — Быстрее! — выкрикнул Лука, сам не узнавая свой голос. Сзади что-то рухнуло. Не один предмет — сразу всё. Глухой, влажный грохот, как если бы здание начало есть само себя. Тимофей споткнулся. Не просто оступился — земля исчезла из-под ноги. Он успел только выругаться, коротко и зло, прежде чем сверху обрушились доски, камни, куски перекрытий. Воздух взорвался пылью, свет погас. — Тимофей! — Лука резко обернулся и метнулся назад. Он увидел его наполовину погребённым: грудь и одна рука свободны, остальное придавлено хаотичной грудой дерева и камня. Из-под обломков слышался хруст — неясно, костей или досок. — Чёрт, чёрт, чёрт… — Лука упал на колени, начал руками отбрасывать обломки. — Сейчас, сейчас, я— — Лука! — Тимофей резко дёрнулся и зашипел от боли. — Не надо. Очередной толчок. Потолок над ними пошёл трещинами, будто кто-то медленно, с наслаждением, рвал его изнутри. — Ты застрял! — голос Луки сорвался. — Я тебя вытащу! — Нет, — Тимофей усмехнулся. Улыбка была кривая, но живая. — Ты идиот? Посмотри вверх. С потолка посыпалась штукатурка, камни ударились о пол в полуметре от них. — Ещё секунда — и нас обоих тут закопает, — продолжил он, тяжело дыша. — А ты мне ещё нужен. Живым. — Я не могу тебя бросить! Тимофей фыркнул — коротко, болезненно. — Лука, — он понизил голос, и в этом шёпоте вдруг исчезла вся его привычная дурашливость. — Сергей там. Он один. А я, — он дёрнул плечом, — я и не из таких ям вылезал. Здание завыло. Где-то далеко треснуло что-то массивное, и звук пошёл по коридору, как волна. — Иди, — резко сказал Тимофей. — Если ты сейчас начнёшь меня спасать — он умрёт. А мне, — он криво усмехнулся, — мне не привыкать быть погребённым заживо. Лука замер. Глаза его метались между Тимофеем и тьмой впереди. Решение резало изнутри, как тупой нож. — Ты... — он сглотнул. — Ты выберешься? — Конечно, — Тимофей улыбнулся шире. — Я же псих. Нас так просто не берут. Очередной толчок. Камень ударил в пол между ними, разлетевшись осколками. Лука резко поднялся. — Не смей сдаваться, понял? — бросил он. — Даже не планировал, — отозвался Тимофей. — Давай. Беги. Пока клиника не передумала. Лука побежал. Не оглядываясь. Позади, сквозь грохот и скрежет, донёсся голос Тимофея — почти весёлый, почти нормальный: — И передай Сергею, что если он выживет — он мне пиво должен! Лука продолжал бежать. Коридор снова сомкнулся. Свет погас окончательно. А где-то в глубине здания что-то довольно щёлкнуло, словно отмечая очередную жертву… или отсрочку. Не просто мчался — его будто гнало что-то за спиной, не имеющее формы, но имеющее вес, дыхание и терпение. Каждый шаг отдавался болью в коленях, в груди, в голове. Пол под ногами вздымался, как палуба во время шторма. Где-то слева рухнула стена — Лука даже не обернулся. Он уже не различал, что издаёт звук: здание или оно, то, что шевелилось внутри здания. — Сергей, — вырвалось у него хрипло. — Держись, пожалуйста! Он пролетел мимо перевёрнутой каталочной кровати, перепрыгнул через рассыпанные инструменты, зацепился ногой за провод, чуть не упал, но удержался, врезавшись плечом в стену. Боль вспыхнула, но тут же потонула в адреналине. Палата была близко. Он это знал так же ясно, как знает человек, что сейчас вдохнёт. С потолка сыпалась штукатурка. Взрывались стекла. Здание стонало, низко, утробно, будто его медленно разламывали изнутри. Лука бежал, прижимая руку к боку, где уже начала проступать тёплая влага — он даже не помнил, когда поранился. — Я иду, — прошептал он, сам не понимая, кому. — Я почти… Очередной толчок. Сильнее предыдущих. Коридор вздрогнул, и время будто споткнулось. Лука увидел палату — дверь перекошена, изнутри тянет холодом и землёй. Он сделал шаг. Второй. И в этот момент потолок решил. Раздался сухой, окончательный треск, как если бы кто-то переломил гигантскую кость. Лука поднял голову — и увидел, как сверху срываются доски, балки, камни, куски перекрытий. — Нет—! Он не успел отскочить. Первый удар сбил его с ног. Воздух выбило из лёгких, будто из него вышибли душу. Второй пришёлся по спине, тяжёлый, глухой. Что-то хрустнуло — неясно, дерево или кость. Третий удар он уже почти не почувствовал. Мир схлопнулся. Пыль забила рот, нос, глаза. Свет погас мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем неба. Шум стал далёким, вязким, словно Лука тонул в грязной воде. Последней мыслью была не боль. И не страх. «Я не успел…» А потом тьма мягко, почти заботливо, накрыла его с головой. Лука потерял сознание. *** Дэниэль ходил вокруг огорода уже слишком долго. Он это понимал, но остановиться не мог — пальцы снова и снова врезались в рыхлую, влажную почву, будто если копать достаточно глубоко, можно нащупать не корень, не камень, а ответ. Огород тянулся неровными грядками, перекошенными, словно их разбили в спешке или в отчаянии. Морковь была выдрана наполовину, капуста смята, а следы ног путались, исчезали и появлялись снова — как будто кто-то ходил кругами. — She was here, — выдохнул Дэниэль, проводя ладонью по земле. — I saw her. She was looking. Like this. Он поднял голову и сделал неопределённый жест руками — быстрый, нервный, будто крутил невидимую ручку. Его широкие глаза метались, брови вздрагивали, дыхание сбивалось. Рядом стоял Влад. Тот самый парень, чья девушка погибла совсем недавно. Он держался чуть в стороне, словно боялся подойти ближе. Высокий, худощавый, с застывшим лицом человека, который давно перестал плакать, потому что слёзы больше не работают. Руки у него были грязные, под ногтями — земля, но он не копал. Просто смотрел. — Она часто тут была? — спросил он глухо. Дэниэль вздрогнул, будто вопрос вырвал его из транса. — Yes. Да. Часта, — быстро закивал он. — She, Таня, she walked here before… before she disappeared. Я noticed. Strange, very strange. Он понизил голос, будто огород мог их подслушать. — She was nervous. Always looking around. Like someone follow. Влад сжал челюсть. — Ты думаешь её здесь… — он не договорил, взгляд скользнул по грядкам, по рыхлой земле, по неровной яме у забора. Дэниэль замялся. Он хотел сказать «нет». Хотел успокоить. Хотел быть полезным. Но город не позволял врать. — I don’t know, — честно сказал он. Потом, спохватившись, добавил по-русски, медленно, с усилием подбирая слова: — Я не знаю. But something wrong. Very wrong. Он снова опустился на колени, коснулся земли, будто проверяя её температуру. — Земля тёплая, — пробормотал он. — Это not normal. Влад резко посмотрел на него. — Что? — Земля. Она как живая, — Дэниэль нервно усмехнулся, но улыбка вышла кривой, почти болезненной. — Sorry. Stupid words. I just feel bad. Наступила тишина. Не спокойная — напряжённая, натянутая, как струна. Даже птицы молчали. Ветер не шевелил листья. — Ты знал Льва, — вдруг сказал Влад. — Ты видел, как он после неё. Дэниэль медленно кивнул. — Yes. He is broken man now. Very broken. And not only him. She was… important. For all. Он выпрямился, вытирая руки о куртку, и посмотрел Владу прямо в глаза. — I help not only because guilt. I help because… this town eats people. One by one. Today — her. Tomorrow — someone else. Влад отвёл взгляд. — Ты думаешь, она жива? Вопрос прозвучал почти шёпотом. Дэниэль замер. Несколько секунд он молчал, потом медленно покачал головой. — I don’t think so. But, — он сглотнул, подбирая слова. — But town likes jokes. Bad jokes. Maybe она не мертва. Maybe not here. Not like we think. Влад стиснул кулаки. — Слушай, — протянул он, глядя куда-то мимо Дэниэля, поверх грядок, будто видел не землю, а что-то под ней. — А может Татьяна в хороших руках? Влад сказал это будто между делом. Слишком спокойно. Слишком мягко — для места, где даже воздух царапал горло. Дэниэль медленно выпрямился. Слова повисли в воздухе, не упали — застряли, как муха в янтаре. Он даже не сразу понял их смысл. Понадобилась секунда. Вторая. Третья. — What? — вырвалось у него. — What do you mean — good hands? Влад повернулся к нему. И улыбнулся. Не широкой улыбкой — нет. Улыбкой человека, который нашёл мысль, утешающую только его одного. Губы растянулись неуверенно, словно он проверял, позволительно ли это — радоваться. Глаза при этом остались неподвижными, слишком внимательными. — Ну, — он пожал плечами. — Ты же сам говоришь, город странный. Может тут есть что-то не злое. Что-то, что хочет помочь. Забрать, спрятать. Понимаешь? Он говорил медленно, осторожно, будто боялся спугнуть собственную идею. — Maybe someone takes her away from pain. Дэниэлю стало холодно. Не от ветра — изнутри. Он почувствовал, как по позвоночнику поползло липкое, вязкое ощущение, будто кто-то медленно провёл ногтем по коже, не нажимая, но обещая нажать. Он неосознанно сделал шаг назад. — That’s not funny, man, — сказал он тихо. — Эта плохая мысль. Влад нахмурился, но улыбка не исчезла. Она будто приклеилась к лицу. — А почему плохая? — спросил он искренне. — Всем легче думать, что её… мучают? Что ей больно? Может, наоборот. Может, ей лучше, чем нам. Он развёл руками, и в этом жесте было что-то почти проповедническое. — Ты же видел, как люди умирают здесь. Во сне. Без шансов. А она исчезла. Это же разница. Дэниэль сглотнул. В голове вспыхивали обрывки: разорванные тела, утренний туман, лица, застывшие в крике, город, который никогда ничего не делает просто так. Он посмотрел на Влада — внимательно. — You lost your girlfriend like this, — медленно сказал он. — Во сне. Разорвано. И ты still believe in mercy? Влад на секунду замер. Улыбка дрогнула. Но затем вернулась — ещё тоньше, ещё страннее. — А что мне остаётся? — ответил он. — Либо верить, что есть хоть что-то хорошее… либо признать, что всё — мясорубка. А я не хочу так жить. Он шагнул ближе. Слишком близко. — Ты же тоже боишься, Дэниэль. Я вижу. Ты просто не хочешь называть это надеждой. Дэниэль почувствовал запах — сырой земли, пота и ещё чего-то чужого, неуместного. Его пальцы сами собой сжались. В голове всплыла мысль — резкая, как укус: А если он не просто утешает себя? А если он знает больше? Или хуже. А если он уже сделал выбор — и теперь пытается оправдать его словами? — Maybe, — медленно сказал Дэниэль, тщательно подбирая слова, — maybe town doesn’t help. It trades. Влад склонил голову набок. — А разве это не одно и то же? — мягко спросил он. Они стояли напротив друг друга слишком долго. Так долго, что тишина между словами начала жить собственной жизнью. Огород был неподвижен — ни ветра, ни шелеста. Листья застыли, как вырезанные из бумаги. Даже земля казалась натянутой, словно кожа над костью. И в этом мёртвом покое голос Влада звучал чрезмерно ясно. — Ты странно смотришь, — заметил он наконец. — Я что-то не так сказал? Дэниэль моргнул. Он поймал себя на том, что всё это время не дышал. — I just, — он замялся, переходя на ломаный русский, — ты говориш, как человек, каторый знает. Влад усмехнулся. Коротко. Почти ласково. — Все здесь что-то знают, — ответил он. — Просто не все хотят признаться. Дэниэль почучствовал, как внутри поднимается раздражение — не яркое, не вспышкой, а медленно, вязко, как болотный газ. — No. That’s not what I mean, — сказал он твёрже. — Ты гавориш не как человек, который боится. А все боятся. Especially here. Влад пожал плечами. — Я уже потерял всё, — спокойно сказал он. — Когда теряешь последнее, страх становится ненужным. Он говорил это так ровно, так выверено, будто репетировал перед зеркалом. И именно это было неправильно. — Тогда почему ты здесь? — спросил Дэниэль резко. — Why help? Почему ты со мной, а не один? Влад посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно. Будто оценивал, сколько ещё можно сказать — и не перейти черту. — Потому что ты ищешь, — ответил он. — А я знаю, каково это. Искать и не находить. Искать, даже когда уже поздно. Сердце Дэниэля неприятно дёрнулось. — Late for what? — спросил он. Мгновение. Ровно одно. Влад замешкался. Совсем чуть-чуть. Но Дэниэль увидел. Увидел, как мысль внутри него свернула не туда, как слово пришлось заменить другим. — Для спасения, — сказал Влад. Слишком общее. Слишком удобно. — You talk like she already dead, — тихо сказал Дэниэль. Влад не ответил сразу. Он опустил взгляд на землю, провёл носком ботинка по борозде, разрушая ровную линию. — Здесь все либо мертвы, либо скоро будут, — сказал он наконец. — Разница лишь в том, кто это понимает. Дэниэль почувствовал, как в голове зашумело. Мысли начали путаться, накладываться друг на друга. Он знает. Нет, ты просто ищешь врага. Но он слишком спокоен. Ты просто на нервах. Но почему он ни разу не спросил, где она? — Ты, — начал Дэниэль и замолчал. Он вдруг понял: он боится продолжать. Боится не ответа — боится того, что этот ответ подтвердит то, что уже растёт внутри него, как опухоль. — Say it, — мягко сказал Влад. — Ты же хочешь. Дэниэль резко поднял на него взгляд. — Do you know where she is? Где-то вдалеке каркнула птица — резко, истерично, словно надорвалась. — Я знаю, — медленно сказал Влад, — что город никогда ничего не делает просто так. Он посмотрел Дэниэлю прямо в глаза. — И если он кого-то забрал, значит, так было нужно. Этого было достаточно, чтобы внутри что-то сломалось. — That’s not an answer! — почти выкрикнул Дэниэль. — Ты уходишь от вопросов. Постоянно. Ты говориш вакруг, но не пряма! Влад нахмурился. Впервые. Но в его взгляде не было страха — только лёгкое раздражение. — А ты уверен, что хочешь прямоты? — спросил он. — Или тебе просто нужно, чтобы кто-то был виноват? Слова попали точно в цель. Дэниэль отшатнулся, будто его ударили. Может, правда? Может, я просто схожу с ума. Я цепляюсь за него, потому что иначе придётся признать, что Таню уже не спасти. Он провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Maybe I’m paranoid, — выдохнул он. — This place it messes with head. Влад кивнул. Сочувственно. Почти по-дружески. — Конечно, — сказал он. — Здесь легко сойти с ума. И добавил тише, почти шёпотом: — Особенно когда ты близко к правде. Дэниэль замер. Он смотрел на Влада — и больше не видел в нём просто сломленного человека. Но всё ещё не мог ничего доказать. Ни слова. Ни жеста. Ни факта. Только ощущение. Грязное, тревожное ощущение, что если он отвернётся хоть на секунду — этот человек улыбнётся по-настоящему. Вдруг земля дёрнулась. Не мягко, не предупреждая — а так, будто кто-то снизу ударил кулаком в самый фундамент мира. Дэниэль пошатнулся, едва удержался на ногах, ухватившись за колышек с табличкой, где когда-то неровной рукой было выцарапано название культуры. Доска хрустнула, но выдержала. Земля под ногами застонала, и этот стон был не метафорой — он был настоящим, низким, протяжным, будто изнутри почвы вырывался чужой, глухой голос. — What the, — выдохнул Дэниэль. Влад резко выпрямился. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Это не просто тряска. Вторая волна пришла сильнее. Грядки вздыбились, сухая земля осыпалась, как пепел. Где-то рядом с глухим треском лопнула деревянная балка теплицы, и звук разлетелся по воздуху, слишком громкий, слишком резкий. А потом — грохот. Не удар. Не взрыв. А долгий, нарастающий рёв, будто целое здание медленно умирало, складываясь внутрь себя. Камень тёрся о камень. Дерево ломалось, визжало, словно живое. Дэниэль поднял голову. И понял. Звук шёл оттуда. От той стороны, где начиналась дорога. Та самая. Протоптанная до серой пыли, знакомая до боли. Дорога, по которой каждый день уходил человек, без которого этот город был бы просто ловушкой, а не адом. — No… — прошептал он. Ещё одна волна. Он упал на колено, ладонь врезалась в землю. Сердце колотилось так, что заглушало даже грохот. Перед глазами всплыло лицо Луки. Сосредоточенное. Раздражённое. Упрямое. Но такое доогое сердцу. — Лука, — вырвалось у него вслух, хрипло, почти беззвучно. Влад стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Он смотрел в ту же сторону, но выражение его лица не отражало ни шока, ни паники. Только внимательность. Будто он ждал. — Это больница, — сказал он спокойно. — Или что-то рядом с ней. Слова ударили сильнее, чем сама тряска. — Shut up! — резко сказал Дэниэль, поднимаясь. — Don’t. Don’t say that! Но тело уже знало раньше разума. Знало по направлению звука. По тому, как воздух там дрожал, как будто само пространство трескалось. Ещё один обвал. Глубже. Ближе. — Он там, — прошептал Дэниэль, и в его голосе появилась паника, уже не сдерживаемая. — He’s there. Лука там. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Земля под ногами всё ещё дрожала, но теперь это было неважно. В груди поднимался чистый, животный ужас — тот, что не думает, не анализирует, не сомневается. — Ты уверен? — спросил Влад. — В такой момент легко ошибиться. Дэниэль резко обернулся. — Я знаю! — сказал он сквозь зубы. — I know! И вдруг его накрыло осознанием — холодным, режущим. Если город специально выбрал именно это место? Если он ударил туда, где больнее всего? Он посмотрел на Влада снова — и впервые заметил: тот улыбался. Не широко. Не явно. Едва заметно — уголком рта. Земля снова вздрогнула, и где-то вдалеке раздался последний, особенно громкий треск, будто что-то огромное окончательно рухнуло. — We need to go, — сказал Дэниэль, уже срываясь на бег. — Now! Влад медленно кивнул. — Конечно, — ответил он. — Идём. Но когда Дэниэль отвернулся, он не увидел, как Влад на секунду задержал взгляд на рушащемся горизонте — и как его губы беззвучно шевельнулись, словно он поприветствовал это разрушение.