«Миром правят собаки и останутся здесь только собаки»

Настя уже сто раз пожалела, что полезла сюда. Заброшенные дома стояли плотной, глухой грядой, будто нарочно прижались друг к другу, стараясь не пускать внутрь ни свет, ни здравый смысл. Внутри пахло старостью — не просто пылью, а временем, которое давно умерло и начало гнить. Сырость висела в воздухе липкой плёнкой, цеплялась за кожу, за дыхание. Пол был усыпан осколками: разбитые бутылки, треснувшие зеркала, керамика, перемешанная с грязью. В углах — старые матрасы с торчащей пружиной, словно рёбра. На стенах — облупившаяся краска, под которой виднелись детские рисунки: домики, человечки без лиц, солнце с кривыми лучами. Кто-то когда-то здесь жил. А потом — исчез. Настя прошла дальше, стараясь не шуметь, хотя понимала: если тут кто-то есть, ей уже давно конец. — Вот дерьмо, — пробормотала она сквозь зубы. — Только время зря трачу. Ни следов. Ни одежды. Ни крови. Ни знаков. Ничего, что хоть намекнуло бы, где Татьяна. И в этот момент воздух изменился. Настя сначала даже не поняла — что именно не так. Просто вдруг стало… тесно. Будто комната сжалась на полшага. Будто рядом появился кто-то ещё, но глаза этого не подтверждали. А потом — голоса. Не в голове. Не как воспоминание. Они звучали так, словно кто-то стоял за её спиной. Или за стеной. Или прямо рядом, дышал тем же воздухом. — Мы должны спасти нашу дочь! — сказал мужской голос. Настя резко обернулась. Пусто. — Что за чёрт? — прошептала она. — Но как? — ответил женский голос, дрожащий, надломленный. — Мы бессильны! Может тот парень действительно приведёт их снова? Сердце Насти пропустило удар. Какой парень? Кого — «их»? — Ты живёшь в мире фантазий! — сорвался мужской голос, теперь злее, резче. — Он выкрал её! Обманул! Пол под ногами Насти едва слышно скрипнул, хотя она не двигалась. В груди стало холодно. Не от страха — от узнавания. Эти голоса были… знакомыми. Но не так, как знакомы лица. А как знакомы сны, которые никогда не снились. Она сделала шаг назад — и упёрлась в стену. И тогда она увидела. Сначала — тени. Нечёткие, дрожащие, словно вырезанные из темноты. Два силуэта. Мужчина и женщина. Ни лиц, ни глаз, ни ртов — только формы, вылепленные из мрака. Они стояли друг напротив друга. Мужчина шагнул ближе и положил руки женщине на плечи. Не грубо. Осторожно. Почти с мольбой. — Если ничего не будем делать, — сказал он глухо, — то будем жалеть. Женщина будто поникла, её силуэт дрогнул, распался на мгновение, затем снова собрался. Настя стояла, не в силах пошевелиться. Каждая клетка кричала: беги. Но ноги не слушались. Это не про Таню, — мелькнула мысль. Или... не только про неё. Тени медленно начали растворяться, словно их стирали ластиком из самой реальности. Голоса стихли, оставив после себя давящую тишину. Дом снова стал просто домом. Гниль. Пыль. Пустота. Но Настя знала — что-то здесь было. И что-то всё ещё смотрит. — Пиздец, — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Просто пиздец. Настя вылетела из дома, будто стены вдруг начали сжиматься, а воздух — густеть и тухнуть, как в закрытом гробу. Она споткнулась на пороге, вдохнула резко, жадно, как после долгого нырка, и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала. Улица встретила её серым небом и неподвижным воздухом. Ни ветра. Ни птиц. Даже привычные скрипы и далёкие шаги будто исчезли. Мир вокруг выглядел слишком спокойным, и от этого становилось только хуже. — Что, мать его, происходит тут? — вырвалось у неё хрипло. Слова ещё не успели раствориться в тишине, как пространство дрогнуло. Так, словно кто-то аккуратно сдвинул слой реальности в сторону. Перед Настей, прямо посреди улицы, возникло видение. Сначала — размытые контуры. Потом — фигуры. Некто в длинном, тёмном одеянии шёл, держа за руку девочку. Маленькую. Худенькую. Слишком спокойную для того, кого ведут неизвестно куда. Её шаги были неровными, будто она старалась поспевать, но боялась отпустить руку. — А куда мы идём? — спросила девочка. Голос её был чистым, детским, без тревоги. И от этого по спине Насти пробежал холодок. Фигура чуть наклонилась к ней, будто улыбаясь, хотя лица не было видно. — Есть важное дело, — ответил он мягко. — Это ненадолго. Скоро верну тебя к папе и маме. Настя застыла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, а потом забилось так сильно, что в ушах зашумело. Голос. Она слышала его раньше. Не один раз. Тем более не во сне. Тот же тембр. Та же осторожная, почти извиняющаяся мягкость. Та же пауза перед словами, будто говорящий всегда боялся сказать лишнее. — Нет… — прошептала она, сама не веря тому, что слышит. Фигура повернула голову — совсем чуть-чуть. И хотя лица всё ещё не было, Настя знала, кто это. — Нет, нет, нет! — дыхание сбилось. — Это невозможно! Её собственный голос задрожал. — Евгений, — сказала она вслух, будто имя могло разрушить видение. В этот момент девочка подняла голову, словно услышала. Их взгляды на секунду встретились — и Настя увидела глаза. Огромные, тёмные, доверчивые. А затем всё рассыпалось. Фигуры растаяли, как дым. Улица снова стала пустой, обычной, серой. Только внутри Насти что-то надломилось окончательно. Она стояла, сжимая руки до боли, и чувствовала, как по спине ползёт медленный ужас. — Я не могла это выдумать, — прошептала она. — Я же не сумасшедшая! Но ответом была лишь тишина. И где-то очень глубоко, под страхом и отрицанием, начала оформляться мысль, от которой хотелось кричать: Если это был Евгений… то кем он был раньше? И сколько таких «важных дел» уже случилось? Настя резко огляделась, будто надеясь, что кто-то скажет: «Ты ошиблась». Но вокруг по-прежнему было пусто. И город молчал. Тут она моргнула — и улицы не стало. Не было перехода, шага, провала. Просто в один миг мир сменился, как если бы кто-то грубо дёрнул декорацию. Она стояла в пещере. Или… уже стояла давно? Сознание плыло, как в горячке. Мысли слипались, ломались, возвращались обрывками. Настя судорожно вдохнула — воздух был тяжёлый, сырой, пах железом и старой кровью. Камень под ногами холодил сквозь подошвы, будто хотел врастить её в себя. — Нет — выдохнула она, но звук ушёл в темноту и не вернулся эхом. Это была не иллюзия. Слишком чёткая. Слишком настоящая. Пять плит. Они стояли вокруг — грубые каменные прямоугольники, будто вырванные из земли, неровные, испещрённые тёмными пятнами. Не нужно было быть умной, чтобы понять: это не грязь. Кровь впиталась в камень, въелась, стала его частью. — Это не здесь, — Настя попятилась, но упёрлась спиной в холодную стену. — Я здесь не была! И в этот момент это началось. Чувство. Сначала — голод. Он пришёл резко, как удар под дых. Не обычный «хочу есть», а животный, болезненный, выедающий изнутри. Желудок сжался в спазме, будто его выворачивали ржавым крюком. Настя согнулась пополам, застонала, прижимая руки к животу. — Я-я же ела, — прошептала она, но слова не имели смысла. Потом — боль. Она вспыхнула везде сразу. В костях. В зубах. В коже. В горле. Как будто тело не принадлежало ей, как будто его долго ломали, морили, били — и теперь вся эта память одновременно обрушилась на неё. Она вскрикнула и упала на колени. — Хватит! — закричала Настя в пустоту. — Прекратите! Но пещера не слушала. И тогда пришёл страх. Чистый. Детский. Такой, от которого хочется звать маму, даже если понимаешь, что она не придёт. Страх быть забытым, оставленным здесь, на камне, без воды, без еды, без надежды. Страх, в котором время растягивается, а каждый вдох — борьба. Настя задохнулась, захрипела. И вдруг она поняла. Это были не её чувства. Это были они. Дети. Их было много. Не по отдельности — все сразу. Их боль слилась в одну массу и прорвалась в неё, как гнойник. Она чувствовала, как маленькие тела дрожали от холода, как язык прилипал к нёбу от жажды, как каждый день становился длиннее предыдущего. Она почувствовала, как кто-то плакал без слёз, потому что они давно закончились. Как кто-то шептал: «Я хочу домой». Как кто-то уже не шептал, потому что не было сил. — Нет! — Настя билась ладонями о камень. — Я не могу, я не выдержу! Но это было только начало. К ней пришла ярость. Не её — их. Глухая, бессильная, звериная. Желание кусать, царапать, рвать. Желание сделать больно в ответ, потому что иначе невозможно. Настя закричала — не человечески, сорванно, как раненое животное. — ВЫ ТВАРИ! — вырвалось из неё, и она даже не знала, кому кричит. — ВЫ ВСЕ ТВАРИ! Перед глазами вспыхнули образы: руки, закрывающие лица; каменные плиты, на которых оставляли умирать; тени взрослых, которые обещали, а потом уходили. Настя упала на бок, содрогаясь всем телом. — Я чувствую вас, — прошептала она сквозь слёзы и слюну. — Я знаю… Плиты вокруг будто приблизились. Камень дышал. Пещера жила, питаясь этой памятью, этой жестокостью, этим голодом. И в самом центре ужаса, где боль стала почти невыносимой, в голове Насти мелькнула мысль — ясная и страшная: Это место не просто убивало. Оно хотело, чтобы о нём помнили. Чтобы боль не заканчивалась. Настя закусила губу до крови, лишь бы не закричать снова. Но крик всё равно вырвался. Она лежала на камне, не понимая — лежит ли она вообще. Тело существовало отдельно от неё. Оно дрожало мелкой, унизительной дрожью, будто её бросили голой на холодный металл. Руки не слушались, пальцы были скрючены, ногти впивались в ладони до крови, но боли от этого почти не было — настоящая боль была глубже, она жила под кожей, в костях, в памяти. Дыхание сбивалось. Каждый вдох давался как разрешение, которого можно и не получить. Воздух застревал в груди, царапал горло, пах плесенью, железом и чем-то сладковато-гнилым — запахом долгой смерти. В голове всё ещё звучали они. Плач без слёз. Шёпот без губ. Голод, от которого мутнеет зрение. Настя сжала зубы, но челюсть дрожала, будто хотела разломаться. — Я не могу, — прошептала она, хотя не была уверена, что это вообще звук, а не мысль. И вдруг… Что-то грубое, тяжёлое, резкое, как рука, дёргающая за ворот. Сначала это было не слово — ритм. Глухой, настойчивый. Как удары по железу. Потом — вибрация. Воздух дрогнул. Камень под щекой стал менее холодным? — Настя… Имя. Оно прозвучало так, будто кто-то бросил его в воду. Сначала далеко, искажённо, почти неслышно. Настя вздрогнула. — Настя, блять… Голос был хриплый, злой, сорванный. В нём не было утешения — только приказ жить. — Настя! — громче. Она попыталась открыть глаза, но веки были будто зашиты. Сознание цеплялось за пещеру, за плиты, за крики детей, не желая отпускать — как если бы отпускать значило предать их. — Слышишь меня?! — голос приблизился. — Эй! Смотри на меня! Что-то тёплое коснулось её лица. Ладонь. Шершавая, грубая, пахнущая потом, землёй и кровью. Реальность резанула. Настя застонала. — Вот так. — пробормотал голос, всё ещё злой, но в нём появилась трещина. — Дыши ровно, ясно? Зрение возвращалось рывками. Сначала — свет. Резкий, болезненный. Потом — тени. Плиты отступили. Пещера не исчезла полностью, но стала фоном, далёким кошмаром. Настя моргнула. Перед ней был Лев. Лицо напряжённое, перекошенное яростью и страхом одновременно. Челюсти сжаты так, что ходили желваки. В глазах — бешенство, но не то, что убивает, а то, что держит на ногах, когда всё рушится. — Что вы тут делаете? — хрипло выдохнула Настя, не понимая, почему голос звучит так, будто он не её. — Это к тебе вопрос! — рявкнул Лев. — Ты что, с ума сошла?! Ты здесь что забыла?! Он тряхнул её за плечо — не жестоко, но грубо, как трясут человека, который падает в обморок. И тут Настя увидела второго. Евгений стоял чуть в стороне. Не подходил. Будто боялся сделать лишний шаг. И когда их взгляды встретились — что-то внутри Насти оборвалось. Холод. Густой, как кровь, застывающая на камне. Его лицо… было знакомым. Слишком знакомым. Не таким, каким она знала его сейчас — дрожащего, тихого, с вечной виной в глазах. Нет. Она увидела того Евгения. Того, из видения, что вёл девочку за руку. Чей голос обещал «ненадолго». У неё перехватило дыхание. Настя резко отпрянула, будто её обожгли. — Нет, — прошептала она, не отрывая от него взгляда. — Нет нет, нет, нет! В груди поднялась ярость, чужая и своя одновременно. Та же, что принадлежала детям. Та же, что не нашла выхода. Её пальцы сжались в кулаки. Она не знала — реальность это, остаток видений или правда, которая слишком долго ждала. Но одно Настя почувствовала ясно, до дрожи в костях: С Евгением было что-то не так. — Ты чудовище! Крик Насти разорвал воздух, как рвущуюся ткань. В нём не было истерики — только чистая, обнажённая ярость, та самая, что рождается не от страха, а от знания. От слишком ясного понимания. Она рванулась вперёд. Резко. Всем телом. Как зверь, который больше не собирается отступать. — Пусти меня! — выкрикнула она, целясь прямо в Евгения, в его грудь, в горло, куда угодно, лишь бы достать. Лев успел в последний момент. Он перехватил её сзади, обхватив поперёк груди, жёстко, без церемоний. Настя ударилась спиной о его плечо, зашипела, задергалась, локти пошли в ход, ногти царапнули куртку. — Успокойся! Эй! — рявкнул он ей прямо в ухо. — Настя, блять, успокойся! Но она не слышала. Перед глазами у неё снова и снова вставали плиты. Холодные. Равнодушные. Детские тела, истончившиеся до костей. Рты, пересохшие от крика, который никто не услышал. — Ты водил их туда! — выкрикивала она, извиваясь в руках Льва. — Ты держал их за руки! Ты обещал вернуть! Её голос сорвался, стал ниже, хриплее, почти звериным. — Они умирали...они умирали медленно, а ты… Лев стиснул зубы, усилил хватку. Он чувствовал, как она дрожит — не от слабости, нет. От перенапряжения. От того, что если сейчас отпустить — она либо убьёт, либо сломается сама. — Хватит! — процедил он. — Ты его сейчас не прикончишь. Не здесь по крайней мере. И не пока я рядом! Евгений стоял напротив. И не делал ни шага назад. Его лицо было серым, будто из него выкачали всю кровь. Глаза — чёрные провалы, в которых не отражался свет фонаря. Он смотрел на Настю так, будто видел её не сейчас, а тогда. Одной из тех, кого не смог спасти. Или не успел. Или испугался. — Её гнев, — тихо сказал он. Голос дрожал, но не ломался. — …понятен. Лев резко перевёл взгляд на него. — О чём ты, нахрен, говоришь? Евгений вдохнул. Глубоко. Судорожно. Как человек, который ныряет, зная, что может не вынырнуть. — Она всё знает, — сказал он. — О моём прошлом. О детях. Настя перестала дёргаться. Это было хуже крика. Она застыла в руках Льва, как натянутая струна. Плечи всё ещё подрагивали, но теперь — от ярости, ставшей холодной. Лев нахмурился. Медленно. Тяжело. — Что значит — знает? Евгений опустил глаза. Потом снова поднял. В них была не мольба. Не оправдание. Только признание. — Я был с ними, — сказал он. — Я верил, что делаю меньшее зло. Что если соглашусь — смогу спасти хоть кого-то. Мне говорили, что они не умрут. Что это… необходимость. Цена. Настя хрипло засмеялась. Смех вышел рваный, больной. — Цена? — прошептала она. — Их кости — это цена? Лев резко повернул голову к Евгению. — Ты сейчас очень быстро объяснишь ей всё, — сказал он глухо. — Потому что если нет… Он сильнее сжал Настю, чувствуя, как она снова напрягается, готовая рвануться. — …иначе она тебя будет бить. И, честно, — он усмехнулся без веселья, — я её не остановлю. Евгений кивнул. Медленно. Как человек, который понимает: бежать больше некуда. Настя слушала молча. Это было не то молчание, в котором зреет прощение. И не то, в котором человек просто не знает, что сказать. Это было тяжёлое, вязкое молчание — как если бы слова Евгения оседали внутри неё слоями, превращаясь в нечто тёмное, необратимое. Он говорил сбивчиво, временами заикаясь. О культе. О том, как ему говорили, что дети — лишь «сосуды», что им не причинят настоящего вреда. Что он верил. Потому что хотел верить. Потому что альтернатива означала признать, что он сам ведёт их на смерть. Он говорил о том, как понял правду. Криках, пустых глазах. О том, как попытался их вывести — хотя бы одного, хотя бы ночью. — Я не успел, — прошептал он тогда. — Меня схватили. И когда он, дрожащими пальцами, поднял куртку и свитер… Настя сначала не поняла, что именно она видит. Мозг отказался принимать форму. Чёрное отверстие в животе не выглядело как рана. Это было отсутствие. Как будто кусок тела просто вырвали из реальности, оставив дыру, ведущую куда-то глубже, чем плоть. Края кожи были неровными, потянутыми, будто их резали не раз и не аккуратно, а снова и снова, с наслаждением. Тьма внутри казалась живой. Не просто тенью — провалом, в который можно упасть взглядом. Настя резко вдохнула. Звук вышел сдавленный, почти как всхлип, но слёз не было. — …фу, — выдохнула она наконец. Голос был хриплый, чужой. — Господи… Её затрясло. Не от жалости. От отвращения, смешанного с ужасом, потому что где-то в глубине — против воли — рождалось понимание: это не подделка. Не сказка. Не попытка оправдаться. Лев почувствовал, как её тело напряглось в его руках, но теперь это была другая дрожь — не та, что рвётся вперёд, а та, что сдерживает рвоту. Настя сделала шаг ближе сама. Он отпустил. Она наклонилась, почти нос к носу с этой раной, будто ей нужно было убедиться. Запах — металлический, старый, как от засохшей крови и гниющих бинтов — ударил в нос. — Тебя, — она сглотнула. — Тебя разрезали. Евгений кивнул. — Медленно, — добавил он. — Чтобы я всё понял. Чтобы запомнил. Настя резко выпрямилась. Её лицо исказилось — не слезами, а злостью. Губы задрожали, зубы сжались так, что было слышно, как они скрипят. — Ты… — она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты чудовище, понял? Он даже не вздрогнул. — Да. — Но, — её голос сорвался, стал громче, резче, — не ты один! Она почти закричала это, разворачиваясь к тёмному пространству пещеры, к плитам, к стенам, будто там всё ещё кто-то слушал. — Они хуже! — выкрикнула она. — Гораздо хуже! Настя снова посмотрела на Евгения. В её взгляде больше не было только ненависти. Там появилась новая, страшная примесь — ярость без выхода. — Ты виноват, — сказала она тихо. — И ты будешь с этим жить. Каждый день. Пока дышишь. Она сделала паузу, будто пробуя слова на вкус. — Но если ты ещё раз, хоть раз… — её пальцы сжались в кулаки. — …попытаешься сбежать от этого или соврать — я лично добью тебя. Понял? Евгений поднял на неё глаза. И впервые за всё это время в них мелькнуло не только отчаяние. — Понял, — сказал он. Настя отвернулась. Её трясло. Руки дрожали. В голове всё ещё стояли детские крики — но теперь поверх них накладывался новый звук: тупой, влажный хруст ножа, разрезающего плоть. — Ненавижу этот город, — прошептала она. — Он всех делает монстрами. Лев шагнул вперёд резко, почти грубо — так, что его тень легла на Настю, прижав её к холодному воздуху пещеры. — А теперь ты объясни, — сказал он глухо, с нажимом, — как ты, чёрт возьми, оказалась здесь. Его голос отразился от каменных стен и вернулся искажённым, будто сама пещера повторила вопрос, смакуя каждое слово. Настя вздрогнула. Она всё ещё дышала часто, рвано, будто бежала слишком долго и так и не остановилась. Ладони были влажными, пальцы слегка подрагивали. Она смотрела не на Льва — куда-то сквозь него, туда, где камень темнел сильнее, где, казалось, всё ещё кто-то был. — Я, — она сглотнула. — Я не знаю. — Не знаешь — не ответ, — резко отрезал Лев. — Ты дожна была искать Таню в заброшенных домах, но оказалась тут. В этом ебаном месте. Ты видела то, чего видеть не должна была. Настя медленно покачала головой. — Я не видела, — прошептала она. — Я там была. Евгений напрягся. — Где — там? Настя закрыла глаза. И сразу же её передёрнуло, будто по позвоночнику прошёл разряд. — В домах, — начала она тихо, но с каждой фразой голос становился увереннее, плотнее, — в заброшенных домах. Я искала Таню. Там было пусто, грязно, старые вещи… запах плесени и мышей. Я злилась. Я думала, что просто схожу с ума. Она резко распахнула глаза. — А потом я услышала их. — Кого? — спросил Лев. — Людей. Мужчину и женщину. Они говорили о своей дочери. О том, как её вернуть. О каком-то парне, который «может помочь». Евгений едва заметно побледнел. Настя продолжала, уже не останавливаясь — будто если она сейчас замолчит, всё исчезнет или, наоборот, вернётся. — Я не просто слышала. Я видела. Не как кино. Как будто я стояла рядом. Потом — улица. Воздуха стало мало. И снова видение. Она сжала виски. — Некто в плаще. Он вёл девочку за руку. Она спрашивала, куда они идут. А он сказал, что скоро вернёт её родителям. Лев нахмурился. — И? Настя медленно перевела взгляд на Евгения. — Это был его голос. В пещере стало тише. Даже капли, падавшие где-то в глубине, будто на миг замерли. — Я моргнула, — продолжила она хрипло, — и оказалась здесь. Не «пришла». Не зашла. Просто — раз — и камень. Эти плиты. Пять. Те самые. Её начало трясти сильнее. — Но это было не «сейчас». Я чувствовала, — она судорожно выдохнула. — Я чувствовала их. Детей. Не как воспоминание. Как будто я стала ими. Голод. Боль. Медленную. Долгую. Когда живот уже не болит — он просто пустой. Когда страшно даже дышать. Она прикусила губу до крови. — Я была в другом времени. Или в нескольких сразу. Я не знаю, как это сказать. Будто это место не живёт по нашим правилам. Оно рвёт людей и кидает туда, где им больнее всего. Лев провёл рукой по лицу. — Хочешь сказать, — он медленно подбирал слова, — ты не просто видишь хрень. А проваливаешься в неё? Настя кивнула. — Я не знаю, почему. И не знаю, как вернуться обратно. Это не я выбираю. Оно, — она обвела рукой пещеру, — оно выбирает меня. Евгений тихо произнёс: — Значит, город показывает тебе то, что хочет, чтобы мы увидели. Настя тяжело выдохнула и вдруг шагнула вперёд, будто её толкнуло что-то изнутри. Свет фонаря дрогнул, тени на плитах дёрнулись, вытянулись, стали похожи на кривые человеческие фигуры. — До этого, — начала она и замолчала, словно слова застряли в горле. — До этого я видела и Таню. Лев резко вскинул голову. — Где. Это было не вопросом — приказом. Настя перевела на него взгляд. В её глазах плескалось что-то мутное, тревожное, будто она всё ещё смотрела сквозь чужую боль. — В вашем доме, — сказала она тихо. — В твоём доме, Лев. Он дёрнулся, словно его ударили. — В каком смысле — видела? — Я оказалась там. Не знаю, как объяснить. Она была такая худая, согнувшись, держалась за живот. Была бледная. Испуганная. И… — Настя судорожно сглотнула. — Она выглядела плохо. Очень плохо. Лев шагнул ближе, голос его сорвался на рычание: — Ты сейчас скажешь мне всё. До последней херни. — Тогда я не поняла, — быстро продолжила Настя, будто боялась, что её перебьют. — Думала, что это просто болезнь. Или… город. Он же всех ломает по-своему. Но если бы я тогда могла предположить, — она на секунду прикрыла глаза, — что это был период беременности… Слово «беременности» упало между ними, как кусок камня. Евгений втянул воздух. Лев застыл. Его лицо стало каменным, жёстким, будто на нём высекли маску. — Постой, — сказал он медленно, с опасным спокойствием. — Хватит. Настя замолчала. Лев повернулся к ней всем корпусом. — Раз уж ты можешь вот это всё, — он неопределённо махнул рукой, — по времени, по пространству, по хуй пойми чему ещё, тогда найди её. — Я— — Найди Таню, — повторил он, и в голосе прорезалась сталь. — Сейчас. Немедленно. Настя отступила на шаг. — Я же не умею! — почти выкрикнула она. — Ты не понимаешь! Это не кнопка. Я не решаю, куда попадаю! — Значит, решает что-то другое, — Лев повысил голос. — Значит, пусть оно ещё раз тебя туда кинет! — Это не от меня зависит! — она уже кричала, сорвав голос. — Оно происходит само! Я не знаю, почему! Я не знаю, как это остановить или направить! Лев шагнул вплотную. Его тень накрыла её целиком. — Тогда попробуй, — прошипел он. — Потому что если ты её видела, была рядом, значит, шанс есть. А если есть шанс — я его не проебу. Настя задрожала всем телом. — Ты думаешь, мне не страшно?! — выкрикнула она. — Ты думаешь, я хочу туда снова?! Я чувствовала, как дети умирают! Медленно! Я чувствовала, как их забывают! Как они становятся просто… — она запнулась, — частью этого места! Её голос сорвался в хрип. — Я не герой. Я не пророк. Я просто… — она сжала кулаки, — проваливаюсь туда, где больнее всего. Евгений шагнул между ними, осторожно, но решительно. — Лев, — тихо сказал он. — Если это не от неё зависит, давить бесполезно. Лев резко обернулся к нему. — А что тогда полезно?! Ждать, пока её разорвёт эта тварь?! Настя опустила голову. — Я попробую, — сказала она еле слышно. — Но я не обещаю, что получится. Что я вообще вернусь. Она подняла взгляд. — А если вернусь, возможно, принесу с собой что-то ещё. Евгений стоял чуть в стороне, сгорбленный, будто всё сказанное только что физически давило ему на спину. Он сказал негромко. — Лев, — парень поднял глаза. — Мы и так потеряли Таню. И Ларису. — Ларису?! — резко сказала Настя. Она шагнула вперёд, и в этот момент выглядела не подростком, а кем-то старше, сломаннее. Лицо побледнело, губы дрогнули. — Что значит Ларису? Евгений отвёл взгляд. Его пальцы непроизвольно сжались на краю куртки, будто он снова чувствовал, как в живот врезается холодный металл. — Она исчезла в лесу. Прямо у меня за спиной. — Пауза. — И я почти уверен, что это он. Настя медленно повернулась к Льву. — Ты знал? Лев стоял, стиснув челюсти. Его лицо было перекошено злостью и чем-то ещё — голым, первобытным страхом, который он даже не пытался скрыть. — Да, — коротко ответил он. — Помимо Тани пропала и она. Теперь понимаешь всю серьёзность ситуации? Он шагнул к Насте, навис над ней, как хищник над загнанным зверьком. — Это не галлюцинации. Не твои «видения». Люди исчезают. Их уводят. Их ломают. Их жрут, если хочешь так это назвать. Настя сжалась, но не отступила. — Ты думаешь, я этого не понимаю?! — Я думаю, — Лев повысил голос, — что у нас нет времени на истерики и жалость! Воздух стал таким, будто пропитался ржавчиной. — Лев, — резко сказал Евгений, вставая между ними. — Хватит. Он посмотрел на него прямо, без привычного опущенного взгляда. — Не дави на ребёнка. Эти слова прозвучали неожиданно жёстко. Лев замер. — Она не ребёнок, — процедил он. — Она ребёнок, — отрезал Евгений. — И она уже видела больше крови и смерти, чем любой из нас хотел бы. И если ты сейчас её сломаешь — ты просто подаришь этому месту ещё одну жертву. Настя вдохнула. Глаза у неё блестели, но слёз не было — только ярость и животный страх. — Я не сломаюсь, — сказала она хрипло. — Но если вы будете орать, как звери, я просто… исчезну. Как они. Тишина накрыла их всех. Лев медленно выдохнул, будто с трудом удерживая себя от взрыва. Его кулак дрожал. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт возьми! Он отвернулся, уставился в темноту, где свет фонаря не доставал. — Этот город, — глухо добавил он. — Он собирает нас по одному. И где-то глубоко под ними камень скрипнул — словно кто-то там, внизу, довольно улыбнулся. *** Сергей пришёл в себя внезапно, будто его швырнули обратно в тело без предупреждения. Первое — боль. Она давила изнутри черепа, пульсировала в висках, отдавалась тошнотой. Он попытался вдохнуть — и застонал: грудь неохотно поднялась, будто на неё навалили целую стену. Он моргнул. Темнота. Потом — серые полосы. Доски. Камни. Обломки потолка, сваленные на него, как крышка гроба. Он попытался пошевелить рукой — ничего. Ногой — резкий, животный рык вырвался сам собой. — А-а-а… сука! Правая нога болела особенно. Не просто болела — она кричала. Будто её прижали чем-то тяжёлым, медленно, с наслаждением. Сергей почувствовал, как внутри поднимается паника, горячая и злая. — Сергей? — раздался рядом слабый, надломленный голос. — Слава богу, ты очнулся! Он узнал его сразу. Лука. — Лука? — Сергей с трудом повернул голову. Камень скользнул по щеке, оцарапал кожу. — Ты где, чёрт тебя дери? — Понятия не имею, — голос был близко, но будто из-под воды. — Я почти добежал до твоей палаты… почти. Послышался глухой скрежет. Лука, видимо, пытался сдвинуть с себя обломки. Тщетно. Его дыхание стало рваным. — Меня тоже придавило, — прошептал он. — Я не чувствую рук. Сергей стиснул зубы. Внутри него что-то холодно щёлкнуло. — Отлично, блять, — выдохнул он. — Просто охуенно… Тишина между ними была недолгой. Где-то сбоку, чуть дальше, раздался звук. Не стон. Не крик. Смех. Тихий. Неровный. Сдавленный. — Хи-хи, — проговорил знакомый голос. — Приятно чувствовать боль! Такое знакомое, приятное чувство. Сергея будто окатили ледяной водой. — Тимофей? — резко сказал он. — Ты жив? — Ну, — хихиканье стало громче, чуть истеричнее. — Если это можно так назвать! Где-то в темноте послышался звук — будто ногтем медленно провели по камню. — Меня завалило, — продолжил Тимофей почти весело. — Прямо как в дешёвом ужастике. Знаешь... когда герой орёт, а потом всё равно умирает? — Заткнись, — рявкнул Сергей. — Ты можешь двигаться? — А зачем? — искренне удивился Тимофей. — Боль такая приятная. Настоящая. Она хотя бы не врёт. Лука судорожно вдохнул. — Тимофей, сейчас не время! — А когда время, Лука? — хихикнул тот. — Когда нас окончательно раздавит? Или когда потолок решит, что мы ему надоели? Сергей почувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Он снова попытался дёрнуть ногу — и закричал. Камень, придавивший её, будто ответил, оседая ещё сильнее. Где-то сверху посыпалась пыль. — Лучше не напрягай ногу, — сказал Лука, делая паузу между словами, будто каждое давалось ему с усилием. — Сильно болит? Хочу хотя бы предположить, есть ли перелом. Лука говорил тихо, почти шёпотом, но в этом голосе не было мягкости — только сдержанная, врачебная тревога, натянутая до предела. Сергей сжал зубы так, что челюсть свело. Воздух выходил из лёгких рваными толчками. Он уставился в темноту перед собой, туда, где должен был быть потолок, но теперь была лишь куча мёртвых, давящих обломков. — Болит? — хрипло переспросил он. — Она горит, Лука. Он попытался пошевелить стопой — совсем чуть-чуть, на уровне мысли, не движения. Тело ответило мгновенно. Боль вспыхнула ослепляющим белым светом, прошила ногу вверх, в позвоночник, в затылок. Сергей заорал, не сдерживаясь, по-звериному, с надрывом, который невозможно сыграть. — А-а-а, СУКА! Эхо его крика странно исказилось, будто стены проглотили звук и вернули обратно — более низким, более чужим. — Не двигайся! — резко сказал Лука, в его голосе прорвалась паника. — Не двигайся, чёрт тебя дери! Сергей задышал часто, судорожно. Перед глазами поплыли тёмные пятна. — Чувствую, — выдавил он сквозь боль, — как будто кость трётся внутри. Как если ножом… Он замолчал, захлёбываясь дыханием. Лука молчал несколько секунд. В этой тишине было страшно — слишком сосредоточенно, слишком осмысленно. — Это плохо, — наконец сказал он. — Очень плохо. — Спасибо, доктор… — процедил Сергей с агрессивной усмешкой. — Я бы сам не догадался! — Я серьёзно! — огрызнулся Лука. — Если это открытый перелом или смещение, ты можешь потерять ногу. Или истечь кровью, если задело артерию. — Тогда давай, — Сергей тяжело сглотнул, — скажи мне честно, я уже труп? Где-то сбоку снова послышался смешок. — О, начинается, — протянул Тимофей с болезненным весельем. — Экзистенциальные вопросы под завалами. Обожаю этот момент! — Заткнись! — одновременно рявкнули Сергей и Лука. Смех оборвался, но не исчез совсем — он будто затаился в темноте, превратился в тихое, нервное похрюкивание. Сергей закрыл глаза. Пот стекал по вискам, по шее, впитывался в ворот рубашки. Камни давили на грудь, мешали дышать. Казалось, само здание медленно, лениво прислушивается к ним. — Лука, — тихо сказал он. — Если я начну орать — это нормально. Я не специально. — Я знаю, — ответил тот глухо. — Я с тобой. Слышишь? Я здесь. — Не то чтобы меня это успокаивает… — прохрипел Сергей. Фраза вышла криво, будто он выплюнул её вместе с кровью и злостью. В голосе не было ни благодарности, ни облегчения — только животный страх, замешанный на раздражении. Он снова попытался вдохнуть глубже, но грудь упёрлась в доски, и воздух застрял где-то посередине, царапая горло. — Я понимаю, — ответил Лука почти сразу, слишком быстро, будто боялся паузы. — Но сейчас важно, чтобы ты был в сознании. Это критично. Сергей коротко, болезненно усмехнулся. — Ага. В сознании. Под завалом. С переломанной ногой. В городе, который, — он осёкся, закашлялся, — который явно не хочет, чтобы мы тут жили. Сверху посыпалась мелкая крошка. Не камни — песок, пыль, сухая известь. Она падала ему на лицо, забивалась в рот, в глаза. Сергей зажмурился, выругался сквозь зубы. — Ты это слышал? — резко спросил он. — Скажи, что ты тоже это слышал. Лука замер. Он не отвечал слишком долго. — Да, — наконец сказал он. — Слышу. В его голосе появилась странная осторожность. Не медицинская — человеческая. Суеверная. Тимофей тихо прыснул. — О, не волнуйтесь, — протянул он. — Это всего лишь здание умирает. Старые дома всегда так делают. Сначала стонут, потом… — он сделал паузу, — потом решают, кого забрать с собой. — Тимофей, — голос Луки стал холодным и резким, — если ты сейчас не заткнёшься, я клянусь, как только выберусь, сам тебя добью. — Романтично, — хихикнул тот. — Прямо согревает. Сергей задышал чаще. Ему казалось, что стены медленно сдвигаются, не падают — подкрадываются. Будто всё это было не аварией, а процессом. Осознанным. — Лука, — сказал он тише, почти шёпотом. — Если начнётся снова тряска… — Не начинай, — перебил Лука жёстко. — Даже не думай об этом. — Я не про смерть, — Сергей усмехнулся, но в этой усмешке было больше паники, чем юмора. — Я про то, что если оно снова двинется, оно нас просто пережуёт. Даже Тимофей на пару секунд замолчал — редкое, почти пугающее явление. И именно тогда он заговорил. — А что же нам делать ночью? — его голос был удивительно бодрым, почти насмешливым, как у человека, который рассказывает анекдот в очереди. — Талисманов нет. Нас гости найдут под завалами? Он хихикнул. Смех был сухой, прерывистый, срывающийся, будто кто-то дёргал его за невидимую нитку. — Представляете? — продолжил он, явно наслаждаясь собственными словами. — Такой сюрприз. Копают-копают, а тут мы. Тёпленькие. Ну… почти. Лука судорожно выдохнул, сжав зубы. — Ты можешь хотя бы сейчас не говорить это вслух? — прошипел он. — Ты вообще понимаешь, где мы?! — О, я прекрасно понимаю, — ответил Тимофей. — Под камнями. Без защиты. С переломами. В городе, где ночью приходят те, кто улыбается слишком широко. Сергей почувствовал, как по спине — насколько это было возможно под завалом — прошёл холод. Не от слов. От того, как они были сказаны. Слишком спокойно. Слишком точно. — Прекрати, — прорычал он. — Просто прекрати. Тимофей снова засмеялся, громче. — А что? Я просто задаю логичный вопрос. Они же чувствуют, когда кто-то беспомощен. Когда нельзя убежать. Когда нельзя закрыть дверь. Он сделал паузу, будто прислушиваясь. — Интересно, — добавил он тише. — А камни считаются стенами? В этот момент здание снова подало голос. Где-то совсем близко что-то хрустнуло. Медленно. Вдумчиво. Не обвалилось — сдвинулось. Пыль снова посыпалась, но теперь вместе с ней Сергей почувствовал другое: лёгкое колебание, будто под ними кто-то прошёлся или провёл рукой. — Хватит! — выкрикнул Лука, и в его голосе сорвалась паника. — Не накручивай! Ночью мы просто будем тихо лежать. Понял? Не привлекать внимания. — Тихо лежать, — повторил Тимофей с удовольствием. — Я это умею. Я в этом профессионал. Сергей сглотнул. — Лука, — сказал он хрипло. — Если они придут… — Не придут, — перебил тот слишком быстро. — Они не могут пройти сквозь всё это. Снова пауза. — Наверное, — добавил он уже тише. Под завалами время текло иначе. Оно не шло — оно тянулось. Воздух был пыльным, с привкусом старого бетона и чего-то медицинского — просроченного, выдохшегося, будто сама клиника умирала вместе с ними. Лука заговорил не сразу. Сначала он просто дышал, считая вдохи, будто это ещё могло на что-то повлиять. — Главное, — начал он наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Главное просто не паниковать. Нас вытащат. Быть может до того, как стемнеет. Слова повисли в темноте. Некрасивые, неубедительные. Сергей фыркнул. Глухо. Зло. — Издеваешься? — прошипел он, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. — Лука, блять, обвалилась вся клиника! Он дёрнулся, тут же зашипел от боли — нога напомнила о себе тупым, животным ударом, будто её сдавливали в тисках. — Ты понимаешь? — продолжал он, не давая Луке ответить. — Всё. Потолки, палаты, коридоры. Это не «застряли». Это похоронили. Лука закрыл глаза. Не потому что хотел отгородиться — потому что открытые глаза только усиливали ощущение беспомощности. Камни давили на грудь, но куда сильнее давило осознание. Он выдохнул. — Лекарства, бинты, оборудование. — его голос стал тише, почти пустым. — Всё пропало. И так было мало всего. А теперь не останется ничего. Слова отдавались внутри него глухим эхом. Ничего. Ни шприцов. Ни обезболивающего. Ни элементарного шанса что-то сделать, если кому-то станет хуже. Лука почувствовал, как усталость накрывает волной. Не физическая — глубже. Та, что копится годами. В темноте всплыли воспоминания, нежеланные. Таблетки. Сначала «чтобы не так болело». Потом — чтобы просто функционировать. Потом — чтобы не чувствовать. Белые блистеры, шуршание фольги, дрожащие руки. Ложное спокойствие. Иллюзия контроля. И страх — животный, унизительный — что без этого ты развалишься окончательно. Он помнил палаты. Другие. Не такие, как эта клиника. Закрытые. Чужие взгляды. Стыд. Лечение, которое было похоже на медленное сдирание кожи. И только потом — Дэниэль. Его неловкая улыбка. Терпение. Его голос, который не требовал быть «нормальным», а просто — быть. Лука сглотнул. — Я... — начал он и замолчал. Тимофей тихо хмыкнул где-то сбоку. — Забавно, — сказал он. — Мир рушится, а ты всё ещё переживаешь за бинты. — Я переживаю за людей, — устало ответил Лука. — В отличие от тебя. — Одно другому не мешает, — весело заметил Тимофей. — Люди без бинтов умирают куда зрелищнее. Сергей зарычал. — Если он ещё раз пошутит… — Не сейчас, — перебил Лука. В его голосе не было силы, но была твёрдость. — Просто не сейчас. Сергей долго молчал. Его дыхание было рваным, неровным — не только из-за боли, но и из-за усилия держать себя в руках. Потом он всё-таки заговорил. Голос вышел хриплым, сорванным, будто он продирался сквозь горло вместе с кровью и пылью. — Слушай, Лука, — он сделал паузу, будто подбирал слова, которые давно не использовал. — Прости за грубость. Мне страшно, больно. Блять. Последнее слово сорвалось само, бессильно, без злобы. В нём не было агрессии — только усталость и животный страх человека, который понял, что может не выбраться. Лука не ответил сразу. Он смотрел в темноту перед собой, хотя видел лишь чёрное пятно и собственное дыхание, клубящееся в холодном воздухе. — Не нужно, — тихо сказал он наконец. — Я понимаю. Он сглотнул. — Просто ты сейчас очень похож на меня из прошлого. Сергей повернул голову в его сторону, насколько позволяли завалы. — В смысле? Лука выдохнул, медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать изнутри руками. — Когда тебе больно, — продолжил он, — и страшно. Когда ты злишься на всех подряд, потому что иначе просто развалишься. Когда кажется, что ты уже всё проебал и дальше будет только хуже. Он усмехнулся, но в этом не было ни капли юмора. — Я тогда тоже орал. Грубил. Отталкивал людей. Думал, что если буду достаточно злым, то страх не доберётся. Тимофей тихо хмыкнул. — И как, помогло? Лука чуть повернул голову. — Нет. Ответ был честным и слишком простым. — Страх всё равно догоняет, — добавил он. — Просто в какой-то момент ты перестаёшь от него бегать. Сергей слабо усмехнулся, но тут же застонал — движение отдало в ногу тупой, давящей болью. — Хуёвая философия, — пробормотал он. — Но спасибо. Повисла пауза. Тяжёлая, как бетон над их головами. Тимофей вдруг заговорил мягче, чем обычно. Это было непривычно. — Если что, — сказал он, — я тоже боюсь. Сергей коротко хмыкнул. — Ты ж вроде рад боли. — Рад — не значит, что не страшно, — ответил Тимофей. — Просто когда смеёшься, легче не думать, что тебя могут сожрать ночью под завалами. Он замолчал, а потом добавил, уже тише: — Не хочу умирать вот так. В темноте. Даже без красивой истории. Лука прикрыл глаза. — Мы ещё живы, — сказал он. — Значит, история пока не закончилась. — Оптимист, — буркнул Сергей. — Вынужденный, — ответил Лука. — Иначе тут с ума сойдёшь. Сергей снова пошевелился — осторожно, почти незаметно. Нога отозвалась глухой, тянущей болью, будто внутри кости кто-то медленно проворачивал ржавый гвоздь. — Всё ещё здесь, — пробормотал он. — Значит, не сдох. — Плохая новость, — откликнулся Тимофей. — Я тоже. Он усмехнулся, но смех вышел короткий, обломанный, и сразу стих. Лука лежал неподвижно. Камень придавливал ему грудь сбоку, дышать приходилось мелко, экономя силы. Он долго молчал, и это молчание было не пустым — оно гудело, как натянутая струна. — Лука, — тихо позвал Сергей. — Ты там в порядке? — Относительно, — ответил тот. — Если считать «в порядке» состоянием, когда ты не можешь пошевелиться и не знаешь, доживёшь ли до ночи. — Херовое определение нормы, — хмыкнул Сергей. Лука вдруг усмехнулся. Почти по-настоящему. И тут же выдохнул, словно решился. — Знаешь, — начал он медленно. — Ты извини меня тоже. — За что? — спросил Сергей. — За то, что иногда веду себя так, будто всё контролирую. Будто знаю, что делать. Это… привычка. Он замолчал. Было слышно только дыхание — три разных ритма, три разных способа держаться за жизнь. — Раньше, — продолжил Лука, — я не умел справляться вообще ни с чем. Ни со страхом. Ни с болью. Ни с тишиной в голове. Тимофей насторожился. — О, — протянул он. — Пошли откровения. Лука не отреагировал на тон. — Таблетки, — сказал он просто. — Сначала по назначению. Потом — чтобы не трясло. Потом — чтобы спать. Потом — чтобы вообще существовать. Сергей медленно повернул голову, насколько мог. — Ты подсел? Лука закрыл глаза. — Да. Слово прозвучало глухо, но в нём не было стыда — только усталость от того, что слишком долго носил это в себе. — Я учился на врача, проходил практику, — добавил он. — И знал, что делаю. Знал дозировки. Знал, какие можно сочетать, какие нет. Думал, что раз понимаю механизм, то со мной ничего не случится. Он горько усмехнулся. — Самая тупая ложь, которую можно себе придумать. Тимофей тихо усмехнулся. — Классика жанра. — Я просыпался и первым делом думал ни о ком, — продолжил Лука, — а о том, хватит ли мне на сегодня. Если нет — начиналась паника. Руки тряслись, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется. Я боялся не боли. Я боялся остаться без них. Он сделал паузу, словно проверяя, сможет ли сказать дальше. — Меня лечили, — сказал он наконец. — Долго. Грязно. Неприятно. Срывы, злость, ненависть к себе. Я тогда думал, что хуже уже не будет. Сергей тихо выдохнул. — А потом я встретил Дэниэля, — сказал Лука. — И впервые за долгое время захотел быть трезвым не потому, что «надо», а потому что… хотелось жить. Но после, казалось таких оптимистичных слов, добавил: — Но в один день Дэниэль пропал. Я подумал, что снова остался один. Что он решил ничего мне не говорить и исчезнуть. Пытался жить дально. Он вздохнул. — А потом попал в этот ебаный городок. В темноте повисла тишина. Но теперь она была другой — не давящей, а хрупкой. — Ты сильный, — сказал Сергей после паузы. — Даже если сам так не думаешь. Лука усмехнулся. — Я просто научился бояться честно. Тимофей вздохнул. — Ну что ж, — сказал он. — Если мы отсюда выберемся, предлагаю отметить. Чаем. Очень скучным, трезвым чаем. — Если выберемся, — тихо сказал Сергей. Где-то глубоко под ними снова прошёл глухой звук — не обвал, а будто далёкий стон здания. Лука напрягся. — Мы должны выбраться, — сказал он твёрдо. — Не сегодня — так завтра. Но не здесь. Он замолчал, а потом добавил почти шёпотом: — Я слишком долго боролся, чтобы закончить под камнями. И в этой фразе было больше надежды, чем он сам был готов признать. Сергей с трудом повернул голову. Каждое движение отзывалось болью, но сейчас она была вторичной — фоном, на котором звучало что-то более важное. — Знаешь, — начал он хрипло, прочищая горло. — Не каждый может доверить свои тайны и секреты. Это не так просто, как кажется. Он замолчал, собираясь с мыслями, будто боялся сказать лишнее или не тем тоном. — Спасибо, что доверился рассказать, — тихо добавил Сергей. — Правда. Лука не ответил сразу. Его дыхание стало чуть глубже, но в этом не было облегчения — скорее, усталое признание, что услышан. — Я не планировал, — сказал он наконец. — Оно просто вылезло. Как всё здесь. — Он коротко усмехнулся. — Видимо, когда думаешь, что можешь умереть, исчезает желание притворяться. Тимофей фыркнул где-то в темноте. — Романтично, — сказал он. — Камни, смерть и душевные разговоры. Прямо курорт. — Заткнись, — без злобы бросил Сергей. — Не могу, — отозвался Тимофей. — Это мой защитный механизм. Если я замолчу — мне станет страшно. Сергей на мгновение прикрыл глаза. — Мне уже страшно, — сказал он. — Но, — он снова посмотрел в сторону, откуда шёл голос Луки, — почему-то чуть меньше. Лука медленно выдохнул. — Значит, не зря сказал. Он помолчал, а потом добавил, уже почти шёпотом: — Я долго думал, что если люди узнают, кем я был, они отвернутся. Что я навсегда останусь «тем самым». Зависимым. Сломанным. — Мы все здесь сломанные, — сказал Сергей. — Просто по-разному. Тимофей тихо хмыкнул. — Я вот официально. С печатью. На этот раз даже Лука позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. Тишина снова накрыла их, но теперь в ней была печаль — глубокая, тягучая, человеческая. Не та, что убивает, а та, что связывает. Где-то далеко, за слоями бетона и земли, мир продолжал рушиться, искать Татьяну, Ларису, спасение. А здесь, под обломками, трое людей просто лежали и дышали — и этого пока было достаточно. — Если выберемся, — сказал Сергей спустя время, — напомни мне, чтобы я не судил людей раньше времени. Лука кивнул, хотя Сергей этого не видел. — А ты напомни мне, — ответил он, — что иногда можно не быть сильным в одиночку. Где-то над ними что-то осыпалось — мелко, как песок. Все замолчали, вслушиваясь. Сердце Сергея забилось быстрее. Лука задержал дыхание. И вдруг — сквозь глухую толщу камня, сквозь бетон, страх и пыль — прорвался голос. Отчаянный. — ლუკა? ღმერთო ჩემო, ლუკა, მიპასუხე! Лука вздрогнул так резко, что зашипел от боли. Его грудь сжалась, будто в неё ударили кулаком. — Дэниэль… — выдохнул он, не веря сам себе. — Это Дэниэль. Голос повторился, уже ближе, уже громче, с надломом, в котором была паника, сдерживаемая из последних сил: — ლუკა! გესმის ჩემი?! Сергей нахмурился, силясь понять, но язык резал слух, не складываясь в смысл. — Дэниэль? — переспросил он. — Что он говорит? Лука сглотнул. Глаза защипало — не от пыли. — Он, — голос дрогнул, — он зовёт меня. Говорит: «Лука? Боже мой, Лука, ответь мне». Тимофей нервно рассмеялся — коротко, почти истерично. — Охуенно, — прошептал он. — Значит, нас всё-таки ищут. Или это коллективная галлюцинация перед смертью. — Да хорош уже, — сказал Сергей, но уже без злости. — Лука, ответь ему. Лука набрал в грудь воздуха, будто нырял. — დანიელ! აქ ვარ! — крикнул он, и боль в рёбрах взорвалась огнём. Он закашлялся, застонал, но продолжал: — ცოცხლები ვართ! Сверху раздалось движение. Глухие удары. Чей-то голос — уже по-русски, с акцентом, сбивчиво, почти срываясь: — Лука! Лука, я слышу! Я здес! Держись, пажалуйста, держись! Сергей закрыл глаза. Грудь сдавило — от облегчения, от ужаса, от осознания, насколько близко они были к тому, чтобы исчезнуть тихо, без свидетелей. — Похоже, — хрипло сказал он, — нас всё-таки не похоронят заживо. Лука слабо улыбнулся сквозь боль и слёзы. — Я же говорил, — прошептал он. — Иногда кто-то всё-таки отвечает. Дэниэль стоял на коленях у груды камня, бетона и ржавых обломков, будто перед алтарём, которому приносили в жертву живых. Воздух был густой от пыли, она забивалась в горло, скрипела на зубах, липла к поту на лице. Каждый вдох отдавался болью — не физической даже, а той, что глубже, где страх смешивается с любовью и беспомощностью. Он снова услышал голос Луки. Глухой. Изломанный. Но живой. Это было в какой-то степени хуже, чем тишина. — Лука, — прошептал он, потом резко обернулся. — Влад! Влад help! Пажалуйста! Он говорил на ломаном русском, слова путались, падали друг на друга, как эти проклятые камни. — Нада убрать это. Там люди. Лука там. Мой человек. Ты панимаеш? Он там! Влад стоял чуть поодаль. Его силуэт казался странно спокойным на фоне хаоса — слишком ровная спина, слишком внимательный взгляд. Он не сразу ответил. Дэниэль не ждал. Он вцепился руками в первый попавшийся обломок — бетонную плиту с торчащей арматурой. Потянул. Камень не поддался. Он застонал сквозь стиснутые зубы и потянул снова. — Чёрт, чёрт! — выдохнул он. Камень сдвинулся всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы кожа на ладонях лопнула. Боль пришла мгновенно — острая, жгучая. Кровь выступила сразу, тёмная, смешалась с сырой пылью. — Влад! — он почти закричал. — Памаги мне! Я один не могу! Он снова заговорил по-русски, спотыкаясь, коверкать окончания, но не останавливаясь: — Пожалуйста, если ты человек… памаги. Там умирают. Мы должны быстрее. Быстро! Он начал убирать мелкие камни руками, словно обезумевший зверь, роющий землю. Ногти скользили, ломались с сухим, мерзким звуком. Один треснул почти до мяса — Дэниэль вскрикнул, но тут же снова полез вперёд. — Ай, блять! — вырвалось у него неосознанно. — Ничего, ничего… нармально… Он даже не заметил, как начал плакать. Слёзы текли сами, оставляя грязные дорожки на лице. — Лука, держись… — бормотал он сквозь боль, будто тот мог его слышать. — Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Я обещал… Он снова посмотрел на Влада — взгляд отчаянный, почти униженный. — Я знаю, ты тоже потерял, — сказал он тише, хрипло. — Но сейчас не про это. Help мне, прашу. Если мы не сделаем — они там… Он не смог договорить. Горло сжалось. Камни не поддавались. Мир рушился быстрее, чем он мог его разбирать. Каждое движение отдавало болью в руках, в спине, в сердце. И в этой бессмысленной, кровавой попытке спасти тех, кого он любил, Дэниэль выглядел не героем — а человеком, который слишком сильно любит, чтобы остановиться, даже когда это уже разрушает его самого. Груда камня вдруг отозвалась голосом. Не эхом, не галлюцинацией — живым, надломленным, до боли знакомым. — დანიელ, ნუ ნერვიულობ, კარგად ვარ! — раздалось из-под завала. Голос Луки был хриплым, но отчётливым. Слишком спокойным для человека, которого придавило обрушившейся клиникой. Дэниэль замер. Его руки, окровавленные, дрожащие, застыли на холодном бетоне. Он вдохнул — резко, судорожно, будто только сейчас вспомнил, как это делается. Затем даже улыбнулся. Криво. Почти по-детски. Как человек, которому внезапно дали надежду, не спросив, выдержит ли он её. Из-под камней послышался тихий кашель. Потом снова голос: — Я здесь. Всё нормально. Не нервничай, харашо? Сергей дёрнулся, насколько позволяли завалы. Камень впился ему в бок, нога отозвалась тупой, вязкой болью, но он всё равно рявкнул, сорвав голос: — Что ты ему сказал?! Лука на секунду замолчал. Словно подбирал слова, словно решал — врать дальше или нет. — Сказал, — выдохнул он. — Что я в порядке. Сергей зло засмеялся. Смех вышел рваный, болезненный, больше похожий на рычание. — Ты чё пиздишь ему?! — заорал он, и этот крик будто разрезал пыльный воздух. — Ты себя слышишь вообще?! Он попытался дёрнуться, но боль ударила так, что в глазах потемнело. — Дэнни! — выкрикнул Сергей, уже не сдерживаясь. — Дэнни, не слушай его! Зови на помощь! Понимаешь?! На помощь! Тут пиздец, а не «я в порядке»! Дэниэль стоял, вцепившись пальцами в обломок стены. Его трясло. Он смотрел на камни так, будто они могли дать ответ. — Лука, — сказал он тихо, почти умоляюще. — Why you say this? Ты ранен? Тебе больно? Пауза затянулась. В этой паузе было слишком много — страх, стыд, желание защитить даже ценой лжи. — Конечно больно, — наконец отозвался Лука. — Но я жив. Это главное. Слышишь? Я жив. Тимофей хмыкнул откуда-то сбоку, его голос прозвучал странно мягко, почти неуместно: — Ну да, «жив». Отличное утешение. Особенно когда тебя закапывают заживо. Сергей стиснул зубы. — Лука, — уже тише сказал он. — Не геройствуй. Это не тот случай. Если он не позовёт помощь, мы тут и останемся. Все. Дэниэль закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы слёзы снова подступили. — Я, — он сглотнул. — Я зову. Я зову всех. Я не уйду. Обещаю. Он посмотрел на Влада, потом снова на камни. — Держись, love… — прошептал он так тихо, что это услышал только он сам. — Пожалуйста. Just hold on. А под завалами Лука закрыл глаза и позволил себе один короткий выдох — не от боли, а от страха, что правда, если её сказать вслух, может убить быстрее, чем камни. За спиной Дэниэля вдруг раздался топот — тяжёлый, сбивчивый, срывающийся на неровный бег. Не один шаг. Несколько. Камни под ногами хрустели, пыль поднималась клубами, и сквозь этот серый туман прорезался сорванный голос. — Господи боже! — выдохнул Виталий, почти влетая на площадку перед обвалом. — Мы опоздали… Он остановился так резко, будто наткнулся на невидимую стену. Его взгляд метался по завалу: искорёженные балки, обрушенный потолок, куски стен, будто перемолотые чьей-то гигантской рукой. Там, где ещё совсем недавно была клиника, теперь была братская могила из камня и пыли. Позади, тяжело дыша, подошёл Валентин. Он двигался медленнее — не потому, что не спешил, а потому что каждое движение давалось ему с мучительным усилием. Пожилой, уставший, с лицом, на котором уже поселилось понимание худшего. Он посмотрел на завал — и его плечи заметно опустились. — Чёрт, — прошептал он. — Слишком поздно. Клиника... Дэниэль обернулся. Его лицо было перепачкано пылью и кровью, глаза — красные, воспалённые, но в них ещё что-то горело. Не надежда даже — упрямство. Отказ принять реальность. — No, no, no! — выкрикнул он, почти сорвав голос. — They alive! They are alive! Он подбежал к завалу, снова начал отгребать камни руками, будто присутствие ещё двух людей придавало ему сил. — Лука говорит! — захлёбываясь словами, продолжал он, переходя на ломаный русский. — Он отвечает! Сергей тоже here! And Тимофей! Они не мёртвые! Виталий сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его рациональный ум уже прикидывал масштабы, время, силы. Но сердце сжалось, услышав это. — Тыуверен? — спросил он тише, почти боясь ответа. — Ты их слышал? — Да! — Дэниэль резко кивнул, слишком резко. — Прямо сейчас! Лука говорил со мной! Будто в подтверждение его слов, из-под камней донёсся глухой, приглушённый, но живой голос: — Эй, вы там? Голос Сергея. Хриплый. Слабый. Виталий вздрогнул, как от удара током. — Господи, — прошептал он уже иначе. Не с отчаянием — с ужасом и надеждой одновременно. Валентин медленно опустился на колени у завала. Его глаза блеснули влагой, но он тут же взял себя в руки, врач в нём проснулся раньше человека. — Они живы, — сказал он твёрдо, словно ставя диагноз. — Значит, мы ещё не проиграли. Он посмотрел на Дэниэля. — Но времени у них мало. И у нас тоже. Ветер прошёлся по развалинам, подняв новую волну пыли. Где-то в глубине, под слоями камня и бетона, люди ждали. Боялись. Дышали. И ночь была уже совсем близко. *** Лариса открыла глаза не сразу. Сначала пришёл звук. Ровный, монотонный, почти успокаивающий писк — пиип… пиип… — как чужое, механическое сердце, бьющееся где-то рядом. Потом к нему добавилось шуршание: мягкое, стерильное, будто кто-то осторожно водил тканью по воздуху. Запах ударил следом — чистый, химический. Хлорка. Спирт. Лекарства. Больница. Сознание возвращалось рывками, как лифт с оборванным тросом, который всё же цепляется за этажи. Лариса моргнула. Белый потолок. Лампы. Ни трещин. Ни плесени. Ни тёмных пятен, похожих на символы. Она попыталась пошевелить рукой — и увидела тонкую прозрачную трубку, уходящую в вену. Капельница. Жидкость медленно стекала вниз, капля за каплей, как отсчёт времени. — Что? — выдохнула она. Сердце ударило слишком быстро. Лариса резко приподнялась, игла болезненно дёрнулась в руке, но она не обратила внимания. Взгляд метался по палате: аккуратные стены, занавески, тумбочка, стакан с водой, кнопка вызова медперсонала. Обычная палата. Слишком обычная. — Нет, — прошептала она, и голос прозвучал чужим. — Где я? Она жадно вдохнула. Воздух был чистым. Не лесным. Не сырым. Не пах кровью и страхом. Мысль ударила внезапно, почти радостно — и от этого ещё более страшно: Я выбралась. Я вышла из городка. Дверь тихо скрипнула. Лариса вздрогнула так, что одеяло соскользнуло с колен. В палату вошла медсестра — молодая женщина в светло-голубой форме, с собранными волосами и уставшими, но добрыми глазами. Она улыбнулась привычной, профессиональной улыбкой. — Лариса, — сказала она мягко. — Как вы себя чувствуете? Вы, наконец, очнулись. Имя прозвучало слишком правильно. Слишком… нормально. — Что… — Лариса сглотнула. — Что я тут делаю? Медсестра подошла ближе, проверила капельницу, посмотрела на монитор. — Вы были пропавшей без вести, — спокойно ответила она. — И вчера вас нашли у дороги. Без сознания. Слова не сразу дошли. — У дороги? — переспросила Лариса, и холод начал подниматься от живота к груди. — Какой дороги? Я-я упала с маяка. Рука невольно дёрнулась, будто она снова почувствовала на лице его пальцы. Холодные. Сильные. Улыбку, растянутую слишком широко. Медсестра на секунду замерла, затем посмотрела на неё внимательнее. — Лариса, — сказала она уже осторожнее. — Спокойно. Возможно, это был дурной сон. Травматичный эпизод, галлюцинации. Такое бывает после сильного стресса. — Это был не сон, — вырвалось у Ларисы. Слишком резко. Слишком уверенно. — Я была там. Лес. Маяк. Он… Она осеклась. Медсестра положила руку ей на плечо. Тёплую. Реальную. — Вам сейчас нужно отдохнуть, — мягко сказала она. — Вы в безопасности. Здесь нет ни леса, ни маяков. Лариса посмотрела на неё снизу вверх. В безопасности. Слова должны были успокоить. Но внутри что-то сжалось, болезненно, до дрожи. Потому что она вдруг поняла — за окном было слишком тихо. Ни машин. Ни голосов. Только ветер, ровный и монотонный. Лариса медленно спустила ноги с кровати. Пол был холодным — настоящим, плиточным, без липкой сырости и без ощущения, что он вот-вот уйдёт из-под ног. Это должно было успокоить. Но вместо этого по спине пробежал холодок: слишком нормально. Она поднялась, опираясь ладонью о тумбочку, и сделала несколько шагов к окну. Капельница дёрнулась, тонкая трубка натянулась. — Стойте, вам лучше лежать! — встрепенулась медсестра, шагнув за ней. — Вы ещё слабы. Лариса не ответила. Она уже смотрела наружу. За стеклом был город. Самый обычный. Двор с облупившейся пятиэтажкой, лавочка с облезлой зелёной краской, старая детская горка, перекошенная, будто её собирали наспех. Машины — квадратные, угловатые, явно из девяностых. Мужик в спортивке курил у подъезда. Где-то вдалеке лаяла собака. Бельё сушилось на верёвках между балконами. Их мир. Не лес. Не туман. Не чёртов городок. Лариса вцепилась пальцами в подоконник. — Такого не может быть, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, будто его заглушило стекло. В голове всё ещё стоял маяк. Высота. Падение. Улыбка того самого мужчины, растянутая до боли в челюсти. Медсестра подошла ближе, стараясь говорить мягко, как с ребёнком: — Я понимаю ваш стресс. После длительного исчезновения, после травмы, мозг может играть с нами злые шутки. Но вам сейчас действительно нужен отдых. Лариса медленно покачала головой. Если это сон — он слишком устойчивый. Если это иллюзия — она слишком подробная. И самое страшное — она чувствовала, что здесь что-то не так. Не видела. Не слышала. Именно чувствовала — как тонкую трещину под краской. Здесь оставаться нельзя. Мысль возникла резко и сразу стала единственно возможной. Не потому что здесь плохо. А потому что слишком хорошо. Лариса повернулась, натянула на лицо усталое, сломанное выражение — то самое, которому она научилась за годы, когда приходилось убеждать людей верить не в правду, а в удобную версию. — Простите, — сказала она тише, почти виновато. — Мне нужно в туалет. Медсестра замялась. — Вы уверены? Вы ещё под капельницей. — Я ненадолго, — Лариса чуть улыбнулась. Слабо. Беспомощно. — Мне правда нужно. Несколько секунд женщина колебалась, затем кивнула. — Хорошо. Я помогу вам дойти. Лариса опустила взгляд, скрывая то, как в груди сжалось тревожное, почти животное чувство. Если это ловушка — она уже захлопнулась. Если нет — у неё есть всего несколько минут. Коридор встретил её ровным, больничным светом — белым, даже слишком, без теней, в которых можно было бы спрятать страх. Лариса шла рядом с медсестрой медленно, чуть сгорбившись, изображая слабость. Каждое движение было выверено: не слишком уверенно, но и не так, чтобы вызвать подозрение. Капельницу уже сняли, но в руке всё ещё жило фантомное ощущение иглы — будто тело не верило, что его отпустили. Запах антисептика бил в нос. Он был навязчивым, стерильным, лишённым жизни. Под ногами скрипел линолеум, и этот звук почему-то напоминал ей снег — тот самый, хрустящий под шагами в лесу городка. Лариса вздрогнула и тут же заставила себя выдохнуть. Не здесь. Не сейчас. Не думай об этом. — Осторожно, — сказала медсестра, придерживая её под локоть. — Если закружится голова, сразу говорите. — Да, спасибо, — тихо ответила Лариса. Голос её был послушным, почти благодарным. Внутри же всё было натянуто, как струна. Она считала шаги, двери, повороты. Слева — процедурная. Справа — палата с приоткрытой дверью, откуда доносился кашель и хриплый мужской голос. Туалет оказался в конце коридора, рядом с узким служебным проходом. Медсестра остановилась, указала рукой на дверь. — Я буду здесь. Не торопитесь. И именно в этот момент где-то за спиной раздался голос: — Марина! Марина, подойдите, пожалуйста! Он был чужой, деловой, нетерпеливый. Лариса почувствовала, как рука медсестры напряглась у неё на локте. — Чёрт, — пробормотала та, затем уже мягче: — Извините. Я буквально на минутку. Вы сможете сами? Лариса подняла глаза. Взгляд — растерянный, немного испуганный, но достаточно живой, чтобы не вызвать тревогу. — Да. Конечно. Я справлюсь. Медсестра колебалась секунду — ровно одну. Потом кивнула и поспешила прочь, шаги её быстро растворились в коридоре. И вот тогда Лариса изменилась. Плечи распрямились. Дыхание стало тише, глубже. Она не вошла в туалет — вместо этого сделала шаг вперёд, затем ещё один, и в последний момент ловко завернула в служебный проход, будто ходила здесь каждый день, будто имела на это полное право. Ни суеты. Ни бега. Так, будто так и надо. Проход был уже, темнее. Свет здесь был желтоватый, усталый, лампы слегка гудели. На стенах — облупившаяся краска, следы от каталок, старые объявления для персонала: «Соблюдайте санитарные нормы», «Не оставляйте двери открытыми». Лариса шла уверенно, но внутри сердце колотилось так, что казалось — его слышно на весь этаж. Она прислушивалась к каждому звуку: шаги, голоса, звон металла. Но коридор оставался пустым. Комната для персонала нашлась быстро — будто сама ждала её. Дверь была приоткрыта. Лариса замерла на секунду, затем толкнула её и шагнула внутрь. Здесь пахло кофе, старой бумагой и чем-то ещё — тёплым, нестерильным. Узкие шкафчики вдоль стены, стол с кружками, стопка медицинских журналов. В углу — вешалка. И на ней — халат. Белый. Чистый. Рядом — простые балетки, безликие, удобные, такие носят те, кто проводит на ногах по двенадцать часов в день. Лариса медленно закрыла дверь и прижалась к ней спиной. На секунду позволила себе закрыть глаза. Я не упала. Я не умерла. И если это сон — я должна из него выйти сама. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала больничную рубашку. Ткань шуршала слишком громко. Каждый звук казался опасным. Она двигалась быстро, но аккуратно, натянула халат, чувствуя, как он меняет её — стирает, обезличивает. Теперь она была одной из них. Тенью. Функцией. Балетки оказались чуть великоваты, но это не имело значения. Лариса подошла к зеркалу над раковиной. Оттуда на неё смотрела женщина с бледным лицом и слишком внимательными глазами. В этих глазах всё ещё жила ночь, маяк, падение. Но поверх этого — решимость. — Ну что ж, — едва слышно сказала она своему отражению. — Посмотрим, где я на самом деле. Лариса выключила свет, открыла комнату и шагнула обратно — уже не пациенткой, не ясновидящей, не жертвой. А беглянкой. Лариса шла по коридору больницы так, будто шла по тонкому льду. Каждый шаг — выверенный. Каждый вдох — осторожный. Халат чуть шуршал при движении, балетки мягко касались пола, и этот звук казался ей оглушающим, почти предательским. Она держала спину ровно, подбородок — слегка приподнятым, взгляд — спокойным, рассеянным, не цепляющимся ни за что. Так смотрят люди, которые здесь работают. Люди, которые спешат. Некогда объяснять, кто они и куда идут. Но внутри всё было иначе. Сердце билось неровно, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Мысли путались, накладывались друг на друга, как слои старой плёнки: маяк, лес, бледная улыбка, стекло, полёт, боль — и вдруг больничный свет, стерильный запах, девяностые за окном. Это не сон. Если бы это был сон — он бы уже рассыпался. Она прошла мимо стойки регистратуры. Там сидела женщина средних лет, уставшая, с чашкой чая и потёртым журналом. Та даже не подняла головы. Лариса почувствовала странное, почти болезненное облегчение — как будто мир на мгновение согласился не замечать её существование. Дальше — холл. Высокие потолки, облупившаяся плитка, старые лавки вдоль стен. Где-то плакал ребёнок. Где-то кашлял мужчина. Жизнь шла своим обычным, равнодушным ходом. И именно это пугало сильнее всего. У выхода стоял охранник. Он был крупный, широкоплечий, в тёмной форме, которая сидела на нём чуть мешковато. Лицо — простое, чуть грубоватое, с красноватыми щеками. Он опирался локтем на стойку и лениво рассматривал входящих и выходящих. Когда Лариса приблизилась, его взгляд задержался на ней. Слишком надолго. Она почувствовала это кожей. Спиной. Тем самым древним инстинктом, который шепчет: остановись. Внутри всё сжалось. На долю секунды ей показалось, что сейчас он скажет её имя. Спросит, откуда она. Поймёт. Узнает. Она замедлила шаг, готовясь к худшему. — Э-э, — протянул охранник, явно подбирая слова. — Женщина, вы это… из персонала? Лариса остановилась. Медленно повернулась к нему. — Да, — коротко ответила она. Голос звучал ровно, чуть устало. Охранник почесал затылок, неловко улыбнулся. — А то я смотрю вас раньше не видел. У нас тут, знаете ли, все лица примелькались. Она смотрела на него внимательно, почти холодно. Молчала. Давала ему возможность самому решить, что делать дальше. Он хмыкнул, переступил с ноги на ногу. — Просто, — он понизил голос, словно делился секретом, — если вдруг вам, э-э, понадобится помощь. Ну, там, дверь придержать. Или проводить. Я тут почти всегда. Это было сказано так неуклюже, так по-человечески неловко, что Лариса на мгновение растерялась. Флирт. Глупый. Неуместный. Совершенно земной. Она чуть приподняла бровь. — Спасибо, — сказала она. — Я справлюсь. И впервые за всё это время позволила себе слабую, почти незаметную улыбку — не тёплую, не обнадёживающую, а просто вежливую. Охранник просиял, будто получил награду. — Ну, тогда хорошего дня, — пробормотал он. Лариса кивнула и прошла мимо. Двери больницы распахнулись. И мир ударил в неё сразу. Воздух — холодный, влажный, настоящий — ворвался в лёгкие. Шум улицы накрыл с головой: гул машин, крики, далёкий лай собак, скрип трамвая. Запахи — выхлопы, пыль, мокрый асфальт, табак. Она сделала шаг наружу. Потом ещё один. И остановилась. Перед ней был город. Не городок. Не ловушка. Не замкнутое пространство леса и ночи. Настоящий город — серый, шумный, живой. Панельные дома с облупившейся краской. Балконы с бельём. Двор, где стояли старые «Жигули» и играли дети. Женщина в пальто тащила сумки из магазина. Где-то вдалеке играло радио. Девяностые. Её мир. Лариса медленно повернулась вокруг своей оси, словно боялась, что всё это исчезнет, стоит ей моргнуть. Но ничего не исчезало. Всё было слишком устойчивым, слишком реальным. Она вышла. Она выбралась. Горло сжало. К глазам подступили слёзы — не от радости, нет. От тяжёлой, вязкой печали, которая навалилась внезапно, всей своей массой. — Почему, — прошептала она, сама не зная, кому задаёт этот вопрос. — Почему я? Воспоминания нахлынули разом, без пощады. Лес. Ночь. Дома с закрытыми окнами. Лица тех, кто остался там. Татьяна. Дэниэль. Евгений. Настя. Виталий... Все. Они всё ещё там. А она — здесь. Лариса сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Халат вдруг стал чужим, ненужным, почти отвратительным. Она чувствовала себя не спасённой — выброшенной. Как будто её вытолкнули за границу, оставив остальных по ту сторону стекла. — Нет, — тихо сказала она. — Так нельзя. Люди проходили мимо, не обращая на неё внимания. Для них она была просто женщиной в белом халате, вышедшей покурить или перевести дух. Они не видели того, что происходило у неё внутри. — Мы не так договаривались, — прошептала Лариса, глядя в серое небо. Где-то там, за пределами этого города, за пределами реальности, был городок. Всё ещё ждал. Всё ещё держал их. Она знала это. И знала ещё кое-что. Если выход существует — значит, он не для одного. Лариса медленно выпрямилась. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони. В её взгляде больше не было растерянности — только тяжёлая, почти болезненная решимость. — Нет, — повторила она уже твёрже. — Мы выйдем все. Лариса шла по улице так, словно её выбросило сюда волной — и она всё ещё не умела идти по твёрдой земле. Асфальт под ногами был неровный, потрескавшийся, местами залатанный тёмными заплатами. Балетки скользили, подошвы чувствовали каждый камешек, каждую щербинку. Она шла быстро, почти не глядя по сторонам, будто боялась остановиться и дать миру время догнать её. Город жил своей обычной, равнодушной жизнью. Машины проносились мимо, фары вспыхивали, сигналили. Один раз она вышла на дорогу, не заметив, как загорелся зелёный для машин. — Ты что, ебанулась?! — заорал водитель, тормозя. Ларису дёрнуло вперёд от ветра и визга тормозов, но она даже не вздрогнула. Просто остановилась посреди дороги, посмотрела на мужчину за рулём — пустым, отсутствующим взглядом. Он выругался ещё раз, махнул рукой и поехал дальше. Её чуть не сбили ещё дважды. Один водитель высунулся из окна и обложил её матом так витиевато, будто соревновался сам с собой. Другой просто сигналил долго и зло, пока она, наконец, не сошла с проезжей части. Ларисе было всё равно. Её мысли были не здесь. Они были там — в лесу, в маяке, в городе, который не отпускал. В глазах стояли лица. Голоса цеплялись за сознание, словно обрывки чужих снов. Таня. Виталий. Настя. Они ведь не могли просто исчезнуть. Она остановилась только тогда, когда почувствовала, как начинает кружиться голова. Мир слегка поплыл, дома накренились, шум стал глухим, будто её накрыли стеклянным колпаком. — Спокойно, — прошептала она себе. — Не сейчас. Она огляделась. Чуть в стороне, между двумя серыми пятиэтажками, было помещение с грязным окном и выцветшей вывеской. Буквы местами облупились, лампочка над входом мигала. Внутри, сквозь стекло, виднелись столы, мониторы, старые системные блоки. Компьютерный клуб. Интернет-салон. Как бы это ни называлось — ей было всё равно. Важно было одно: доступ к сети. Лариса подошла к входу, но остановилась. Рука уже тянулась к двери, когда она поняла очевидное — у неё нет денег. Ни сумки. Ни кошелька. Ни даже мелочи в карманах халата. Она тихо выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая паника. — Чёрт, — прошептала она. Она оглянулась по сторонам, словно искала знак. Или человека, который не отвернётся. Недалеко стоял мужчина лет сорока — в куртке, с сигаретой, с пакетом из магазина. Он выглядел усталым, но не злым. Просто самым обычным. Лариса подошла к нему. — Простите, — голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Извините, пожалуйста. Мне очень нужно воспользоваться интернетом. Хоть на пару минут. У меня нет денег. Мужчина посмотрел на неё внимательно. Сначала — с подозрением. Потом — с недоумением. Потом — с чем-то ещё. Может, он заметил её трясущиеся пальцы. Может — слишком бледное лицо. Или глаза, в которых было слишком много ночи. — Сколько надо? — спросил он. — Я, — Лариса сглотнула. — Я не знаю. Совсем немного. Правда. Он вздохнул, полез в карман, вытащил пригоршню мелочи. Пересчитал на ладони. — Держи, — сказал он и протянул ей монеты. — Только... всё нормально у тебя? Лариса кивнула слишком быстро. — Да. Спасибо. Спасибо вам огромное. Она сжала мелочь в ладони так крепко, будто боялась, что они исчезнут, и поспешно зашла внутрь. В помещении пахло пылью, старым пластиком и дешёвым кофе. Где-то гудел системный блок. За стойкой сидел парень с наушниками на шее, скучающий, уткнувшийся в телефон. — Сколько? — не глядя спросил он. — На… — Лариса посмотрела на монеты. — На сколько хватит. Он бросил взгляд, пересчитал. — Минут двадцать, — сказал. — Компьютер третий. Она кивнула и почти побежала к указанному столу. Села. Старый монитор загорелся не сразу. Экран мигнул, издал тонкий писк. Клавиатура была липкой, мышь — потёртой, но это не имело значения. Давай. Давай. Работай. Интернет загрузился медленно, будто сопротивляясь. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Лариса барабанила пальцами по столу, дыхание сбилось. Пожалуйста. Поисковая строка. Она замерла над клавиатурой. С кого начать? Имя всплыло само. Михаил Миронов. Пальцы дрожали, когда она печатала. Ошиблась. Стерла. Напечатала снова. Нажала «Поиск». Страница грузилась. И вот — результат. Новостная заметка. Сухая. Короткая. «Михаил Миронов, 34 года, числится пропавшим без вести…» Лариса замерла. В горле встал ком. Пропавшим. Не погибшим. Не найденным. Пропавшим. Она прокрутила страницу ниже. Даты. Старые. Годы назад. Ни продолжения. Ни ответа. Следующее имя она вводила уже с ощущением, будто делает что-то запретное. Татьяна Миронова. Пауза. Загрузка. И — ещё одна заметка. Свежая. «Татьяна Миронова, 31 год. Пропала при невыясненных обстоятельствах…» Лариса откинулась на спинку стула, будто её ударили. Экран перед ней светился холодным, почти больничным светом — тем самым, от которого глаза начинают слезиться, а реальность кажется плоской и ненастоящей. В углу тикал таймер, отсчитывая минуты, но она почти не слышала его. В ушах стоял другой шум — лесной, глухой, сдавленный, будто ветер всё ещё цеплялся за ветви, которых здесь не было. Она знала, что будет дальше. И всё равно медлила. Пальцы зависли над клавиатурой. Секунда. Вторая. Третья. Каждое имя — как шаг в пустоту. Как проверка: а вдруг это всё было сном? Она глубоко вдохнула. — Давай, — шепнула себе. — Или сейчас, или никогда. Сергей Ковалёв Имя показалось на экране резким, угловатым. Таким же, как он сам. Лариса машинально вспомнила его голос — хрипловатый, упрямый, всегда будто на грани раздражения и усталости. Поиск. Страница загрузилась почти сразу, слишком быстро — будто система уже знала, что показать. Новостная сводка. Сухие строки. Фотография старая. «Сергей Ковалёв, 43 года. Пропал без вести при невыясненных обстоятельствах.» Дата — недавняя. Слишком недавняя. Лариса прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом вспыхнуло: его руки, лопата, земля, яма в палате. — Прости, — выдохнула она, не зная, кому именно это адресовано. Лука Беридзе С этим именем стало тяжелее. Гораздо. Лариса печатала медленно, будто каждую букву приходилось продавливать сквозь сопротивление воздуха. Л у к а. Она вспомнила его усталую улыбку, мягкость в голосе даже тогда, когда вокруг всё рушилось. Его руки, вечно занятые делом. Его взгляд — внимательный, слишком живой для этого места. Поиск. Загрузка тянулась дольше. Экран на секунду завис. «Лука Беридзе. Пропал без вести.» Никаких подробностей. Никаких объяснений. Дэниэль Мгеладзе Её пальцы дрогнули. Она вдруг ясно увидела его — широкие жесты, акцент, тревожные руки у шеи, попытки улыбаться, даже когда внутри всё ломалось. Поиск. Результат появился не сразу. Несколько ссылок. Форумы. Комментарии. «Иностранец. Приехал из Лондона к родственникам. Пропал без вести.» Кто-то в комментариях писал что-то мерзкое. Кто-то — сочувствовал. Кто-то спорил, существовал ли он вообще. Лариса резко закрыла вкладку. Алёна Синицына Это имя отозвалось странной пустотой. Тихой, но болезненной. Поиск. «Алёна Синицына. Пропала без вести.» А ведь она погибла там. Но никто об этом даже не предполагает. Будто человека стерли, не посчитав нужным объяснять почему. Тимофей Рябинин Лариса невольно сжала губы, прежде чем нажать Enter. Перед глазами всплыла его нервная ухмылка, смех не к месту, глаза, в которых страх прятался за шутками. Поиск. «Тимофей Рябинин. Пропал без вести после того, как его выписали с психиатрической больницы. Лечение длилось десять лет.» Анастасия Гордеева. С этим именем в груди кольнуло. Болезненно. Поиск. «Анастасия Гордеева, 14 лет. Пропала без вести. Ранее неоднократно сбегала из дома.» Лариса вдохнула, будто получила удар в солнечное сплетение. Её взгляд задержался на цифре возраста. Она будто выжигала экран. Лев Крамцов. Имя всплыло тяжёлым камнем. Лариса вспомнила его взгляд — жёсткий, злой, но до боли живой. Его ярость. Его страх за Таню. Поиск. «Лев Крамцов. Пропал без вести.» Валентин Корнеев. С этим именем пришла тихая, щемящая боль. Поиск. «Валентин Корнеев, 67 лет. Пропал без вести.» Лариса вспомнила его спокойствие. Его руки — которых не было. Его голос, полный вины и доброты. — Вы не заслужили этого, — прошептала она. Виталий Дроздов. Когда она начала печатать это имя, уголки губ дрогнули. Поиск. Результатов было больше, чем у остальных. Заголовок бросился в глаза сразу: «Пропал скандальный журналист Виталий Дроздов» Лариса тихо усмехнулась. По-доброму. Почти с нежностью. — Конечно, — пробормотала она. — Даже здесь ты остался собой. Она представила его — с теориями, газетными вырезками, вечной уверенностью, что он почти всё понял. Почти. И наконец… Она долго не решалась. Пальцы замерли. Лариса Чернова. Нажатие клавиши показалось оглушительным. Экран обновился. И вот — запись. «Лариса Чернова. Найдена. Жива.» Она уставилась на эти слова, не моргая. Найдена. Жива. Единственная. Горло сжалось. В груди поднялось что-то тяжёлое — не радость, нет. Вина. Холодная, глухая. — Значит, — прошептала она. — Я вышла одна. Экран отражался в её глазах, и на мгновение ей показалось, что за строками текста проступают другие слова. Невидимые. Шепчущие. Почему ты? Почему не все? Лариса медленно закрыла браузер. — Нет, — сказала она твёрдо, хотя голос дрожал. — Так не будет. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Если я вышла, значит, есть выход. — Пауза. — И я вернусь. Таймер пискнул. Время вышло. Экран погас. Лариса медленно поднялась со стула. Пластик жалобно скрипнул — звук резанул слух, слишком громкий для этого тесного, полутёмного помещения с рядами компьютеров, где чужие судьбы превращались в строки, а жизни — в статусы: пропал, найден, жив, нет данных. Она стояла, не двигаясь, ещё несколько секунд, будто проверяя: не исчезнет ли пол под ногами, не рассыплется ли этот мир, как декорация, если она сделает шаг. Не исчез. Реальность оставалась вязкой, плотной, тяжёлой — настоящей. Лариса выдохнула. — Значит так, — прошептала она. Она вышла из-за стола, машинально поправляя на себе чужой халат. В отражении тёмного стекла витрины мелькнуло её лицо — осунувшееся, бледное, с глазами, в которых поселилось нечто новое. Не страх. Не истерика. Решимость. Дверь за её спиной закрылась с тихим звоном. Улица встретила её шумом, холодным воздухом и равнодушием. Машины ехали, люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то говорил по телефону о пустяках, которые казались сейчас почти оскорбительными. Они не знают, — подумала Лариса. И это не их вина. Она пошла. Сначала медленно, почти неуверенно, словно каждую секунду ждала, что мир даст трещину и сквозь асфальт полезут корни, лес, туман. Но ничего не происходило. Только город. Только реальность. И вдруг — осознание. Резкое, болезненное, как вспышка света в темноте. Раз уж ей дали шанс — значит, не просто так. Лариса остановилась посреди тротуара, заставив кого-то раздражённо обойти её стороной. — Нет, — тихо сказала она сама себе. — Я не для того вышла. Воспоминания накрыли её волной. Телевизионные студии. Камеры. Софиты. Громкий шёпот ведущих: «Известная экстрасенс» Зрители. Очереди. Письма. Люди, отчаянно ищущие ответы. Да, тогда это было ложью. Трюками. Психологией. Чтением лиц, голосов, жестов. Лариса всегда знала, что именно нужно сказать, чтобы человек поверил. Она умела внушать надежду — и пользовалась этим. Мошенница. Она никогда не отрицала этого полностью, даже перед собой. Просто оправдывала: я даю людям утешение. Ирония судьбы была в том, что настоящий ад настиг её именно тогда, когда она меньше всего была готова к настоящему знанию. — Теперь я знаю слишком много, — пробормотала Лариса, ускоряя шаг. Она знала, как работает огласка. Знала, как устроены механизмы внимания. Как одно слово, произнесённое в нужное время и нужным голосом, может запустить цепную реакцию. И у неё было то, чего не было у других выживших. Имя. Лицо. Прошлая репутация. — Если я заговорю, — её губы дрогнули. — Если я скажу правду, меня услышат. Даже если сначала не поверят. Назовут сумасшедшей. Даже если снова обвинят во лжи. Она уже проходила через это. Лариса свернула во двор, где было тише. Здесь пахло пылью, старым бетоном и мокрыми листьями. Она присела на скамейку, на мгновение закрыв глаза. — Я не имею права молчать, — сказала она вслух, и голос её был неожиданно твёрдым. В кармане халата она нащупала мелочь, ключ, какую-то бумажку. Всё это было неважно. Важно было другое — она знала, куда идти. Журналисты. Телевидение. Старые контакты, которые она сжигала мост за мостом, но которые всё ещё существовали. — Вы любили сенсации, — тихо усмехнулась она. — Вот вам сенсация. Лариса поднялась. Взгляд её был усталым, но ясным. — Я расскажу о городе, — произнесла она, словно давая клятву. — Про лес. О гостях. О тех, кто пропал. О том, что это не случайности. Она знала: её будут перебивать. Смеяться. Давить. Но она больше не была той женщиной, что дрожала перед камерами. Теперь она была той, кто видел. — Если даже один человек начнёт искать, — прошептала Лариса. — Если хотя бы один поверит… Она замолчала, не договорив. В груди жила боль. Тяжёлая, постоянная. Боль от того, что она здесь — а они там. Но вместе с болью было и другое. Нить. Тонкая, почти невидимая, но живая. — Я вернусь за вами, — сказала она в пустоту. — Не сегодня. Но вернусь. *** Татьяна чувствовала кожей, костями, тем, как сырой холод поднимался от земли и заползал под одежду, будто чьи-то медленные пальцы. Воздух был тяжёлый, застоявшийся, пах плесенью, железом и чем-то сладковато-гнилым, от чего начинало тошнить. Где-то капала вода — редкий, мерный звук, похожий на отсчёт времени, которое здесь текло иначе, ломано, издевательски. Она не спала. Не могла. Тело отказывалось подчиняться привычным законам: боль была везде. Не острая — хуже. Тупая, разлитая, как если бы её медленно выворачивали изнутри. Мышцы ныли, суставы горели, позвоночник словно кто-то осторожно, но настойчиво сгибал не в ту сторону. Татьяна сжалась на холодном полу, подтянув колени к груди, почти инстинктивно — как котёнок, которого выбросили на улицу. Лоб упирался в собственные колени, волосы прилипли к вспотевшему лицу. Она дрожала — не от холода даже, а от внутреннего, животного ужаса, который не имел формы, но имел вес. — Господи, — выдохнула она почти беззвучно. В памяти вспыхнуло — резко, больно. Влад. Его лицо было слишком близко. Слишком спокойное. Даже заботливое — в этом и был самый настоящий кошмар. Рука, уверенная, без суеты. Тряпка, прижатая к лицу. Резкий, чужой запах — сладкий, химический, от которого сразу потемнело в глазах. Она помнила, как пыталась отвернуться. Как вдохнула. Один раз. Второй — уже наполовину. А потом мир сложился внутрь себя. Теперь она была здесь. Подвал — или не подвал. Скорее, вырытая в земле комната, укреплённая кое-как: грубые балки, потемневшие от влаги, стены из утрамбованной почвы, кое-где проступали корни, словно мёртвые пальцы, пытающиеся прорасти внутрь. Потолок низкий — если бы она встала в полный рост, наверняка задела бы его головой. Но встать было невозможно. Татьяна перевела взгляд вниз — и тут же перехватила дыхание. Живот. Он был неправильный. Слишком большой. Слишком округлый. Слишком натянутый, будто кожа вот-вот лопнет. Он не просто вырос — он изменился. Так быстро, что разум отказывался принимать это как реальность. Она выглядела так, словно прошло не несколько дней, а месяцы. Четыре — не меньше. — Нет, — прошептала она, почти не разжимая губ. — Нет, пожалуйста! И в этот момент внутри что-то двинулось. Это было агрессивное движение, будто изнутри кто-то толкнул стенку живота кулаком. Кожа натянулась ещё сильнее, под ней пробежала волна, и Татьяна в ужасе увидела, как живот деформируется, как будто под кожей кто-то переворачивался. — А-ах! — вырвалось у неё. Она инстинктивно обхватила живот руками, пальцы вцепились в ткань, будто могли удержать это, остановить. Но движение повторилось. И ещё. Медленное, тяжёлое, с ощущением, что внутри нечто слишком большое для её тела. — Как же больно, гх! — простонала она, голос сорвался, превратился в хрип. Боль накрыла волной — от низа живота вверх, в грудь, в горло. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело, словно она погружалась под воду. Она попыталась приподняться. Опёрлась ладонью о влажный пол — и тут же едва не рухнула. Рука соскользнула, тело не послушалось. Ноги задрожали, колени подломились. Она тяжело осела обратно, ударившись боком о землю, и вскрикнула — коротко, сорванно. — Не могу, — прошептала она сквозь слёзы. — Я не могу... Её дыхание стало частым, поверхностным. Каждая попытка вдохнуть отзывалась новой болью. В животе снова что-то шевельнулось — теперь медленно, словно нащупывая, изучая пространство изнутри. Это было самое страшное. Не боль. Осознание. Татьяна прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. Глаза наполнились слезами, но она даже не моргала — смотрела в темноту перед собой, будто там мог быть ответ. — Влад, — прошептала она. Имя прозвучало как проклятие. — Что ты со мной сделал? За что? Подвал молчал. Только капля снова упала где-то в стороне. Татьяна сжалась ещё сильнее, закрываясь руками, как будто могла спрятаться от самой себя, от того, что росло внутри. И впервые за всё это время тихо, беззвучно заплакала — не от боли даже, а от отчаяния, которое не имело дна. Татьяна задыхалась, сухими, горящими глазами. Слёзы закончились так же резко, как и начались, оставив после себя пустоту и странную, пугающую ясность. В этот момент она снова попыталась встать. Движение было неловким, рваным — тело слушалось плохо, будто принадлежало уже не ей. Локоть задел что-то рядом, раздался глухой удар, а затем — звонкий, режущий слух треск. Банка. Она упала на пол и разбилась, рассыпавшись на десятки острых, злобно блеснувших осколков. Один из них прокатился почти до её ноги и замер, отражая тусклый свет лампы. Татьяна замерла. Сначала она просто смотрела на осколки. Долго. Слишком долго. Будто они были чем-то большим, чем просто стеклом. Будто это был знак. Разрешение. Выход. Потом её взгляд медленно, почти с отвращением, опустился вниз — к животу. Он снова был напряжён, вздут, кожа на нём казалась тонкой, болезненно блестящей. Под ней что-то едва заметно двигалось — лениво, уверенно, словно не сомневаясь в своём праве быть здесь. Губы Татьяны дрогнули. — Как же ты был прав, — прошептала она охрипшим голосом. — Лев… Имя далось с трудом. Оно отозвалось болью где-то глубже, чем живот — в груди, под рёбрами, там, где раньше было чувство безопасности, которого больше не существовало. — Надо было избавиться от этого, — она сглотнула, голос сорвался. — До того, как станет слишком поздно. Рука потянулась к полу почти сама. Пальцы сомкнулись на осколке. Он был холодный, острый, предательски скользкий от конденсата. Она подняла его медленно, как нечто священное и проклятое одновременно. Острый край поймал свет и отразил его в её глазах. Татьяна поднесла осколок к животу. Остановилась. Рука дрожала так сильно, что стекло тихо позвякивало. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё кричало, умоляло — не делать этого. И в то же время что-то другое, холодное и отчаянное, шептало, что другого шанса не будет. — Прости, — выдохнула она, не зная, кому именно. И в этот момент воздух застыл. Это было не появление — скорее, вторжение. Пространство перед ней словно смялось, как мокрая ткань, и из этого искажения шагнула фигура. Женщина. Она была слишком высокой для этого подвала — долговязая, неестественно вытянутая, будто собранная из частей, которые не предназначались друг другу. Её тело удерживалось в неловкой, сутулой позе, словно позвоночник не выдерживал собственного роста. Кожа — зелёная, с болезненным, тонированным оттенком — выглядела растянутой, как плохо натянутая плёнка, и казалось, что она вот-вот сползёт с мышц. Лицо было самым страшным. Черты преувеличенные, гротескные. Рот растянут в неестественно широкую усмешку, обнажающую совершенно белые, слишком ровные зубы. Глаза — выпученные, лишённые нормального выражения, с красной радужкой и такой же красной склерой, будто сосуды лопнули от постоянного напряжения или ярости. Она смотрела прямо на Татьяну. Не моргая. На ней была чёрная укороченная майка, открывающая плоский живот, и красная клетчатая юбка ниже колен, выглядевшая до абсурда обыденно в этом кошмаре. Белые носки поднимались прямо над лодыжками, подчёркивая нелепость и одновременно — пугающую реальность её присутствия. Руки были длинные, жилистые. Татьяна даже не успела закричать. Женщина рванулась вперёд с пугающей резкостью и грубо схватила её за руку. Боль была мгновенной. Пальцы сжались так сильно, что Татьяна почувствовала, как протестуют кости, как суставы вот-вот треснут. Осколок выскользнул из её ладони и отлетел в сторону, звякнув о стену. — А-а! — вырвалось у неё. Следующее движение было ещё быстрее. Рука с длинными пальцами сомкнулась на её горле. Хватка была ледяной и безжалостной. Воздух застрял в груди, мир сузился до красных вспышек перед глазами. Женщина наклонилась ближе, и её усмешка стала шире, почти треснула по краям. — Ты не посмеешь, — произнесла она низким, хриплым голосом, в котором не было ни тени сомнения. Каждое слово будто вбивалось прямо в кости. — Мне он нужен невредимым. Татьяна захрипела, пальцы беспомощно вцепились в чужую руку, но та была неподвижной, как сталь. Красные глаза женщины внимательно следили за её лицом, будто выискивая не страх — а покорность. Затем хватка исчезла так же резко, как и появилась. Татьяну отбросило назад. Она ударилась спиной о кровать — жёсткую, железную, — и воздух вышел из лёгких с болезненным стоном. Металл холодом отозвался в позвоночнике. Она осталась лежать, оглушённая, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что её тело больше не принадлежит ей. Женщина выпрямилась и посмотрела на неё сверху вниз. Улыбка не исчезла. Татьяна лежала, не в силах сразу пошевелиться. Горло жгло, каждый вдох давался с трудом, будто воздух царапал изнутри. В глазах стояли слёзы — не истеричные, а тяжёлые, тягучие, как кровь, которая вот-вот потечёт, но пока только пульсирует. Женщина всё ещё стояла рядом. Не подходила ближе. Не торопилась. Она словно наслаждалась паузой, тем, как Татьяна постепенно осознаёт: это несовсем галлюцинация, не обморок, не последствие удара. Это — реальность, и от неё не отвернуться. Татьяна сжалась, подтянула колени, насколько позволял вздутый, напряжённый живот. Он снова дёрнулся — резко, зло, будто внутри что-то ударило изнутри, требуя внимания. От этого движения она всхлипнула. — Боже, — прошептала она, и это слово вырвалось само, без веры, без надежды, просто как последний рефлекс. — Прошу, я не хочу умирать… Голос был слабым, сломанным. В нём не было театральности, не было просьбы о чуде. Это был звук существа, загнанного в угол, которое наконец понимает, что выхода может и не быть. Женщина медленно наклонила голову набок. Улыбка на её лице не исчезла — наоборот, стала глубже, растянулась, подчеркнув неестественную ширину рта. Белые зубы сверкнули в тусклом свете лампы так, что Татьяне стало дурно. — Ты? — переспросила она, будто искренне удивляясь. — Неужели? Голос был странный — одновременно грубый и насмешливый, с лёгкой хрипотцой, будто связки давно не использовались для обычной речи. В нём звучало удовольствие. Медленное, вязкое. Она сделала шаг вперёд. Пол под её ногами не скрипнул. Это было ещё страшнее. — А ведь, — продолжила она, смакуя паузу, — ты хотела быть снова с Мишей. Имя ударило сильнее, чем пощёчина. Татьяна вздрогнула всем телом. — Не, — выдохнула она, — не говори его имя… Перед глазами тут же всплыло лицо Михаила — не мёртвого, не искажённого страхом, а такого, каким он был раньше. Уставшего. Немного небритого. С тем самым взглядом, в котором всегда смешивались забота и усталость. Вспомнился его смех. Его руки. Его голос, тихий по вечерам. Женщина рассмеялась. Смех был сухим, резким, словно кто-то ломал старые ветки. — Почему же? — она наклонилась ближе, теперь их разделяли считанные сантиметры. — Ты так часто думала о нём. По ночам. В тишине. Когда никто не видел. Красные глаза впились в лицо Татьяны, будто выковыривая воспоминания прямо изнутри. — Ты лежала и представляла, — продолжала она, понижая голос, — как снова увидишь его. Как он будет стоять там, по другую сторону. Спокойный. Целый. Ждущий. Татьяна закрыла глаза, но это не помогло. — Я просто скучала, — прошептала она, — хотела умереть тогда. Но сейчас не хочу! Я отпустила прошлое! — Все так говорят, — безразлично ответила женщина. — Но желания редко бывают прямыми. Чаще они прячутся. Под страхом. Под болью. Под виной. Она выпрямилась и положила ладонь Татьяне на живот. Рука была холодной, почти ледяной. Татьяна вскрикнула и попыталась отодвинуться, но кровать не позволила. Под ладонью что-то ответило — резким, сильным толчком, таким, что живот заметно дёрнулся. Женщина довольно хмыкнула. — Видишь? — прошептала она. — Он тоже не хочет, чтобы ты умирала. Ему ещё рано. — Кто ты такая? — голос Татьяны дрожал, в нём звучал уже не только страх, но и отчаяние, густое, бездонное. Женщина убрала руку и медленно распрямилась во весь рост. В её вытянутой фигуре было что-то невыносимо неправильное, будто человек, который слишком долго притворялся человеком. — Это неважно, — ответила она. — Важно другое. Она снова улыбнулась — шире, чем прежде. — Ты нужна. Пока жива. И ты уже сделала слишком много выборов, чтобы сейчас отступать. Слёзы Татьяны текли по вискам, впитывались в грязную ткань кровати. — Пожалуйста, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы это закончилось… Женщина наклонилась к самому её уху. — О, — сказала она почти ласково. — Оно обязательно закончится. Пауза. — Но не так, как ты надеешься. И в этот момент Татьяна поняла: смерть была бы милосердием. Веко дрогнуло, ресницы на миг сомкнулись… и когда Татьяна снова открыла глаза, женщины не было. Ни следа. Ни звука шагов, скрипа пола, запаха. Воздух остался прежним — тяжёлым, влажным, пахнущим плесенью и железом, — но присутствие исчезло так резко, будто его и не существовало. Будто всё это было порождением боли, страха, воспалённого сознания. Но горло всё ещё ныло. Кожа под челюстью жгла, будто её действительно сжимали чужие пальцы. В груди стучало сердце — быстро, болезненно, словно оно боялось, что если замедлится, кто-то вернётся. Татьяна лежала неподвижно, широко раскрыв глаза, боясь даже вздохнуть громче обычного. Она вслушивалась в тишину, отчаянно надеясь уловить хоть что-то: шаги, дыхание, шорох ткани. Ничего. Только подвал. Только капли воды где-то в глубине земли. Только её собственное дыхание — рваное, сбивчивое. И живот. Он снова дал о себе знать — не резким толчком, а медленным, тянущим движением, будто внутри что-то перекатывалось, устраиваясь удобнее. От этого Татьяну передёрнуло. Она прижала руки к животу, не с любовью — с ужасом, как прижимают крышку гроба, боясь, что она откроется. — Мх, — выдохнула она, почти беззвучно. Слово повисло в воздухе, никем не услышанное. Губы задрожали. — Лёва, — прошептала она, и в этом имени было всё: страх, вина, тоска, надежда, боль. — Лёва, если ты ещё жив… Голос сорвался. Слёзы снова потекли, но теперь они были тихими, без рыданий — пустыми, истощёнными. Она смотрела в потолок, где тени от лампы образовывали странные, искажённые фигуры, и думала: почему я? почему снова я? Она осталась одна. Наедине с мыслями — а они были куда страшнее любого монстра. Она хотела помочь. Он нужен ей невредимым. Каждая фраза вгрызалась в сознание, повторялась, как заезженная пластинка. Татьяна зажмурилась, но образы не исчезли. Красные глаза, растянутая улыбка, холодная ладонь на животе. И вдруг — Щёлк. Звук был отчётливым. Металлическим. Татьяна вздрогнула так резко, что боль прострелила всё тело. Она сразу поняла, что это. Не голос. Не шаги. Дверь. Она медленно открывалась, издавая глухой, влажный скрип, будто сопротивлялась сама земля. В проёме появился силуэт, знакомый до тошноты. Влад. Он вошёл неуверенно, будто боялся споткнуться или — что куда вероятнее — боялся её реакции. В руках у него был поднос. Старый, алюминиевый, с вмятинами. На нём — миска. Запах добрался до Татьяны раньше, чем она успела рассмотреть содержимое. Гниль. Кислота. Разложение. — Я, — начал он и замялся, словно репетировал эту фразу заранее. — Я принёс тебе немного еды. Он сделал шаг вперёд. Татьяна увидела, что лежало в миске. Овощи — если это вообще можно было так назвать. Картофелины, покрытые тёмными пятнами. Морковь, размягчённая, словно её долго держали в воде. Что-то зелёное, некогда бывшее капустой, теперь слизкое, источающее сладковато-гнилой запах. От этого зрелища её замутило. Но тело, предательское тело, отозвалось. В животе снова шевельнулось — требовательно, настойчиво. Она сжала зубы. — Не подходи ко мне! — резко выкрикнула Татьяна, вжимаясь в спинку кровати. Голос был хриплым, но в нём вспыхнула злость — последняя защита. — Слышишь?! Не подходи! Влад остановился. — Таня, — сказал он тихо, почти жалобно. — Ты должна поесть. Ты же понимаешь… — Я ничего не понимаю! — перебила она. — Я не хочу это видеть! Убери! Он нахмурился, губы дрогнули, будто он искренне не знал, что сказать. — Как ты не можешь понять? — наконец произнёс он, и в голосе появилась настойчивость, граничащая с фанатизмом. — Она хочет нам помочь. Слова прозвучали чуждо. Не как его собственные мысли — как заученная формула. Татьяна замерла. — Помочь? — переспросила она, и в этом вопросе было столько горечи, что он почти стал смехом. — Она чуть не задушила меня! Голос сорвался на крик. — Мне больно, Влад! — она сжала горло рукой, словно всё ещё чувствовала давление. — Мне больно! Я мучаюсь! Ты видел мой живот?! Ты видел, что со мной происходит?! Она указала на себя, на вздутый живот, который снова дёрнулся, будто в ответ на её слова. Влад отвёл взгляд. — Это часть процесса, — пробормотал он. — Она сказала, что так и должно быть. Что ты особенная. — Особенная?! — Татьяна истерически рассмеялась, и смех тут же перешёл в рыдание. — Я не хочу быть особенной! Я хочу домой! Я хочу, чтобы это прекратилось! Он стоял, сжимая поднос, будто тот был якорем, удерживающим его в реальности. — Ты не понимаешь, — снова повторил он, и теперь это звучало почти как молитва. — Если ты не будешь есть, будет хуже. Татьяна медленно подняла голову. В тусклом свете лампы лицо Влада выглядело серым, как пепел, а тени под глазами делали его старше, измотаннее — и одновременно чужим. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Или в последний раз. — Ты, — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы. — Ты понимаешь, как за меня все переживают?! Слова сорвались резко, с болью, как если бы она выдёргивала их из груди вместе с чем-то живым. Внутри снова дёрнуло — не толчком, а судорожным, почти злым движением. Татьяна охнула, на миг прижав ладонь к животу, но взгляда с Влада не отвела. — Ты понимаешь это или нет?! Он не ответил сразу. Переступил с ноги на ногу, поднос в его руках чуть накренился, и один из подгнивших овощей едва не скатился на пол. Влад машинально выровнял его, будто боялся нарушить порядок даже в таком аду. — Да, — наконец сказал он. Спокойно. Слишком спокойно. — Не отрицаю. Эта фраза прозвучала так буднично, что у Татьяны перехватило дыхание. Не отрицал. Как будто речь шла о погоде, о чьих-то слухах, о чём-то несущественном. — Лев особенно, — продолжил Влад, будто развивая мысль, а не добивая её. — Он намеренно пошёл искать тебя в опасных местах. Татьяна замерла. Слова будто не сразу дошли до сознания. Они зависли где-то между ушами, не желая складываться в смысл. Сердце ударило один раз — глухо, тяжело. Потом второй. — Что? — выдохнула она. Это было не слово, а обрывок воздуха. Вопрос, лишённый формы. Влад поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение — или это ей только показалось. — Он пошёл туда, куда обычно не ходят, — сказал он тише. — В те места, где, — он запнулся, подбирая выражение, — где небезопасно. Намеренно. Я думаю, он понимал риск. Татьяна почувствовала, как холод расползается внутри неё, вытесняя даже боль. Лев. Его лицо всплыло перед глазами — хмурое, упрямое. Его голос. Его руки. Его ярость, всегда направленная вовне, чтобы защитить. — Нет, — прошептала она. — Нет, ты врёшь. — Уверен, он будет в порядке, — поспешно добавил Влад, будто спохватившись. — Он крепкий. Упрямый. Такие долго держатся. Каждое слово било по ней, как по открытой ране. — Я как раз пошёл за ним, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Просто решил, для начала, зайти к тебе, чтобы ты поела. В этот момент что-то внутри Татьяны сломалось. Не треснуло — именно сломалось, с сухим, беззвучным хрустом. Всё, что она ещё пыталась удержать: надежду, доверие, остатки человечности в этом месте. Она резко села ровнее, несмотря на боль. Глаза её расширились, дыхание сбилось, и голос, который вырвался из неё, был уже не человеческим — в нём звучала истерика, ярость и животный страх одновременно. — ЗАТКНИСЬ! Крик ударил о стены подвала и вернулся эхом, искажённым, злобным. Лампа над ними качнулась, и тени на стенах дёрнулись, словно живые. — Заткнись! — повторила она, срываясь. — Не смей говорить о нём так, будто это нормально! Влад отшатнулся, словно его ударили. — Ты отправил его туда, — продолжала Татьяна, и слёзы текли по её лицу, но голос становился только жёстче. — Ты знал, что он пойдёт. Ты знал, что он полезет в самое пекло. И ты здесь. Со мной. С этой… едой! Она указала на поднос, и в этот момент живот снова резко дёрнулся, так, что она вскрикнула от боли и согнулась пополам. — Он там, — прошептала она сквозь зубы, — а ты тут. Влад молчал. Его губы шевельнулись, но слова не вышли. В этом молчании было что-то пугающее — не раскаяние, не злость, а пустота. Как будто решение уже принято кем-то другим. И эта мысль была страшнее любого монстра. Влад будто нарочно не торопился. Он опустил взгляд на её сгорбленную фигуру, на дрожащие плечи, на ладонь, всё ещё прижатую к животу, и только после этого — словно между делом — произнёс: — К слову, — его голос прозвучал почти буднично, от этого ещё более отвратительно спокойным. — Тебе твой свитер уже мал. Татьяна медленно подняла голову. — Я покопался в вещах, — продолжил он, не замечая или делая вид, что не замечает, как у неё стекленеют глаза. — Нашёл это. Думаю, подойдёт. Он поставил поднос на край железной кровати и, порывшись в сумке, достал сложенную одежду. Татьяна посмотрела на неё так, словно это было нечто живое. Внутри неё снова шевельнулось. Не просто толкнулось — прошлось, будто что-то переворачивалось, царапая изнутри. Она застонала, но даже сквозь боль не отвела взгляда от Влада. — Убирайся, — сказала она тихо. Это слово не было просьбой. Оно было приговором. Влад замер. Его пальцы всё ещё держали край ткани. — Тань, — произнёс он мягче, делая шаг вперёд. — Ты же понимаешь, я не враг тебе. Я пытаюсь— — Убирайся. Теперь в её голосе зазвучала сталь. Печальная, сорванная, но настоящая. Он снова шагнул ближе. Лампа над головой дрогнула, и тень Влада вытянулась по полу, стала длиннее, чем должна была быть, почти касаясь её ног. — Тебе нужна удобная одежда, — сказал он. В этот момент Татьяна сорвалась. Она вскочила с кровати, и боль прострелила тело так, что на секунду потемнело в глазах. Ноги подогнулись, но ярость удержала её на месте. Она задыхалась, грудь судорожно поднималась, слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом. — Я СКАЗАЛА УБИРАЙСЯ! Крик был таким, что, казалось, стены подвала содрогнулись. Где-то в глубине раздался глухой, протяжный звук — будто под землёй что-то откликнулось. Лампа мигнула, и на миг в углу мелькнула тень, слишком тонкая, слишком вытянутая, чтобы быть просто игрой света. Татьяна тяжело дышала, согнувшись, одной рукой держась за живот, другой — опираясь о край кровати. — Не смей, — прошептала она, уже почти без голоса. — Не смей трогать мои вещи. Моё тело. Моего ребёнка. Не смей делать вид, что тебе не всё равно. Влад стоял неподвижно. Его лицо побледнело, губы дрогнули. — Она сказала, что так будет лучше, — произнёс он почти неслышно. — Что ты сама потом поймёшь… — Она — не я! — выкрикнула Татьяна. — И ты не Бог! Ты просто трус, который прячется за её словами! В животе снова что-то дёрнулось, и на этот раз она не смогла сдержать крик боли. Она сползла обратно на кровать, железо холодно ударило по спине, и на миг ей показалось, что кто-то ещё лежит рядом — что матрас прогнулся не только под её весом. Влад сделал шаг назад. — Я уйду, — сказал он наконец. — Но ты должна поесть. И переодеться. Это важно. — Убирайся, — повторила она уже еле слышно. — Пока я ещё могу тебя терпеть. Он постоял ещё секунду, затем медленно развернулся. Дверь подвала скрипнула, открываясь, и сквозь щель потянуло ещё большим холодом. Перед тем как выйти, Влад на мгновение замер, словно хотел сказать что-то ещё — или услышать чей-то шёпот. Дверь закрылась. Татьяна осталась одна. Тишина навалилась на неё тяжёлым одеялом. Только её дыхание и глухие, неправильные движения внутри живота нарушали её. Она закрыла глаза и прошептала, едва шевеля губами: — Лёва, пожалуйста… И где-то в темноте, за пределами подвала, словно в ответ, что-то тихо усмехнулось. *** Пещера тянулась, как глотка какого-то древнего существа — узкая, влажная, дышащая холодом. Стены были покрыты тёмным налётом, будто здесь годами копился не только конденсат, но и чужой страх. Вода капала с потолка неровно, с паузами, которые сбивали ритм и заставляли вслушиваться: капля это… или шаг? Лев шёл первым. Его тяжёлые ботинки глухо ударялись о камень, и каждый шаг отзывался в глубине пещеры странным эхом — будто кто-то невидимый повторял их движение, но с опозданием. Он держал плечи напряжённо, подбородок упрямо приподнят, челюсть сжата. В темноте его силуэт казался ещё массивнее, чем обычно — словно сама пещера подстраивалась под его фигуру, расширяясь там, где он проходил. Позади, стараясь держаться ближе к стене, шёл Евгений. Он почти не поднимал ног — скользил, как тень, будто боялся потревожить сам воздух. Его дыхание было неглубоким, аккуратным, словно он опасался вдохнуть слишком громко. Чёрные кошачьи глаза то и дело метались по стенам, потолку, в тёмные провалы между сталактитами. Замыкала шествие Настя. Она шла, сгорбившись, руки засунуты в карманы, плечи напряжены, но взгляд — острый, цепкий. Рыжие пряди выбивались из-под шляпы, а красные глаза блестели в темноте почти хищно. Она время от времени пинала мелкие камешки, проверяя, как далеко они покатятся, и тихо фыркала. Очередной шаг Льва отозвался особенно громким глухим бах. Евгений вздрогнул и резко обернулся. — Ты можешь идти потише, — прошептал он, но в его шёпоте была дрожь, будто слова рвались наружу против воли. — Гости хоть и спят, но могут проснуться. Лев даже не остановился. — Я привык так ходить, — буркнул он, не оборачиваясь. — И мои ботинки шумные. Ничего с этим не сделаю. — Сделаешь, — мрачно заметила Настя. — Отрубишь ноги. Лев хмыкнул. — Отличный план. Без ног я вообще буду бесшумный. И полезный. Евгений нервно сглотнул. — Я серьёзно, — добавил он тише. — Здесь звук… он странно распространяется. Они чувствуют вибрации. Не только слухом. Словно в подтверждение его слов, где-то глубоко в пещере раздался протяжный скрежет. Не громкий — скорее, ленивый. Как если бы кто-то во сне перевернулся с боку на бок. Настя замерла. — Это было что? — спросила она. — Ничего, — слишком быстро ответил Лев. — Камни. — Камни не дышат, — огрызнулась она. — А это дышало. Евгений прижал руку к груди, будто пытался удержать сердце на месте. — Пожалуйста, — почти умоляюще сказал он. — Хотя бы медленнее. Я не хочу, чтобы они… чтобы они поняли, что мы здесь. Лев остановился. Повернулся. Его лицо в полумраке выглядело суровым, уставшим, но в глазах плескалось что-то дикое — смесь злости и решимости. — Они и так знают, — сказал он. — Этот город всегда знает. Разница только в том, когда они придут. Настя фыркнула, но уже тише. — Обнадёжил, спасибо. Прямо захотелось жить. Они двинулись дальше. Чем глубже они заходили, тем ниже становился потолок. Камень словно давил сверху, заставляя пригибаться, сгибать спины. В одном месте Лев задел плечом выступ — глухой звук прокатился вперёд, и Евгений едва не вскрикнул. — Чёрт, — прошипел он. — Ты как таран! — Зато надёжный, — ответил Лев. — Если что — первые удары приму я. Настя хмыкнула: — Ага. А мы с Женей будем кричать и бежать. Команда мечты. Евгений неожиданно тихо усмехнулся. Сухо, нервно. — Я, — он запнулся. — Я, кстати, бегаю плохо. — Отлично, — сказала Настя. — Тогда будем кричать вдвоём. Где-то впереди снова послышалось движение. На этот раз ближе. Камень тихо осыпался, будто чьи-то пальцы провели по стене. Лев поднял руку, останавливая их. Все трое замерли. В тишине было слышно, как капает вода. Как шуршит их одежда. Как кто-то — не они — медленно, сонно, с ленивым интересом шевелится в темноте. — Если они проснутся, — прошептал Евгений. Лев сжал кулаки. — Тогда пусть знают, — сказал он глухо. — Что мы тоже не спим. Настя криво усмехнулась, сжимая ремень рюкзака. — Ну что ж. Доброе утро, ублюдки, — прошептала она в темноту. Сама темнота будто затаила дыхание, натянулась, как кожа перед разрывом. Влажный холод лип к лицу, камень под ногами больше не казался просто камнем — он был частью чего-то живого, настороженного. Евгений шёл почти вплотную к Насте, ощущая, как от неё идёт нервное, рваное тепло. Она старалась не показывать страх, но он чувствовал его кожей, спиной, затылком. Чувствовал так же ясно, как собственный пульс. Он сглотнул и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно — почти буднично. — Ты же не собираешься с ними бороться? — прошептал он, глядя на Льва. — Это бесполезно. Просто содрут кожу. Он на мгновение замолчал, будто подбирая слова, которые не разбудят кошмар окончательно. — Поэтому просто уйдём отсю— Он не договорил. Воздух сдвинулся. Не звук — именно движение. Как если бы пространство вокруг них вдруг перестало быть пустым. Слева, справа, сзади — везде одновременно. Камень тихо заскрежетал, будто его гладили ногтями. Капли воды перестали падать — словно потолок тоже замер. А потом в темноте появились лица. Они выходили не из глубины, а будто из самой тени — вырастали из неё, медленно, лениво, как из вязкого сна. Бледные, слишком ровные, слишком правильные. Улыбки — широкие, неуместные, растянутые так, будто кожа не возражала против боли. — Ну вот, — тихо выдохнула Настя. Она сжалась мгновенно, рефлекторно, как зверёк, пойманный светом фар. Плечи ушли вверх, пальцы вцепились в рукава. Рыжие пряди липли ко лбу, глаза расширились — красные, влажные. Евгений не думал. Он просто шагнул вперёд. Закрыл её собой, расправив плечи, хотя сам дрожал. Его тело действовало быстрее страха. Он чувствовал, как колени подгибаются, но не позволял им согнуться. Не сейчас. Не при них. Гости сомкнули круг. Их было больше, чем казалось вначале. Всегда больше. Они стояли слишком близко — нарушая само понятие расстояния. Один наклонил голову, другой чуть подался вперёд, третий будто принюхался. И тогда они заговорили. Голоса были мягкими. Почти дружелюбными. Слишком. — Вы хотели нас видеть? Улыбки стали шире. Глаза — внимательнее. В этих взглядах не было ярости. Только любопытство. Плохое, липкое любопытство хищника, которому интересно, как долго добыча будет сопротивляться. — Мы проснулись, — добавил другой, тихо посмеиваясь. — А тут вы. Настя судорожно втянула воздух. — Мы вообще-то… — начала она и тут же замолчала, потому что голос предательски сорвался. Евгений почувствовал, как по спине ползёт холод. — Мы уже уходим, — сказал он, стараясь не смотреть им в глаза. — Мы ошиблись дорогой. Один из гостей наклонился ближе. Слишком близко. — Все так говорят. И в этот момент Лев сделал шаг вперёд. Не резкий. Не демонстративный. Просто — уверенный. Он вышел из тени, выпрямился во весь рост. Его тяжёлые ботинки упёрлись в камень, плечи расправились. Лицо было спокойным. Не злым. Не напряжённым. Спокойным. Ни капли страха. Он смотрел на них так, будто перед ним были не ночные твари, а уставшие, надоедливые люди, перегородившие дорогу. — Закончили? — спросил он. Гости переглянулись. Улыбки дрогнули — едва заметно, но Евгений это увидел. Увидел и удивился. — Ты смелый, — сказал один. — Или глупый. Лев усмехнулся уголком рта. — Обычно второе, — ответил он. — Но сегодня — не до выбора. Настя, несмотря на страх, фыркнула. Коротко. Почти истерично. — Ну конечно, — пробормотала она. — Сейчас он их ещё и переговорит. Евгений прошептал, не отрывая взгляда от бледных лиц: — Лев, пожалуйста. Лев не обернулся. — Стоять за моей спиной, — сказал он негромко. — Оба. Один из гостей сделал шаг вперёд. Его улыбка стала ещё шире. — Нам нравится, когда сопротивляются. Лев медленно сжал кулаки. — А мне — когда отваливают, — ответил он. — Но, видимо, сегодня ни у кого не день желаний. Гость подошёл так близко, что Лев почувствовал его дыхание. Не тёплое и не холодное — мёртвое. Воздух, лишённый жизни, пахнущий сыростью, гнилью и чем-то сладковато-металлическим, словно ржавчина, оставленная под языком слишком долго. Между ними не осталось пространства, только напряжение — плотное, как натянутая струна. Гость был выше, чем казалось издалека. Его тело изгибалось странно, будто суставы располагались не там, где должны. Плечи слишком узкие, шея вытянутая, голова слегка наклонена — жест, имитирующий любопытство, но выдающий хищника. Он рассматривал Льва медленно. Не торопясь. Как мясник смотрит на тушу, прикидывая, с какого места удобнее начать. — Ты-ы, — протянул он, и его голос был липким, как плесень, — нас заинтересовал. Лев не отступил. Даже не моргнул. Хотя внутри всё кричало — инстинкт, старый, животный, требовал бежать, ломать ноги, драться, умирать, но не стоять. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах, но лицо оставалось неподвижным, словно вырубленным из камня. — Рад помочь, — сухо ответил он. — Обычно за интерес с меня берут деньги. Настя судорожно вдохнула. Евгений тихо выругался себе под нос — скорее от ужаса, чем от смелости Льва. Гость улыбнулся. Улыбка стала ещё шире. Слишком шире. Так, что кожа у уголков рта натянулась, будто вот-вот треснет. Белые зубы блеснули в полумраке — ровные, идеальные, не знавшие времени. — Мы тебя не тронем, — сказал он мягко. — Не сейчас. Он сделал паузу. Намеренно. Смакуя каждое слово. — Ты интересен, когда живой. Лев склонил голову чуть вбок. — Как мило. Обычно мне такое говорят перед тем, как пытаются убить. Гость тихо рассмеялся. Смех был негромким, но от него по пещере побежали мурашки — будто звук царапал камень изнутри. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. И — жестом, едва заметным, ленивым, как взмах пальцев дирижёра, — дал знак остальным. Гости замерли. И начали отходить. Не спеша. Не поворачиваясь спиной. Их силуэты растворялись в тени, словно тьма принимала их обратно — охотно, с облегчением. Улыбки не сходили с лиц до последнего момента. Глаза всё ещё смотрели. Запоминали. Последним остался тот самый. Он сделал ещё шаг назад, затем наклонился вперёд, почти интимно, будто собирался прошептать секрет. — Ты ещё окажешься в наших руках, Лев. Имя прозвучало особенно. Тяжело. С обещанием. — Все оказываются. И он исчез. Не ушёл — исчез. Как будто его никогда и не было. Тьма сомкнулась, пещера вновь стала просто пещерой: камень, влага, тишина. Только тишина была уже другой — после. Настя выдохнула так резко, будто до этого вообще не дышала. — Ну охуеть, — сказала она дрожащим голосом. — Просто охуеть. Евгений медленно опустил руки, которые сам не заметил, как сжал в кулаки. — Лев, — он сглотнул. — Ты понимаешь, что они тебя... пометили? Лев наконец позволил себе выдохнуть. Плечи чуть опустились. На секунду. Потом он снова собрался. — Понимаю, — ответил он. — Но знаешь, что меня радует? Настя подняла на него взгляд. — Что? Он усмехнулся — криво, устало. — Что сегодня они ушли не с нами. Повисла пауза. Где-то в глубине пещеры капнула вода. — В следующий раз, — тихо сказал Евгений, — может не повезти. Лев посмотрел в темноту, туда, где исчезли гости. — Значит, — произнёс он спокойно, — следующего раза лучше не допускать. Настя фыркнула, нервно, почти истерично. — Обожаю, когда ты так говоришь. Сразу хочется жить. Или умереть. Я пока не решила. Лев бросил на неё короткий взгляд. — Идём, — сказал он. — Пока они не передумали. И они пошли. Выход оказался узким, неровным, будто его не прорубали, а разрывали. Камень был рваный, края — острые, словно рана, зажившая неправильно. Когда они вышли полностью, тьма сомкнулась за их спинами, и пещера перестала существовать — просто тень среди других теней. Перед ними расстилалось поле. Широкое. Неровное. Покрытое высокой, жёсткой травой, которая шуршала на ветру, будто шепталась сама с собой. Земля здесь была другой — живой. Пахла влажной почвой, навозом, травой, чем-то настоящим, почти забытым. И именно поэтому это выглядело неправильно. Потому что на поле были животные. Коровы. Овцы. Куры. Они стояли, бродили, клевали землю, медленно жевали траву. Их силуэты двигались плавно, спокойно, как в мире, где нет ни пещер, ни гостей, ни крови на камне. Одна корова лениво повернула голову и посмотрела на них мутным, равнодушным глазом. Овца тихо заблеяла. Куры копошились у кочки, будто здесь всегда так и было. Настя остановилась как вкопанная. — Я уже ничему не удивляюсь, — сказала она наконец. Голос прозвучал глухо, будто не снаружи, а где-то внутри неё самой. Она провела рукой по лицу, оставляя грязную полосу на щеке. — Честно. Хоть пони пусть выйдет и спросит, который час. Лев медленно оглядел поле. Руки всё ещё были напряжены, тело — готово к рывку, к удару, к бегству. Он не доверял этому месту. Слишком нормально. — Это не нормально, — произнёс он тихо. — Слишком спокойно. Евгений стоял чуть поодаль. Он не смотрел на Льва. Не смотрел на Настю. Его взгляд был прикован к животным — так, будто он видел не их, а память о них. — Тут уже много лет не было животных, — сказал он почти шёпотом. Слова повисли в воздухе. — Совсем? — спросила Настя. Евгений медленно кивнул. — С того момента, как город, — он запнулся, подбирая формулировку, — …сломался. Они исчезли первыми. Кошки. Потом собаки. Потом всё остальное. Он сглотнул. — Это место их не принимает. Курица вдруг громко закудахтала, словно в ответ. Резко. Неуместно. Настя вздрогнула и выругалась. — Да ладно тебе, — буркнула она. — Они же не улыбаются, не зовут нас по именам и не обещают содрать кожу. Уже плюс. Лев бросил на неё короткий взгляд. — Не расслабляйся. — Я и не расслабляюсь! — вспыхнула она. — Я просто… — она махнула рукой в сторону поля, — …пытаюсь не сойти с ума окончательно. Евгений медленно сделал шаг вперёд. Трава хрустнула под ногой. Коровы даже не дёрнулись. — Их кто-то привёл, — сказал он. — Сюда. Нам навстречу. Нарочно. — Думаешь, приманка? — спросил Лев. — Думаю, — Евгений горько усмехнулся, — что это напоминание. Настя нахмурилась. — Напоминание о чём? Он посмотрел на неё. Впервые за всё это время — прямо. — О том, что когда-то здесь была жизнь. Обычная. Глупая. Домашняя. Он опустил взгляд. — И что её можно… исказить. Ветер прошёлся по полю, пригибая траву. Животные зашевелились, но не испуганно — как по команде. Слишком синхронно. Настя оглянулась. — Знаешь, Лев, — сказала она напряжённо, — если мы отсюда выберемся, я заведу себе хомяка. — Почему хомяка? — спросил он, не оборачиваясь. — Он маленький. И если окажется монстром, я хотя бы морально буду готова. Евгений тихо хмыкнул. Но смех быстро умер. Однако молчание длилось недолго. — Еды нам не хватает, — сказал Лев вдруг, словно продолжая разговор, который шёл у него в голове уже давно. — А как веган я заебался жить. Он остановился и развернулся к ним. — Берём животных с собой. Настя застыла. — Ты серьёзно? Её голос был тонким, натянутым, как струна. Она медленно перевела взгляд в сторону поля, туда, где вдалеке ещё виднелись тёмные силуэты коров. — А что? — Лев пожал плечами, спокойно, почти буднично. — Сама сказала: выглядят безопасно. А жрать нам надо. Евгений нахмурился. — Лев, это, — он запнулся, подбирая слова, — не рюкзак. Это живые существа. — Вот именно, — резко ответил Лев. — Живые. Не гнилые консервы, не крысы из подвала, не хер пойми что из леса. Нормальная еда. Если нам повезло — мы обязаны этим воспользоваться. Настя нервно фыркнула. — За ними уход нужен! Ты понимаешь это вообще? Это не чипсы, которые в карман засунул и пошёл. Лев посмотрел на неё внимательно. В его взгляде мелькнуло что-то упрямое, почти уязвлённое. — Я большую часть жизни прожил с бабкой и дедом в деревне, — сказал он. — Коровы, овцы, куры — всё было. Я в пять лет уже знал, как курице голову свернуть, чтоб она не мучилась. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Настя скривилась, будто укусила что-то кислое. — Фу. Она передёрнула плечами. — Нет. Просто… нет. Запах. Грязь. Навоз. Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне жить как в деревне? — Мы и так живём в аду, — буркнул Лев. — Деревня — прогресс. Евгений тихо кашлянул, пытаясь сгладить напряжение. — Если отбросить… формулировки, — осторожно сказал он, — в этом есть логика. Животные здесь — аномалия. Их появление может быть временным. — Вот! — Лев ткнул пальцем в его сторону. — Спасибо. Хоть кто-то думает головой. Настя уставилась на Евгения с возмущением. — Ты серьёзно его поддерживаешь?! — Я, — он замялся, — просто считаю, что голод — плохой советчик. А мы уже давно на нём сидим. Она отвернулась, пнула ком земли. — Отлично. Просто охуенно. Я застряла в проклятом месте, где монстры носят человеческие лица, время ломается, а теперь ещё и… ферма. — Скажи спасибо, что не свиноферма, — пробормотал Лев. Настя метнула в него убийственный взгляд. — Ещё слово — и я тебя сама зарежу. Без всяких гостей. Лев неожиданно усмехнулся. — Знаешь, — сказал он, — если мы доживём до момента, где будем спорить о надоях и корме для кур, то значит, всё не так уж плохо. Настя фыркнула, но уголок её губ дрогнул. — Ты ненормальный. — Здесь это комплимент, — ответил он. — Решено. Берём хотя бы часть. Аккуратно. Если что-то пойдёт не так — уходим. Насте вдруг стало не по себе. — Мне это не нравится, — прошептала она. — Давно можно было привыкнуть, — бросил Лев. — Тут вообще мало что нравится. Сначала всё выглядело как плохая шутка. Как сцена из сна, который слишком затянулся и уже начал раздражать. Животные ее разбегались, не мычали в панике, не пытались уйти. Лев подошёл к коровам первым. И тут случилось то, чего ни Настя, ни Евгений не ожидали вообще. Он не рявкнул. Не пнул. Не дёрнул за верёвку. Он… заговорил. — Ну-ну, красавица, — тихо сказал Лев, положив ладонь на тёплый бок коровы. — Спокойно. Всё нормально. Пойдём, пойдём. Голос у него был низкий, ровный. Почти мягкий. Коровы фыркнули, одна качнула головой, но не отпрянула. Лев погладил её по шее — уверенно, привычно, так, как гладят не для вида, а потому что знают: так надо. Настя застыла с раскрытым ртом. — …Что это, блять, сейчас было? Евгений тоже остановился, забыв про овец, которые начали медленно расходиться веером. — Лев, — осторожно сказал он, — ты только что поговорил с ней? — А как иначе? — не оборачиваясь, ответил Лев. — Они чувствуют страх. И агрессию. Ты орёшь — они упрямятся. Ты давишь — они давят в ответ. Он наклонился ближе к корове, почти лбом коснувшись её морды. — А ты умница. Да. Ты умница. Настя почувствовала, как у неё по спине пробежали мурашки. Это было как-то неправильно. Лев — тот самый Лев, который ломал двери плечом, смотрел монстрам в лицо без тени сомнения, говорил о смерти так, будто это бытовая мелочь — сейчас стоял на поле и ласково разговаривал с коровой. — Он даже с Таней так не говорил, — прошептала Настя Евгению. Евгений сглотнул. — Я знаю. Лев тем временем уверенно взял верёвку, повёл первую корову, слегка потянув в нужную сторону. Та упёрлась — типично, медленно, с выражением вселенского недовольства. — Ага, — хмыкнул Лев. — Я тоже не хочу никуда идти, поверь. Он сменил тактику: не тянул, а пошёл сам, будто ожидая, что корова последует. И она пошла. Настя выругалась себе под нос. — Да ты издеваешься! — Не смотри так, — бросил Лев через плечо. — Это не магия. Это опыт. — Это жутко, — ответила она. — Очень жутко. Тем временем Евгений пытался собрать овец. — Так, так, — бормотал он, разводя руки. — Пожалуйста, не надо! Стойте! нет, не туда… Овцы, как назло, начали метаться. Одна врезалась ему в колено, другая попыталась протиснуться между ног. — Я же сказал — не туда! — сорвался он. Овцы, естественно, сделали ровно наоборот. — Они не слушают, — с отчаянием сказал Евгений. — Потому что ты нервничаешь, — отозвался Лев, даже не глядя. — Ты для них как сигнал тревоги. — А как не нервничать, когда ты в пещере жил, а теперь ты пастух?! — Молча, — философски ответил Лев. Настя тем временем подошла к курам. Они закудахтали, захлопали крыльями. — Эй-эй-эй! — она отступила. — Спокойно! Я не ем вас! Наверное! Одна курица подпрыгнула, другая попыталась взлететь. — Да вы издеваетесь! В итоге она схватила сразу двух, прижав к груди. Куры возмущённо заорали. — ФУ! — Настя сморщилась. — Они тёплые! И шевелятся! — Это потому что они живые, — заметил Евгений, пытаясь поймать очередную овцу. — Мне это не помогает! Лев оглянулся и на секунду застыл, увидев Настю с курами на руках. — Ты выглядишь как начало очень странной сказки. — Заткнись, — прошипела она. — Если они меня клюнут, я их... даже не знаю что сделаю! — Не клюнут, если ты спокойна, — сказал Лев. — Я НЕ СПОКОЙНА! Куры закудахтали ещё громче. Евгений вдруг рассмеялся. Коротко, нервно, но искренне. — Знаешь, — сказал он, — если нас сейчас увидят, наши или гости... я даже не знаю, что будет абсурднее. То, что мы ведём животных, или то, что это вообще работает. Лев хмыкнул. — Пусть смотрят. Может, у них тоже чувство юмора проснётся. Настя посмотрела на поле, на коров, овец, на Льва — спокойного, сосредоточенного, почти другого. — Я всё ещё считаю это плохой идеей, — сказала она. — Отлично, — ответил Лев. — Значит, мы на верном пути. Под ногами Льва что-то шевельнулось. Сначала — едва слышно. Тихий, почти жалобный звук, настолько неуместный среди мычания коров, блеяния овец и кудахтанья кур, что Лев машинально решил: показалось. Потом — снова. Мяу. Низко. Хрипловато. Так мяукают не домашние любимцы, а те, кто слишком долго жил на улице и привык, что мир не обязан отвечать добром. Лев остановился. И тут это что-то с явным самодовольством ткнулось ему в ногу и принялось тереться, оставляя на штанине полосы пыли и шерсти. — Блять, — выдохнул Лев. Он опустил взгляд. Рыжий кот. Не худой до костей, но и не сытый — крепкий, жилистый, будто собранный из упрямства и наглости. Шерсть местами свалялась, хвост с заломом, уши чуть подраны. А глаза — слишком большие для его морды, ярко-зелёные, почти светящиеся в сумерках. Кот посмотрел на Льва так, будто они знакомы давно. Потом снова потерся о ногу. С чувством. С нажимом. — Пошёл вон, — сухо сказал Лев, делая шаг в сторону. Кот не ушёл. Он сделал шаг следом. И снова — трётся. — Я серьёзно, — процедил Лев. — Исчезни. — Эй! — тут же вмешалась Настя. — Хватит! Это всего лишь кот! — Всего лишь кот? — Лев усмехнулся, криво, без веселья. — Это не «всего лишь». Это профессиональный вор. Евгений обернулся, уже держа овцу за шею, как будто она могла внезапно исчезнуть. — Вор? — Ага. — Лев ткнул пальцем в кота, не наклоняясь. — Знаешь, сколько эти «милые создания» цыплят у нас в деревне передушили? Бабка потом по двору бегала, крестилась и материлась одновременно. Кот в ответ… сел. Прямо перед Львом. И демонстративно начал умываться, облизывая лапу. Настя прыснула. — Он тебя игнорирует. — Я заметил. Лев снова сделал шаг — кот встал и пошёл за ним, хвост трубой. — Не привязывайся, — предупредил Лев, будто кот мог понять. — Я тебя кормить не буду. Кот мяукнул. Громче. С вызовом. — О, отлично, — пробормотал Лев. — Ещё и разговаривает. Настя подошла ближе, присела на корточки, не касаясь, просто рассматривая. — Слушай, — сказала она осторожно. — А это вообще… нормально? — Что именно? — спросил Евгений. — Что в городе, где годами не было никаких животных, кроме ворон и этих, — она скривилась, — …гостей, вдруг появляется кот. Рыжий. Наглый. Кот посмотрел на неё. И медленно моргнул. — Мне не нравится, как он на тебя смотрит, — заметил Лев. — А мне нравится, — неожиданно сказал Евгений. — Он милый. — Ты что, тоже хочешь его забрать? — Я просто говорю, — Евгений пожал плечами. — Это, наоборот, хорошо. Лев нахмурился. — Хорошо? — Да. — Евгений на секунду замялся, потом продолжил, чуть тише: — Таня давно хотела кота. Лев приподнял бровь. — Правда? — Да, — кивнула Настя. — Она всё время говорила: «Когда-нибудь, когда всё наладится». Но не получалось. А в городке… ну, сам знаешь. Кроме противных ворон — ничего. Кот тем временем снова подошёл к Льву и уткнулся мордой ему в колено. Мурлыкнул. Глухо. Низко. Почти утробно. Лев замер. Он не оттолкнул. Не пнул. Просто стоял, глядя вниз. — Таня хотела говоришь, — медленно повторил он. В этом «говоришь» не было вопроса. Только тяжесть. И что-то ещё — осторожное, опасное, как мысль, к которой страшно прикасаться. Кот поднял голову и посмотрел прямо ему в глаза. И Лев, к своему собственному ужасу, почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Не смотри на меня так, — пробормотал он. — Я не твой хозяин. Кот зевнул. Показал зубы. И снова потёрся. Настя улыбнулась — впервые за долгое время без злости. — Знаешь, — сказала она, — если это знак, то он максимально тупой. — В смысле? — Ну, кот. На фоне всего этого ада. Это даже смешно. Лев хмыкнул. — В этом месте всё смешно. Пока не становится смертельно. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно, — буркнул он. — Иди рядом. Но попробуй только курицу тронуть. Кот, будто поняв, пошёл следом. Спокойно. Уверенно. Евгений улыбнулся. — Он тебя выбрал. — Пусть не привыкает, — отрезал Лев. — Это только лишь из-за Тани. Кот исчез с земли так же внезапно, как и появился. Сначала Лев просто почувствовал, что что-то стало тяжелее. Не сразу — сначала будто воздух уплотнился у шеи, затем ткань куртки едва заметно потянуло вниз, и только потом — живое тепло, наглое, уверенное, бесстыдное. — Какого чёрта, — выдохнул Лев, замирая. Настя первой это заметила. — Э, — она остановилась, прижимая к груди курицу. — Лев? — Если это снова ты со своими шуточками, — процедил он, — я тебя сейчас… — ЛЕВ, — перебила она. — Не двигайся. Евгений поднял голову от овец. И завис. Кот сидел у Льва на плече. Не цеплялся. Не балансировал. Сидел. Как король. Как древний дух-хранитель. Как трофей или проклятие — сразу не разберёшь. Передние лапы аккуратно свисали на грудь Льва, хвост лениво обвивал шею, а морда была повернута вперёд, будто кот смотрел туда же, куда и он. В одну сторону. В одно будущее. — Я сейчас очень спокойно спрошу, — сказал Евгений. — Он залез сам? — Я его не трогал, — глухо ответил Лев. — Клянусь. Кот мурлыкнул. Громко и настойчиво. С вибрацией, которая отдавалась прямо в ключицы. — Сними его, — сказала Настя. — Я не могу, — ответил Лев. — В смысле? — В прямом, — Лев чуть повёл плечом. — Он вцепился. Но не когтями. Как будто держится мышцами. Кот наклонился и ткнулся носом в щёку Льва. Тот дёрнулся. — ЭЙ! — Ого, — выдохнула Настя. — Он тебя выбрал окончательно. — Я этого не подписывал! — А он, видимо, да, — тихо сказал Евгений. Лев попытался снять кота рукой. Кот посмотрел на него. Медленно. И шлёпнул хвостом по лицу. — Ты охренел, — прошептал Лев. Кот прищурился. И устроился удобнее. — Я сейчас его скину, — процедил Лев. Он сделал резкое движение плечом. Кот не упал. Он лишь подстроился. Как будто знал, как именно двигается тело Льва. Как будто уже изучил его вес, центр тяжести, дыхание. — Ладно, — сказал Евгений после паузы. — Это уже не просто кот. — Это демон, — рявкнул Лев. — Рыжий, наглый демон. Кот снова мурлыкнул. В этот рвз с удовлетворением. Настя подошла ближе, осторожно, словно к мине. — Слушай, — сказала она. — А если он, ну, защищает? — От кого? — От всего. Лев замер. Потому что именно в этот момент он понял одну вещь. С тех пор как кот оказался на его плече, он перестал чувствовать холод. И шум пещер, и далёкое дыхание гостей — всё это будто отступило на шаг назад. Не исчезло. Но не было так близко. — Мне это не нравится, — сказал он тихо. — А мне нравится, — честно ответил Евгений. — В этом месте всё, что выбирает тебя само, редко бывает случайным. Кот открыл пасть и зевнул. Зубы — слишком белые. Слишком ровные. И на мгновение Льву показалось, что внутри этих зелёных глаз мелькнуло нечто древнее. Осознанное. Знающее. — Только попробуй оказаться плохим знаком, — прошипел Лев, — и я… Кот положил лапу ему на ключицу. Легко. Как будто успокаивая. Настя фыркнула. — Поздравляю. У тебя теперь кот-плечевой. — Я линчеватель, а не вешалка, — буркнул Лев, но не стал его снимать. И они пошли дальше. Лев — с коровами. Евгений — с овцами. Настя — с курами. А над всем этим — рыжий кот, сидящий у Льва на плече, как немой свидетель, как знак, как предупреждение. И, возможно, как обещание. *** Пыль всё ещё стояла в воздухе, густая, тяжёлая, будто сама клиника не хотела отпускать тех, кого прижала к земле. Запах бетона, старой крови, лекарств и сырости смешался в удушливую, липкую массу. Где-то в глубине завалов что-то тихо поскрипывало — не то остатки перекрытий, не то сама конструкция, медленно доедающая себя изнутри. Дэниэль стоял на коленях, упираясь ладонями в холодный камень. Кожа на руках была содрана до мяса, ногти обломаны, пальцы дрожали, но он этого почти не чувствовал. Всё его внимание было приковано к тёмной щели между плитами, откуда время от времени доносились приглушённые голоса. — What do you mean, they can't be pulled out now?! — его голос сорвался, стал хриплым, почти визгливым от паники. — It’s going to get dark soon! They can die from them! Он резко поднялся, повернулся к Виталию, потом к Валентину, словно надеялся, что хоть один из них сейчас скажет: ты не так понял. Виталий стоял чуть поодаль, прижимая к груди перепачканный блокнот — привычка, от которой он не смог избавиться даже сейчас. Его лицо было бледным, очки съехали, а глаза метались от завалов к небу, где солнце уже заметно клонилось к горизонту. — Дэниэль, — начал он быстро, сбивчиво, — ты не понимаешь, тут нестабильная конструкция. Если мы начнём тянуть сейчас, всё это… — он махнул рукой на обломки, — поедет. Их просто раздавит окончательно. — NO! — Дэниэль сделал шаг к нему, почти вплотную. — You always say theories, calculations, bullshit words! But they are alive! Luka is alive! Sergey is alive! Валентин подошёл ближе. Старик двигался медленно, но в его походке чувствовалась решимость. Он опёрся плечом о уцелевшую стену, словно пытаясь передать ей часть своего веса, и устало выдохнул. — Сынок, — тихо сказал он. — Я понимаю. Поверь, понимаю лучше, чем ты думаешь. Но если мы сейчас полезем туда без опор, без расчёта… мы потеряем их сразу. И, возможно, себя. — And what then?! — Дэниэль почти плакал, голос дрожал. — We just wait? Until night? Until they come and... — он не смог договорить, слово застряло в горле. Из-под завалов донёсся приглушённый смех. Нервный. Надломленный. — Хи-хи, — голос Тимофея пробился сквозь камень и пыль, и от этого стало только страшнее. — Эй, вы там не орите так, у меня от этого голова болит! Дэниэль повернулся к щели и рухнул на колени. — Timofey! — выкрикнул он. — Please, stay awake! We are here! — Да я и не сплю, — ответ был слабым, но живым. — Тут, знаешь, уютно, как в гробу. — Заткнись, — хрипло рявкнул Сергей откуда-то глубже. Его голос был тяжёлый, сдавленный, но в нём ещё держалась злость. — Если уж умирать, то без твоих шуток. — Серёг, — раздался голос Луки, тихий, почти шёпот. — Не трать силы. Дыхание экономь. Дэниэль сжал голову руками. — They are talking, — прошептал он, глядя на Виталия и Валентина. — You hear? They are still talking! Виталий сглотнул. — Слышим, — кивнул он. — И именно поэтому нельзя делать глупостей. — Глупасте?! — Дэниэль резко встал. — Глупаст — эта аставить их там! Night is coming! They wake up at night! Он ткнул пальцем в сторону леса, где уже начинали сгущаться тени, вытягиваясь слишком длинно, слишком неправильно. Валентин опустил взгляд. — Я врач, — сказал он глухо. — Я клялся спасать жизни. Но я не могу, — он замолчал, стиснув зубы. — Я не могу залезть туда без инструментов, без всего. Я буду им только мешать. — Тагда я сам! — Дэниэль рванулся к завалам. Виталий схватил его за плечо. — Нет! — резко. — Если ты туда полезешь, конструкция точно рухнет! Из-под камней снова донёсся голос Луки. На этот раз — удивительно спокойный. — Дэниэль, — он говорил медленно, будто каждое слово стоило ему усилия. — Послушай, не лезь, слышишь? Ты нам нужен живой. Мне нужен живой! — Luka, please! — прошептал Дэниэль, слёзы наконец прорвались. — I can't lose you! — Не теряешь, — слабо усмехнулся Лука. — Пока мы разговариваем, значит, не теряешь… Тимофей снова хихикнул. — Романтика под завалами, ну вы даёте. — Закрой рот, — прохрипел Сергей, но без злости. — Просто, будь тихо. Солнце почти коснулось линии деревьев. Тени стали гуще. Дэниэль это видел. Чувствовал кожей. — If they come, — он поднял взгляд на Валентина. — What then? Валентин долго молчал, потом сказал очень тихо: — Тогда нам придётся сделать выбор, который никому из нас не понравится. И где-то далеко, слишком далеко, чтобы быть случайным, раздался протяжный, едва слышный звук. Смех. Или скрип. Возможно шаги. Из леса показались три фигуры — не шаг за шагом, а будто разом, словно тьма между деревьями больше не хотела их держать. Затем показались коровы. Тяжёлые. Их копыта глухо вминали землю, пар поднимался от боков, дыхание было влажным и спокойным — слишком спокойным для этого места. За ними — овцы, сбившиеся в плотное, нервное стадо, и куры, которых Настя прижимала к себе, будто детей, — они дёргались, хлопали крыльями, но не вырывались. Лев шёл первым. Прямо. Уверенно. В ботинках, заляпанных грязью и кровью неясного происхождения. На плече — рыжий кот, вцепившийся когтями в ткань куртки, как в единственную в мире опору. Лицо Льва было каменным, но в глазах жила напряжённая, готовая сорваться ярость. За ним — Евгений. Сутулый, бледный, с тенью под глазами глубже, чем обычно. Он держал овец, но взгляд его был прикован не к ним — он всё время смотрел вперёд, туда, где кончалась тропа и начиналась поляна. И Настя. Слишком маленькая для всего этого. Слишком живая. Её пальцы побелели, сжимая кур, губы дрожали, а глаза метались, будто она уже знала, что сейчас увидит, но надеялась ошибиться. Они вышли на открытую местность — и мир словно треснул. Перед ними лежала клиника. Или то, что от неё осталось. Груды камня. Перекошенные стены. Обвалившаяся крыша. Изломанные балки, торчащие, как сломанные рёбра. Пыль всё ещё висела в воздухе, мутная, тяжёлая, оседающая на коже, на волосах, на ресницах. Люди стояли вокруг завалов. Дэниэль — на коленях. Виталий — с блокнотом в руке. Валентин — неподвижный, словно высеченный из старого камня. Тишина длилась секунду. — Это что животные? — выдохнул Виталий, будто не веря собственным глазам. Лев не ответил. Он уже смотрел на клинику. — Быть этого не может, — прошептал Валентин. Его голос был пустым, выжженным. Настя сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Куры у неё в руках завозились, зашипели, но она их не почувствовала. — Нет, — сказала она тихо. — Нет-нет-нет! Она вдруг побежала. Лев рванулся следом, но остановился — слишком поздно. Настя добежала до края завалов, споткнулась о камень, упала на колени, ладони тут же рассекло щебнем. Она смотрела на развалины так, будто они могли встать обратно, если просто очень сильно захотеть. — Где, — голос сорвался, — где они? Евгений остановился в нескольких шагах позади. Он стоял, сгорбившись, словно по нему прошёлся весь этот обвал. Его губы дрогнули. — Нет, — прошептал он. — Сергей… Он сделал шаг. Потом ещё. Потом ещё — и вдруг остановился, будто наткнулся на невидимую стену. — Дэниэль, — выдавил он. — Где Сергей? Дэниэль поднял голову. Лицо у него было мокрое — слёзы, пыль, кровь, всё перемешалось. Он открыл рот, но сразу не смог заговорить. — They are there, — наконец сказал он хрипло и показал рукой на завалы. — Under it. Мир для Евгения сжался в точку. — Под… — он сделал вдох, который больше походил на всхлип. — Под чем? — Клиника рухнула, — вмешался Виталий. Он говорил быстро, слишком быстро, словно боялся, что если замолчит, то закричит. — Всё обвалилось. Сергей, Лука и Тимофей живы. Пока живы. Но мы не можем их вытащить сейчас. — Не можете? — Настя резко обернулась. В её глазах был чистый, животный ужас. — КАК ЭТО — НЕ МОЖЕТЕ?! — Конструкция нестабильна, — начал Виталий, но она его перебила. — МНЕ ПЛЕВАТЬ НА КОНСТРУКЦИЮ! — закричала она. — ТАМ ЛЮДИ! Её трясло. Всю. От макушки до пяток. Евгений медленно опустился на колени рядом с Дэниэлем. — Гости, — выдавил он. — Ночью… Он поднял глаза на Валентина. — Скажите, что вы врёте. Валентин закрыл глаза. — Я бы рад, — сказал он тихо. — Но Виталий прав. И… — он замялся. — Что? — рявкнул Лев. — Говори. Виталий сжал рацию в руке так, что побелели костяшки. — Перед тем как всё рухнуло…,— сказал он, — со мной вышел на связь… гость. Как я понял, это гость. Настя замерла. — ЧТО?! — Он сказал, — продолжил Виталий, и голос его дрожал, — что не нужно нам было лезть туда, куда не просят. Тишина обрушилась сильнее, чем сама клиника. Евгений медленно покачал головой. — Чёрт возьми, — прошептал он. Он вдруг вскочил, рванулся к завалам, начал отбрасывать камни голыми руками. — Я вытащу его! Слышите?! Я вытащу! — Евгений! — Лев схватил его за плечо, но тот вырвался. — Оставь! — заорал он. — Это моя вина! Я его туда отпустил! Настя закрыла уши руками. — Хватит, — прошептала она. — Хватит. Куры вырвались из её рук, разбежались, хлопая крыльями, но она этого даже не заметила. Она смотрела на клинику, и в её взгляде что-то ломалось окончательно. — Они умрут, — сказала она очень тихо. — Они умрут там. — Нет, — жёстко сказал Лев. — Не умрут. Он посмотрел на завалы. Потом на лес. Потом на небо, которое уже начинало темнеть. — Мы их вытащим, — повторил он. — До ночи или… Он сжал кулаки. — Или будем встречать гостей здесь. Вместе. — Ты с ума сошёл! — сорвался Виталий, почти выкрикнул, не выдержав. — Гости разорвут нас! Он шагнул к Льву, резко, нервно, будто хотел встряхнуть его за плечи, привести в чувство. Его руки дрожали, глаза бегали — не от слабости, от перегруза. Слишком много информации, слишком мало времени. — Разорвут, — спокойно ответил Лев. Слишком спокойно. Это и пугало сильнее всего. — Если будем бегать и орать — разорвут наверняка. — Ты вообще слышишь себя?! — Виталий провёл рукой по волосам, оставляя на ладони пыль. — Там трое под завалами! Ночь близко! Талисманов нет! Он резко ткнул пальцем в сторону леса. — А там… ЭТО. Евгений стоял рядом, бледный, почти прозрачный. Его губы были приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но не мог найти слов. В голове всё ещё звучал голос Луки. Всё ещё — его имя. — Хорошо, — Лев повернулся к Виталию. — А что ты предлагаешь? Этот вопрос повис в воздухе, как приговор. Виталий замолчал. Открыл рот — и закрыл. Плечи опустились. Он не знал. Никто не знал. И тогда заговорил Валентин. Он стоял чуть в стороне, опираясь спиной о перевёрнутое дерево. Старый, уставший, с лицом человека, который уже видел слишком много смертей и понимал, что впереди их будет ещё больше. Его голос был негромким, но удивительно чётким — он не дрожал. — Ещё до того, как Лариса создала талисманы, — начал он. Все обернулись к нему. — …мы прятались. Не было ни символов, ни защиты. Только страх и ночь. Он сделал паузу. Не ради драматизма — он просто подбирал слова, которые не разорвут их окончательно. — Риск умереть был невероятно высоким, — продолжил он. — Потому что они спокойно открывали двери. Заходили в дома. В машины. В сараи. Он усмехнулся — криво, безрадостно. — Ничего их не останавливало. Ни замки, ни стены. Ни мольбы. — Я помню эти дни, — сказал Евгений. Виталий шумно сглотнул. — Тогда, — прошептал он, — как кто-то выжил? Валентин посмотрел на него внимательно. Долго. — Выживали только те, кто оказывался хитрее, — сказал он. — И умнее. Потом добавил, понизив голос: — А главное — тише. Эта тишина словно прокатилась по группе волной. Даже коровы будто замерли, перестали переступать копытами. — Те, кто не поддавался панике, — продолжил Валентин. — Кто мог лежать часами, не шевелясь. Кто мог слышать, как они ходят вокруг и не дышать. Настя зажала рот рукой. — К чему ты это? — спросил Виталий. Голос у него был пустой. Валентин медленно выпрямился. — К тому, — сказал он, — что если мы хотим дожить до утра… Он посмотрел в сторону завалов. Туда, где под камнем и бетоном были живые люди. — …они должны быть тише воды и ниже травы. Лев кивнул. — Именно. — Ты предлагаешь, — Виталий осёкся. — Ты предлагаешь оставить их там?! — Я предлагаю не убить всех остальных, — ответил Валентин. — Если мы сейчас начнём ломать, кричать, звать — гости придут сюда первыми. Не к ним. К нам. — А потом к ним, — тихо добавил Евгений. Настя всхлипнула. — Это невозможно, — прошептала она. — Просто сидеть и ждать?! — Не ждать, — сказал Евгений вдруг. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Слушать. Дэниэль вытер лицо ладонями. — Лука, он знает. Он умный. Он будит тиха. Я знаю. Лев посмотрел на него. Долго. Потом положил руку ему на плечо. — Мы сделаем всё, что можем, — сказал он. — Но сейчас — выживание. Где-то в лесу хрустнула ветка. Все замерли. Никто не сказал ни слова. Даже дыхание стало редким, осторожным, будто каждый вдох мог стать последним. Ночь подкрадывалась.