«Мы потеряли больше, чем кажется»

Дом, в котором они собрались, стоял на отшибе. Старый, перекошенный, с окнами, похожими на мутные глаза. Внутри — полумрак, пахнущий пылью, чужими страхами и животным теплом. Коров и овец оставили во дворе, привязали, стараясь сделать это как можно тише. Куры жались в ящике, Настя накрыла их курткой — не ради тепла, а ради тишины. Тишина теперь была валютой выживания. Лев стоял у окна. Он не садился. Не мог. Его тело было напряжено, как пружина, готовая сорваться в любой момент. Лоб упирался почти в стекло, дыхание оставляло мутные следы, которые он тут же стирал рукавом. Снаружи — обломки клиники. Тёмная, рваная масса бетона и досок, торчащая из земли, будто разорванная грудная клетка. Там, под этим, были люди. Пока ещё живые. Лев смотрел так, словно если не отвести взгляд — всё ещё можно удержать. — Лев, — голос Валентина был тихим, почти умоляющим. — Лучше просто закрыть шторы. Лев не обернулся. — Так гости только поймут, — продолжил Валентин, — что Лука, Сергей и Тимофей там. Под завалами. Если ты будешь стоять и пялиться. Лев стиснул челюсть. Его плечи дёрнулись. — Я нервничаю, блять, — выдохнул он. Не крикнул. Прорычал. Словно это было признание слабости, вырванное силой. Под его ногами что-то тёплое и живое коснулось щиколотки. Рыжий кот. Он тёрся настойчиво, нагло, с полным отсутствием уважения к трагедии момента. Его хвост лениво вилял, задевая штанину Льва, усы подрагивали, зелёные глаза блестели в темноте, отражая слабый свет свечи. — Я тебе не говорил, чтобы ты шёл нахуй? — сквозь зубы бросил Лев, даже не глядя вниз. Кот, разумеется, проигнорировал. Он лишь усилил давление, втиснулся между ботинками, будто намеренно выбирая самое неподходящее место и время. Настя, сидевшая на полу у стены, подняла голову. Лицо у неё было усталым, глаза покрасневшими, но в уголке губ дёрнулась кривая усмешка — нервная, неуместная, спасительная. — Это всего лишь кот, — сказала она шёпотом. — Вы же из одного семейства, чего ворчишь? Лев медленно повернул голову. — Чего? — Ну, — она пожала плечами. — Лев. Кот. Хищники. Характер говно. Любите, чтобы всё было по-вашему. Кот, словно подтверждая её слова, запрыгнул Льву на ногу и нагло уселся, подняв голову так, будто именно он тут главный. Евгений закрыл лицо ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Смех сейчас был опасен. Смех сейчас был почти преступлением. Совершенно неуместным. — Он выбрал тебя, забыл? — тихо сказал он. — Это... плохой знак. Или очень хороший. Я не уверен. Лев опустил взгляд на кота. На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Что-то старое, забытое, почти человеческое мелькнуло в глазах. — Таня, — вырвалось у него почти неслышно. Кот замурлыкал. И в этом звуке было что-то жуткое. И что-то до боли домашнее. Лев поймал себя на том, что стискивает кулаки. Потом разжал их — и ладонь сама легла коту на загривок. — Ты так на меня пялишься, — тихо сказал он, почти шёпотом, — будто знаешь больше, чем я. Кот не отвёл взгляд. Он медленно, лениво наклонился вперёд и потёрся мордой о его ладонь. Не прося — утверждая. Его усы скользнули по коже, хвост дёрнулся, а мурлыканье было низким, вибрирующим, неприятно глубоким для такого маленького тела. Льва передёрнуло. На секунду ему показалось, что за этим звуком есть ещё один — не слышимый ушами, а ощущаемый где-то внутри груди. Будто отклик. Будто кто-то отвечал. Он резко убрал руку. — Глупое животное, — бросил он, сдавленно, с агрессией, которой было слишком много для простых слов. Кот моргнул. Один раз. Медленно. И в этом движении было что-то… осмысленное. Настя, сидевшая у стены, подняла голову. — Ты с ним разговариваешь? — спросила она негромко. — Это уж точно плохой знак. Обычно так делают либо сумасшедшие, либо люди, которым очень херово. — Заткнись, — отозвался Лев, не оборачиваясь. Евгений шевельнулся рядом, обняв колени. Его голос прозвучал осторожно, будто он боялся, что громкость может что-то привлечь. — В этом городе, — сказал он, — глупых животных нет. Кот снова посмотрел на Льва. Теперь — чуть сбоку. С интересом. Почти с насмешкой. Лев вдруг почувствовал, как по спине медленно ползёт холод. — Если ты, — начал он и замолчал. Слова застряли. Потому что на какую-то долю секунды ему показалось, что он понял. Не мыслью — ощущением. Как будто кто-то стоял очень близко. Слишком близко. И знал, где именно болит. Влад стоял чуть в стороне, ближе к стене, туда, где тень была гуще и безопаснее — если вообще в этом доме ещё существовало что-то безопасное. Он не смотрел в окно, как Лев. Не смотрел на Настю или других . Его взгляд снова и снова возвращался к коту. Что-то в нём было неправильно. Не внешне — шерсть, лапы, хвост, всё на месте. Неправильность жила глубже. В том, как он сидел. В том, как смотрел. В том, что он молчал слишком осмысленно. У Влада пересохло во рту. Ему вдруг показалось — нет, не показалось, он был в этом уверен — что кот в любой момент может открыть пасть и заговорить. Не мяукнуть. Не зашипеть. А именно заговорить. Человеческим голосом. Спокойно. Буднично. Так, как говорят вещи, которые давно знают исход. Влад невольно сделал шаг назад. Кот медленно повернул голову. И посмотрел прямо на него. В этот момент по позвоночнику Влада будто провели холодным лезвием. — Нет, — пробормотал он, сам не понимая, кому это говорит. — Не надо так смотреть… Кот прищурился. А потом — зашипел. Не по-животному. Это было длинное, вязкое шипение, в котором слышалась злость, предупреждение и что-то ещё — почти презрение. Шерсть на загривке приподнялась, хвост дёрнулся, лапы напряжённо упёрлись в пол. Настя вздрогнула. — Эй! — вырвалось у неё. — Он что, только что— — Отойди от него, — резко сказал Лев, уже делая шаг вперёд. В голосе была та самая агрессия, которой он прикрывал страх. — Это просто кот. — Нет, — хрипло сказал Влад. Все посмотрели на него. Он сглотнул, чувствуя, как ладони стали влажными. — Это не «просто кот». Он, — Влад запнулся, подбирая слова, — он смотрит так, будто знает, кто я. И что я... В комнате повисла тишина. Такая, от которой начинают звенеть уши. Кот больше не шипел. Он просто сидел. Спокойно. Слишком спокойно. Его зелёные глаза не отрывались от Влада ни на секунду. Дэниэль медленно прищурился. Он ничего не сказал сразу. Просто посмотрел — сначала на кота, потом на Влада. Его лицо стало напряжённым, словно внутри сложился пазл, картинка которого ему совсем не нравилась. — Я не адин эта чувствую, — тихо сказал он наконец, с сильным акцентом. — Something is wrong. — Что именно? — шёпотом спросила Настя. Дэниэль не сразу ответил. Он сделал шаг ближе, но не к коту — к Льву. Инстинктивно. Как к единственному, кто сейчас выглядел достаточно тяжёлым, чтобы стоять между ними и чем-то ещё. — Этат кот, — сказал он медленно, — смотрит не как animal. Он смотрит… как witness. Слово повисло в воздухе. Свидетель. Влад вздрогнул, будто его ударили. — Перестаньте, — резко сказал Лев, но в голосе дрогнуло. — Нам и так хватает безумия. Кот зашипел — бывает. Здесь всё шипит. Комната будто сузилась. Потолок навис ниже, стены приблизились, и воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Даже пламя свечи — кто-то зажёг её раньше, на всякий случай — дёргалось неровно, словно тоже нервничало. — No, listen to me! — голос Дэниэля прошёлся эхом по всей комнате. Он шагнул к Льву, почти упершись в него грудью, забыв и про гостей, и про ночь, и про всё остальное. — Please. Listen. Лев повернул к нему голову. В глазах — злость, густая, горячая, готовая сорваться в удар. — Говори, — процедил он. — Быстро. Дэниэль уже открыл рот, но Валентин вмешался раньше. Он подошёл ближе, встал сбоку, как врач, который много раз видел, как люди срываются на грани. — Дэниэль, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Вдохни. Медленно. И говори так, чтобы тебя поняли. Сейчас не время для паники. Дэниэль судорожно втянул воздух. Раз. Второй. Плечи его дрогнули, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Okay, okay, — выдохнул он наконец. Голос всё ещё дрожал, но слова стали чётче. — I think… I know… — он запнулся, затем выпалил: — I think Vlad knows what's wrong with Tatiana. В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеной скрипнула доска. Все посмотрели на Дэниэля. Настя широко раскрыла глаза, рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, но не смогла. Евгений замер, не моргая. Валентин нахмурился. Виталий распахнул глаза. Даже Лев на секунду перестал дышать. Влад побледнел. — Что? — выдавил он. — Т-ты охуел? — Don’t you see? — Дэниэль шагнул вперёд, указывая на него пальцем, почти обвиняюще. — Look at him. How calm he is. Too calm. It’s like… — он искал слова, — like he knows exactly where she is. Like nothing surprises him. — Неправда! — Влад резко повысил голос. — Я не спокоен! Вы вообще видите, что тут происходит?! Он оглядел комнату, будто ища поддержки, но лица вокруг были напряжённые, настороженные. Ни одного сочувственного взгляда. — Да? — тихо сказал Евгений. — А по тебе не скажешь. Он говорил спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии было что-то холодное. — Тебя вздёрнуло только тогда, когда кот зашипел, — продолжил он. — А коты, знаешь ли, многое чувствуют. Влад резко обернулся к нему. — Вы серьёзно?! — голос его сорвался. — Теперь мы будем решать судьбы людей по котам?! По ебаным животным?! — А ты серьёзно думаешь, — медленно ответил Евгений, — что после всего, что мы видели, это самый странный аргумент? Кот, словно услышав своё упоминание, поднял голову. Его зелёные глаза блеснули в полумраке. Он тихо мяукнул — коротко, почти насмешливо — и снова замолчал. Влад дёрнулся. — Зачем мне, по-вашему, делать ей что-то плохое?! — выкрикнул он. — Зачем?! Я что, похож на психа?! Лев сделал шаг вперёд. Пол под его ботинками глухо стукнул. Он был выше, тяжелее, и сейчас вся его фигура излучала угрозу. Вены на шее напряглись, челюсть сжалась так, что скрипнули зубы. — Именно это ты сейчас и расскажешь, блять, — рявкнул он. — Подробно. Медленно. И без вранья. Он наклонился ближе к Владу, так, что тот почувствовал его дыхание. — Потому что если с Таней что-то случилось, — голос Льва стал ниже, опаснее, — я не буду ждать ни гостей, ни рассвета. Настя сжалась, обхватив себя руками. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется. В голове стучала одна мысль: пожалуйста, пусть это будет ошибка. Но Влад молчал. Слишком долго. Зачем прозвучал тихо вопрос, но ударил сильнее любого удара. — Ты серьёзно в это веришь, Лев? Слова повисли в воздухе, как запах пороха, до боли знакомый для Льва. Их бросили будто бы невзначай, но каждый в комнате почувствовал — это проверка. Грань. Последний шаг до необратимого. Лев медленно выпрямился. Он всё ещё стоял слишком близко к Владу — настолько, что тот ощущал тепло его тела и ярость, идущую от него волнами. Но теперь Лев повернул голову, взглядом впиваясь в того, кто задал вопрос. — А ты нет? — спросил он глухо. Голос его был обманчиво спокойным. Именно таким голосом люди говорят перед тем, как ломать кому-то жизнь. — Мы все на грани, — продолжил Лев, не отводя взгляда. — Клиника в руинах. Трое под завалом. Гости ходят вокруг, как шакалы. Таня пропала. Лариса пропала. Хер знает что случиться ещё. Он сделал паузу. — И ты хочешь сказать, что я не должен верить в то, что хоть кто-то из нас знает больше, чем говорит? Влад нервно сглотнул. — Ты несёшь бред, — пробормотал он. — Ты просто ищешь, на кого вылить злость. — Нет, — вмешался Дэниэль. Его голос дрожал, но он заставил себя говорить. — He is looking for logic. And you don’t act like someone who is lost. — Да что вы вообще от меня хотите?! — взорвался Влад. — Чтобы я упал на колени и начал рыдать?! Чтобы вам стало легче?! Быть может она хочет нам помочь! А вы нападаете на меня! — Мне станет легче, — резко сказала Настя, — если ты перестанешь выглядеть так, будто всё идёт по плану. Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались, как крик изнутри. Руки у неё тряслись. Затем снова заговорил Дэниэль. На ломанном русском. Но достаточно понятно для всех, что было не каждый раз. — Ты улыбаешся не тагда, кагда надо, — сказал он, почти шёпотом. — Ты не пугаешса там, где мы все баимся. И… —он замялся, — ты слишком часто гоаворишь про неё так, будта… будта она не в апасности. Евгений шагнул ближе, встал рядом с Настей, словно инстинктивно прикрывая её. — И ещё, — добавил он. — Ты говорил, что «она хочет помочь». Он прищурился. — Кто — она, Влад? Влад дёрнулся, словно его ударили. — Я-я не это имел в виду… — Хватит, — рявкнул Лев. Он резко схватил Влада за воротник и впечатал его в стену. Доски жалобно скрипнули. Кот зашипел и отпрыгнул в сторону. — С этого момента ты либо говоришь правду, — прорычал Лев, — либо я перестаю быть человеком и начинаю быть тем, кем меня тут все считают. — Лев! — крикнул Валентин. — Контролируй себя! Но Лев не слышал. — Ты знаешь, где Таня? — спросил он медленно, отчеканивая каждое слово. — Ты знаешь, что с ней происходит? Влад задыхался. Глаза его метались, губы дрожали. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Все замерли. Настя вжалась в Евгения. Сердце билось так громко, что она была уверена — гости услышат. Лев медленно отпустил Влада, но взгляд с него не убрал. — Выбор у тебя простой, — тихо сказал он. — Либо ты говоришь сейчас. Он наклонился ближе. — Либо гости узнают, что в этом доме есть тот, кто знает слишком много. И страшная паника накрыла комнату, потому что каждый понял: если Влад солжёт — этой ночью кто-то точно умрёт. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она давила. Сжималась. Лежала на грудной клетке тяжёлой плитой, не давая вдохнуть полной грудью. Воздух был густой, пыльный, с привкусом извести и крови. Бетон, балки, земля, куски стен. Они лежали вперемешку, как выброшенные кости после неудачного гадания. Сдвинуться было невозможно: любое движение отзывалось хрустом, болью и страхом, что всё это рухнет окончательно. Сергей лежал на боку, наполовину зажатый бетонной плитой. Правая нога была вывернута под неестественным углом, и даже в темноте он чувствовал, что с ней что-то не так. Не просто боль — горячая, тупая, пульсирующая, как будто внутри кто-то бил молотком, — а тошнотворная уверенность: сломана. Каждое дыхание отдавалось в ней новым взрывом. Он стиснул зубы, выдохнул через нос, потом всё-таки не выдержал и хрипло прошептал: — Вы это слышали? Голос его прозвучал странно глухо, будто его сразу же проглотила темнота. — Или, — он запнулся, сглотнул, — у меня уже галлюцинации начались. Из-за боли. И… — он попытался вдохнуть глубже, но воздух будто закончился, — нехватки кислорода. Тимофей хихикнул. Хихикнул совершенно неуместно. Впрочем, как он и делал обычно. Тоненько, нервно, как человек, который смеётся не потому, что смешно, а потому что иначе начнёт кричать. — Я тоже слышал, — прошептал он. — Хи-хи. Кажется, — он прислушался, — они ругаются. Где-то далеко, сквозь завал, сквозь бетон и землю, действительно доносились голоса. Искажённые, рваные, будто шли из другого мира. Ругательства, крики, чей-то сорвавшийся визг. Они эхом гуляли по пустотам, превращаясь в нечто чужое и тревожное. Лука тяжело выдохнул. — Этого ещё не хватало. Он лежал почти неподвижно, прижатый грудью к холодному камню. Говорить ему было трудно — каждое слово требовало усилия, будто он проталкивал его через слой грязи. — Почему же? — тут же отозвался Тимофей, оживляясь, как будто разговор отвлекал его от ужаса. — Они привлекают к себе внимание гостей. Слово гости повисло в воздухе, липкое и мерзкое. — Значит, вероятность, что нас убьют, меньше. Разве нет? Он снова хихикнул, уже громче, и это хихиканье прозвучало почти безумно. — А у них наверняка есть талисманы. Так что гости просто будут на них пялиться и пускать слюни… — Тимофей сделал паузу, смакуя мысль, — если кого-то начнут бить. Он фыркнул. — Эх, я бы и сам на это зрелище взглянул. Сергей закрыл глаза, хотя от этого не стало темнее. — Ты ебанулся, — выдохнул он. — У тебя чувство самосохранения там же, где и такт? В этот момент раздался особенно громкий крик, переходящий в истерический смех. Сергей дёрнулся от неожиданности — и тут же закричал сам. Боль в ноге вспыхнула ослепляюще, белым пятном, от которого потемнело в глазах. — ААА, БЛЯТЬ! Он задохнулся, заскрежетал зубами, потом, задыхаясь, добавил уже тише: — Лука, — голос дрожал, — обещай, что разрешишь мне украсть парочку валерьянок. Он судорожно вдохнул. — Я уже еле выдерживаю... Лука молчал пару секунд, потом глухо ответил: — Мне бы самому не помешало. Если что-то вообще уцелело. Сергей хрипло усмехнулся — звук вышел кривой, болезненный. — Ну нет, блять. Он попытался повернуть голову, но камень упёрся в щёку. — Ты уже сидел на таблетках. Тебе хватит. Тимофей снова захихикал, но на этот раз смех оборвался слишком резко. Сверху донёсся другой звук. Тяжёлые. Уверенные. Будто кто-то шёл не спеша, зная, что торопиться некуда. Тишина стала почти оглушительной. И в этой тишине все трое поняли одно и то же — их слышат. — Твою мать, Тимофей, завали ебало! — рявкнул Сергей, сорвав голос. Его слова отразились от камня и вернулись обратно, искривлённые, будто кто-то передразнил его в темноте. Смех стал только громче. Он был не весёлым — нет, в нём было что-то надломленное, нервное, почти истеричное. Тимофей задыхался, захлёбывался собственным хихиканьем, как человек, которому вдруг стало смешно на похоронах. — Ой, не могу! — выдавил он между приступами. — Вы бы себя со стороны слышали… — он снова рассмеялся, резко, визгливо. — Мы тут, блять, как консервы! Консервы с сюрпризом! — Тимофей, прошу, — голос Луки дрогнул. Плечо онемело, пальцы не чувствовались. — Успокойся. Ты только хуже делаешь. Нам воздух нужен. — Воздух? — Тимофей фыркнул. — Да ладно тебе, Лука. Мы же не задохнёмся… сразу. — Он снова захихикал, уже тише, но противнее. — Может, гости придут. Представляешь? Раздвинут камни и такие: «Ой, а что это у нас тут?» В темноте что-то хрустнуло. С потолка посыпалась мелкая крошка. Сергей вздрогнул и зашипел от боли — нога будто вспыхнула огнём. — Да ты издеваешься, блять, что ли?! — выкрикнул он, срываясь на хрип. — Мы из-за тебя сдохнем! Тимофей замолчал. На секунду. Слишком короткую. А потом снова рассмеялся — громче прежнего, уже почти визгом, будто смех вырывался из него сам, без разрешения. — Сдохнем! — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ох, Серёга, ты всегда так драматизируешь. — Заткнись, — прошептал Лука, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в любом крике. — Пожалуйста, я слышу… — Что ты слышишь? — резко спросил Сергей, сердце ударило в рёбра. — Лука? Лука замер. В темноте повисла пауза, плотная, как мокрая ткань. Смех Тимофея начал стихать, переходя в нервное сопение. — Мне показалось, — медленно сказал Лука. — Будто кто-то ходит. Сверху. Где-то далеко, за слоями камня и земли, действительно что-то скрипнуло. Или это просто клиника оседала. Или им так хотелось верить, что это шаги. Тимофей вдруг снова хихикнул — коротко, почти по-детски. — Ну вот, — выдохнул он. — Видите? Я же говорил. Развлечение начинается. Сергей стиснул зубы так сильно, что они заныли. — Клянусь, — процедил он в темноту, — если мы отсюда выберемся, я тебя сам придушу. Медленно. Тимофей ничего не ответил. Только тихо засмеялся. — Сумасшедший ублюдок, — прошипел он, обращаясь в темноту, где затаился Тимофей. — Сам себя хоронит и нам решил погубить! Он перевёл дыхание, хрипло втянул воздух, будто собираясь с силами не столько для слов, сколько для самого факта существования. — Я, знаешь ли, вижу смысл в жизни. В отличие от тебя. Где-то слева заскрежетал камень — Лука осторожно шевельнулся, стараясь не вызвать новый обвал. — Сергей, — тихо, почти жалобно сказал он. — Тише. Пожалуйста. Сергей повернул голову на звук, хотя понимал, что не видит ничего, кроме плотной черноты. — Нет, блять, Лука, не тише! — взорвался он. — Мы тут заживо закапываемся, а он ржёт, как долбоёб на утреннике! Мне, может, жить хочется! Он нервно хмыкнул, и этот звук был почти истерическим. — Мне, между прочим, есть ради чего не сдыхать в этой дыре! На секунду стало слишком тихо. Даже капли будто замерли. А потом из глубины раздался знакомый, противный, нарочито лёгкий смешок. — О-о-о, — протянул Тимофей, смакуя каждую гласную. — Вот это интересно. Он кашлянул, но тут же снова захихикал, уже тише, ближе — будто подполз на звук голоса. — Ты живёшь ради своего любимого гостя? — сдавленно прыснул он. — Хи-хи. Слова повисли в воздухе, как что-то грязное и липкое. Лука резко вдохнул. — Тимофей, хватит, — прошептал он. — Это не смешно. Сергей застыл. Внутри что-то неприятно ёкнуло — не страх даже, а ощущение, что его тронули за оголённый нерв. Он медленно выдохнул, скрипя зубами. — Закрой рот, — сказал он глухо. — Ты нихуя не знаешь. Где-то сверху снова раздался скрип. Или показалось. Тимофей прыснул ещё раз, уже почти ласково. — Да ладно тебе, Серёг, — протянул он. — Вдруг он придёт? Спасёт тебя. Романтика. Лука зажмурился, прижимая лоб к холодному камню. — Перестань, — прошептал он, больше в пустоту, чем к людям. — Прошу. Сергей ответил. — Луке, между прочим, тоже есть ради кого жить, — сказал он резко, с нажимом, будто вбивал гвоздь в гроб, который им всем здесь уже приготовили. Повисла пауза. Такая, в которой сердце успевает стукнуть два раза лишних. А потом Тимофей хмыкнул. Не весело — криво. Сухо. — Да-да, знаю, — протянул он. — Вы оба живёте ради своих мужиков. Он тихо хихикнул, и этот смех звучал неуместно, как анекдот на похоронах. — Романтика, блять. Семейные ценности под землёй. А я, значит, единственный никому нахер не нужный. Он шумно втянул воздух, будто подавляя что-то между смешком и рыданием. — Уверен, всем на меня насрать. Прямо сейчас. Даже если меня тут раздавит — ну, минус один, подумаешь. Сергей открыл рот, но не успел ничего сказать. — Поверь, нет, — тихо, но твёрдо сказал Лука. Его голос прозвучал неожиданно близко, будто он подался вперёд, несмотря на страх и камни. Он говорил медленно, словно подбирая слова на ощупь, боясь, что одно неверное — и всё рухнет. — Лично мне не плевать. Тимофей фыркнул, но без прежнего яда. — Да ну? — пробормотал он. — Прямо сейчас? В этой дыре? Лука сглотнул. Сергей слышал этот звук слишком отчётливо. — Дэниэлю тоже не плевать, — продолжил Лука. — Он каждый раз меня спрашивает о твоём состоянии. Тимофей не ответил сразу. Когда он заговорил, голос был другим — глухим, неровным, будто смех застрял где-то в горле и начал гнить. — Чего, — он запнулся. — ему, блять, от меня надо? Сергей криво усмехнулся, несмотря на дрожь в руках. — Видишь, — сказал он устало. — Даже когда ты считаешь себя мусором, кто-то всё равно думает, не сдох ли ты. И в этой фразе — наполовину злой, наполовину нелепо-утешительной — было что-то пугающе человеческое. Такое неуместное в этом месте, что темнота вокруг будто раздражённо сжалась, недовольная тем, что они всё ещё цепляются друг за друга. — Даже неожиданно как-то, — сказал Тимофей. Фраза вышла почти будничной. Слишком спокойной для того, что в ней пряталось. Он усмехнулся — криво, неуверенно, словно проверяя, не ударят ли за это. — Я уж привык думать, что если исчезну, — он замолчал, мотнул головой. — Ну, типа, всем станет проще. Тише. Без меня, без моего… шума. Сергей хмыкнул. Резко, зло, с ноткой истерики. — Да ты, блять, как таракан, — бросил он. — Думаешь, тебя никто не замечает, а потом оказывается, что без тебя всё разваливается и воняет. Лука тихо фыркнул — слишком нервно. Смех сорвался и тут же оборвался, будто он сам испугался, что позволил себе это. — Не самое поддерживающее сравнение, — пробормотал он. Тимофей вдруг коротко рассмеялся. Этот смех был рваным, почти болезненным, но живым. — Не, нормально, — сказал он. — Мне нравится. Я, значит, местный таракан апокалипсиса. Тишина после последней реплики повисла вязкой, как застоявшаяся кровь. И именно в этот момент Лука, будто нарочно, будто по наитию или от отчаяния, резко свернул разговор в сторону — слишком резко, неестественно, как человек, который увидел пропасть и решил сделать вид, что это просто тень. — Как нога, Сергей? — спросил он, нарочито буднично, даже с фальшивой заботой, словно они не под завалами лежали посреди кошмара, а на кухне за остывшим чаем. Сергей медленно повернул голову в сторону, откуда шёл голос. В тусклом свете лампы его лицо выглядело чужим: заострённые скулы, сжатые губы, в глазах — злость, страх и что-то ещё, более тёмное. Он не сразу ответил. Сначала тихо выдохнул через зубы, будто проверяя, может ли ещё дышать. — Прекрасно, блять, — процедил он. — Просто охуенно. Если вдруг решу убегать от… — он неопределённо кивнул в сторону, — …то побегу, как олимпиец. На одной ноге. С флагом. Под аплодисменты. Тимофей хмыкнул. Смех у него вышел сухой, нервный, слишком громкий для такого места. Он тут же прижал ладонь ко рту, словно испугался собственного звука, но глаза продолжали блестеть странным, почти весёлым блеском. — Ну зато, — пробормотал он, — если нас всех тут перережут, тебя хотя бы добьют первым. Из милосердия. — Закройся, — рявкнул Сергей, дёрнув ногой и тут же скривившись от боли. — Ещё одно слово — и я сам тебя придушу. Даже с ногой. Назло вселенной. Лука судорожно кивнул, делая вид, что это именно тот результат, на который он рассчитывал. — Я просто спросил, — тихо сказал он. — Ты всё время стонешь. Я подумал… — Подумал он, — фыркнул Тимофей. — Здесь думать вредно. Тут либо сходят с ума, либо делают вид, что всё нормально. Сергей сжал челюсти и, почти не двигая губами, прошептал: — Нога болит. Но это сейчас, блять, вообще не самая большая проблема. Лука кивнул медленно, будто соглашаясь не столько со словами, сколько с чем-то невидимым, что повисло в воздухе между ними. — И то верно, — сказал он. Фраза прозвучала слишком спокойно. Настолько спокойно, что эта ровность сразу резанула слух. Любые спокойные интонации выглядели неуместно — как шутка на похоронах. В лице Сергея дёрнулся нервный тик. — Ты это сейчас к чему? — хрипло спросил он. — Ты так говоришь, будто… — Будто что? — перебил Лука. Его взгляд был прикован к камню, что давил на грудь. Тимофей коротко хмыкнул, неумело пытаясь разрядить обстановку: — Ну всё, отлично. Сейчас он скажет «и то верно», потом кто-нибудь заорёт… — он осёкся. — Ты, блять, не мог помолчать? — прошипел Сергей. — Тут и без твоего стендапа… — Да я просто, — Тимофей сглотнул. — Просто сказал. Лицо Луки выглядело странно — напряжённо, почти виновато, но с той тонкой усмешкой, которая всегда появлялась у него в моменты, когда страх уже начинал переходить в истерику. — И то верно, — повторил он, тише. — Мы всё время говорим, говорим… а город, кажется, давно решил за нас. Сергей нервно усмехнулся — коротко, зло: — Прекрасно. Значит так. У нас тут мистический пиздец, монстры, город-ловушка, а мы сидим и философствуем. Чего ещё не хватает? Чёрта с рогами? Что б уж точно был набор. Наверху, казалось, что-то хихикнул. — Я пошутил, — слабо добавил Сергей. — Если что. И снова раздался тихий смешок. Не сразу было понятно, чей. И именно это было самым страшным. Лампа под потолком горела неровно, отбрасывая дрожащие тени, и эти тени цеплялись за лица людей, искажая их, делая чужими. Лев стоял прямо перед Владом. Слишком близко. Так близко, что Влад чувствовал его дыхание — тяжёлое, злое, сдерживаемое усилием воли. Лев не кричал. И именно это пугало сильнее любого ора. — Где, — медленно произнёс он, отчётливо выговаривая каждое слово, — Таня. Влад сидел на стуле, сгорбившись, будто пытался стать меньше. Его пальцы судорожно теребили край рукава. Он качал головой — мелко, почти незаметно. — Я-я не могу, — пробормотал он. — Я правда не могу. Это для вашего же блага. Лев наклонился вперёд. Стул под Владом скрипнул. — Моего блага? — голос Льва стал тише, но в нём появилась сталь. — Ты сейчас серьёзно? — Она... — Влад сглотнул, — она хочет помочь. Вы не понимаете. Никто из вас не понимает. — Кто «она»? — резко вмешался Виталий. Его глаза блестели лихорадочно, будто он вот-вот взорвётся. — Назови имя! Хоть что-нибудь! Влад дёрнулся, словно от удара, но снова покачал головой. — Имя не важно. Она выше этого. Она видит дальше. Таня нужна ей. И-и ей ничего не угрожает. Почти. Это «почти» повисло в воздухе, как приговор. Настя резко вскочила с места. — Ты, блять, издеваешься?! — её голос сорвался. — Мы тут с ума сходим, клиника в руинах, люди под завалами, с Таней непонятно что, Лариса пропала, а ты несёшь этот культовый бред?! Евгений инстинктивно шагнул к ней, будто пытаясь защитить, но сам выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание. Его лицо было белым, почти прозрачным. — Влад, — тихо, с сильным акцентом сказал Дэниэль, стараясь говорить медленно, — please. Look at us. We are not your enemies. If you know where Tatiana is… you must say. Влад поднял на него глаза. И в этих глазах не было злобы. Был страх. И фанатичная, болезненная уверенность. — Я скажу — и вы все умрёте быстрее, — прошептал он. — Она не любит, когда её планы рушат. Лев сжал кулаки. Суставы побелели. Валентин заметил это и шагнул вперёд, инстинктивно, как хирург, привыкший вмешиваться до того, как станет поздно. — Лев, — жёстко сказал он, — не здесь. Не сейчас. Он нужен нам живым. — А мне нужно знать, где Таня, мать вашу, — рявкнул Лев и одним резким движением схватил Влада за воротник, дёрнув вверх так, что стул едва не опрокинулся. — Слушай сюда, ублюдок. Если с ней что-то случится — никакая «она» тебя не спасёт. Ни вера, ни страх, ни обещания. Влад не сопротивлялся. Даже не пытался вырваться. Он лишь зажмурился и тихо, почти с облегчением, сказал: — Можешь делать что угодно. Бить. Ломать. Убить. Я всё равно не скажу. Не под какими пытками. Потому что тогда будет хуже. Для неё. Для вас. Для всех. Дэниэль прошептал, почти неслышно: — He really believes it… Виталий выдохнул сквозь зубы, глядя на Влада с новым, пугающим пониманием: — Или он сумасшедший, или мы уже по уши в чём-то, что нам не пережевать. Лев медленно отпустил воротник. Влад снова осел на стул, тяжело дыша. Лев отвернулся. Кот снова оказался у его ног. Тёплый, слишком настоящий для этого дома, пропитанного страхом. Рыжая спина скользнула по сапогу Льва, хвост лениво, почти издевательски, задел голень. Кот замурлыкал — низко, глухо, будто в горле у него работал маленький мотор. Лев вздрогнул. Не от страха — от злости. — Я же сказал, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь, — отъебись. Он опустил руку и грубо оттолкнул кота, но тот лишь переступил лапами, снова прижавшись, как будто нарочно проверял границы дозволенного. Лев шумно выдохнул, сжал кулак, потом резко разжал — ударить животное он не мог. Это бесило ещё сильнее. Он смотрел в окно. Там, в темноте, за линией домов, что-то двигалось. Не сразу — медленно, лениво, будто ночь сама выбирала, где ей быть плотнее. Обломки клиники темнели чёрной массой, похожей на труп огромного зверя. И Лев знал: они там. Смотрят. Слушают. Ждут. — Блять, — прошептал он, больше себе, чем кому-то ещё. И тут — голос. Слишком близко к стеклу. — Нервничаешь? Он был сладкий. Липкий. Противный, как слюна на коже. Лев не вздрогнул. Медленно повернул голову. У окна, с другой стороны стекла, стоял гость. Лицо — аккуратное, почти человеческое. Улыбка — неправильная. Слишком широкая. Глаза смотрели не на Льва, а сквозь него, как будто искали что-то глубже. — Не волнуйся так, — продолжил он, склонив голову набок. — Беременным вредно стресс. Ой, — он тихо хихикнул. — Прости. Это я перепутал. Лев почувствовал, как что-то внутри него трескается. Кот зашипел. Гость перевёл взгляд вниз. — А, — протянул он. — Даже зверьё чует. Забавно. Лев шагнул ближе к окну. Теперь между ними было только стекло. Тонкое. Слишком тонкое. — Ты сейчас говоришь о Тане, — спокойно сказал он. Гость расплылся в ещё более мерзкой улыбке. — А о ком же ещё? — он облизнул губы. — Она интересная. Очень. Внутри у неё, ммм, кипит жизнь. Прямо как у улья. Лев ударил ладонью по стеклу. Не со всей силы — но достаточно, чтобы дом отозвался глухим стоном. — Закрой свой ебаный рот. Гость засмеялся. Тихо, с наслаждением. — Ты злишься, — сказал он. — Значит, тебе не всё равно. Это мило. Обычно вы ломаетесь быстрее. — Где она? — Лев наклонился вперёд. Его голос стал низким, почти шепотом. — Скажи. И, клянусь, я сделаю это быстро. — О-о, — протянул гость, — ты думаешь, это от меня зависит? Он наклонился ближе к стеклу. Теперь его дыхание оставляло мутное пятно. — Она там, где должна быть. Где её слышат. Где её ждут. Кот внезапно вскочил, встав между Львом и окном, выгнув спину. Шерсть встала дыбом, из пасти вырвался резкий, яростный шип. Гость отпрянул на шаг. Улыбка дёрнулась. — Интересно, — пробормотал он. — Этот тебе не просто так достался. Лев медленно опустил руку на кота, прижал его к себе — не нежно, но крепко. Как щит. — Передай своим, — сказал он, глядя гостю прямо в глаза, — если с ней хоть что-то случится, я буду рвать вас не по правилам. Гость рассмеялся уже громче. — Ох, Лев, — он покачал головой. — Мы давно тебя ждём. И, словно тень, он отступил в темноту. Окно снова стало просто окном. Лев остался стоять, тяжело дыша. Кот всё ещё был прижат к его груди, его сердце билось быстро, тревожно. — Глупое животное, — прошептал Лев, но руку не убрал. Он не обернулся сразу. Плечи его были напряжены, словно он держал на себе невидимый груз. — Лев, — осторожно начал Виталий. Его голос прозвучал слишком громко, будто он нарушил запрет. — О чём они? Лев медленно выдохнул. Стекло перед ним отражало не улицу, а их всех: искажённые лица, тени, страх. — Гость сказал, что они тебя ждут, — добавил Виталий, сглотнув. — Это что значит? Ответил не Лев. Евгений сделал шаг вперёд. Его обычно сутулая фигура выпрямилась, голос стал тише, но от этого — страшнее. Он говорил не впервые. Он знал. — Гостям нравится ломать в первую очередь тех, — начал он, подбирая слова, словно каждое могло порезать, — кто считает себя сильнее их. Он перевёл взгляд на Льва. Не обвиняюще. Скорее — с тяжёлым, почти обречённым пониманием. — У него, — Евгений на мгновение запнулся, — своего рода метка. Виталий резко втянул воздух. — М-метка? — переспросил он. — Как у скота? — Нет, — Евгений качнул головой. — Хуже. Намного хуже. Он посмотрел на Валентина. — Они уже ставили метку, — продолжил он. — На нём. Валентин вздрогнул. Не физически — внутри. Лицо его на секунду дёрнулось, будто кто-то потянул за нитку под кожей. Брови сошлись, губы побелели. В комнате будто стало холоднее. — Лишили его кистей рук, — тихо сказал Евгений. — Сломали. Не сразу. Медленно. Валентин опустил взгляд. Его плечи слегка опали, но через секунду он выпрямился, словно заставил себя вернуться обратно — к ним, в этот дом, в эту ночь. — Да, — сказал он ровно. Слишком ровно. — Это правда. Молчание ударило сильнее крика. — И сейчас, — добавил Евгений, уже глухо, — видимо, ждут момента, чтобы начать ломать и его. Он снова посмотрел на Льва. Настя сделала шаг назад, уткнулась спиной в стену. Руки её дрожали. Дэниэль выдохнул, провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть увиденное. — Oh my god, — вырвалось у него. Он заговорил быстрее, срываясь на родной язык: — ისინი ამაზრზენი არიან! Они отвратительные... эта не существа, эта… Он замолчал, потому что слов всё равно не хватало. Лев наконец повернулся. Лицо его было жёстким, но не испуганным. В глазах — не паника. Ярость. Холодная, тяжёлая, как сталь. — Пусть ждут, — сказал он. Кот тихо зарычал. — Лев, — Валентин сделал шаг вперёд, голос его был хриплым, с надломом, — не играй с огнём. Эта фраза повисла между ними, жалкая и беспомощная, как попытка накрыть ладонью пламя. Лев медленно повернул голову. — Неужели вы до сих пор не поняли? — сказал он тихо. Слишком тихо. Так говорят не для того, чтобы их услышали — а чтобы врезаться в сознание. — Мне плевать, что будет со мной. Настя вздрогнула. — Лев, — начала она, но он уже не мог остановиться. — Мне плевать, — повторил он, и в этом слове было столько злости и усталости, что у Дэниэля пересохло во рту. — Потому что я думаю не о себе. Я думаю о Тане. Он резко провёл рукой по лицу, будто хотел содрать с себя кожу. — Вы хоть понимаете, что это такое? — голос его сорвался. — Ни на секунду не получается выкинуть из головы эти отвратительные мысли. Что с ней. Где она. Что с ней делают. Кто с ней сейчас. В комнате стало тесно. Воздух сдавил грудь, будто стены начали медленно сходиться. — И если я грубый, — Лев повысил голос, — если я жестокий, если я могу кому-то горло перегрызть — это не значит, что мне насрать на близких! Он ударил кулаком по столу. Посуда звякнула, лампа снова моргнула, а кот зашипел, выгнув спину. — Я уже терял, — продолжил Лев, и теперь в его голосе появилась та самая трещина, которую он всегда прятал. — Мне сказали, что мой брат и моя племянница умерли здесь. В этом чёртовом городке. Я даже не видел их тел. Мне просто… сказали. Он рассмеялся. Коротко. Пусто. Без радости. — Знаете, как это? Когда тебе говорят: «Их больше нет», а ты даже не понимаешь, где поставить эту точку. Настя почувствовала, как по спине пополз холод. — И я не хочу, — Лев почти кричал, — не хочу снова кого-то терять! Не Таню. Не сейчас. Не так! Он обвёл всех взглядом — Евгения, Дэниэля, Валентина, Виталия, Настю. Его глаза блестели, но это был не страх. Это было что-то хуже — отчаяние, доведённое до предела. — Я много хочу?! — выкрикнул он. — Я прошу невозможного?! Чтобы хоть один раз в этой грёбаной дыре кто-то не умер?! Лев сделал шаг вперёд. Медленный. Тяжёлый. Пол под ботинками тихо скрипнул — слишком громко для этого дома, слишком отчётливо. Влад стоял у стены, плечи его были опущены, но взгляд — странно спокойный. Не испуганный. Не сломленный. Именно это и бесило больше всего. — Так что, — Лев говорил уже почти шёпотом, но от этого голос звучал страшнее, — я не позволю какому-то ублюдку… Он ткнул пальцем в сторону Влада. — …лишить меня Тани. Евгений инстинктивно шагнул ближе к Насте, прикрывая плечом. Дэниэль сжал челюсти, вены на шее напряглись. — Лев, — начал Валентин, но Лев даже не посмотрел в его сторону. — Ты, — он обращался к Владу напрямую, — думаешь, я не вижу? Думаешь, я не чувствую, что ты врёшь? Влад усмехнулся. Слишком спокойно. Слишком не к месту. — Ты всё неправильно понимаешь, — сказал он негромко. — Я защищаю её. Мы оба… Это было ошибкой. Лев оказался рядом мгновенно. Он не ударил — нет. Он схватил Влада за ворот и с силой впечатал в стену. Дом глухо застонал, будто ему причинили боль. — Заткнись, — прошипел Лев. — Ты не имеешь права произносить её имя. — Лев! — выкрикнула Настя. — Хватит! — Нет! — он даже не обернулся. — Хватит ему! Влад закашлялся, но в глазах его по-прежнему не было паники. Только упрямство. И что-то ещё. Вера? Безумие? — Она хочет помочь, — выдавил он. — Ты не понимаешь… Она— — ОНА?! — Лев сдавил сильнее. — Ты говоришь о ней так, будто она бог! Или мать! Или чёрт знает что! В этот момент рыжий кот снова подал голос — глухо, низко, совсем не по-кошачьи. Он встал между Левом и Владом, выгнув спину, шерсть встала дыбом. И Влад побледнел. — Убери его, — прошептал он. — Убери это. Дэниэль прищурился. — Вот тепер ты испугалса, — сказал он тихо. — Значит, мы идём в правильнам направлени. Лев разжал пальцы. Влад сполз по стене, тяжело дыша. — Запомни, — сказал Лев, нависая над ним, — если с Таней случилось хоть что-то… Он не договорил. Ему и не нужно было. Все и так поняли: дальше слов уже не будет. Крик прорезал всё. Дикий, сорванный, не человеческий — больше похожий на вой раненого зверя. Сергей вздрогнул первым. Даже не телом — нутром. Внутри что-то болезненно дёрнулось, будто за старую рану потянули грязными пальцами. — Это Лев кричал? — выдавил он, почти шёпотом, боясь, что звук обвалится обратно им на головы. Тимофей лежал на боку, прижатый куском камня, перекошенным так, будто тот пытался его задушить. Он хмыкнул, хотя от этого движения с потолка посыпалась новая порция пыли. — Ага, — сказал он. — Прям истерично. Он произнёс это с той странной интонацией, где страх мешается с любопытством, а в конце обязательно проступает что-то нехорошее. Сергей сплюнул пыль, попал себе на подбородок и выругался. — Ещё бы, блять, — процедил он. — У него баба пропала. Он хрипло усмехнулся, но смех вышел пустой, как эхо в гробу. — У него и так не все дома, а пропажа Тани добивает. Где-то далеко сверху снова раздался крик. Уже ниже, с надломом, будто голосу тоже не хватало воздуха. В нём было слишком много боли, слишком много злости — и что-то ещё, липкое, тёмное, как если бы страх нашёл себе язык. Тимофей прищурился, словно прислушивался не ушами, а чем-то внутри черепа. — Судя по голосам, — протянул он, — винят Влада. Сергей резко повернул голову, и что-то хрустнуло в шее. — Чё блять? — рявкнул он. — Может ты ослышался? На секунду повисла тишина, в которой было слышно только чужое, прерывистое дыхание. Потом Тимофей усмехнулся. Улыбка была кривая, неуместная, почти весёлая — и от этого становилось только хуже. — Вот что, — сказал он, — а слух у меня хороший. Он кашлянул, выплюнул кровь и добавил с гордостью: — Наловчил хороший слух, пока был в дурдоме. Лука дёрнулся, насколько позволяли завалы. Его голос прозвучал слишком ровно — так говорят люди, которые отчаянно пытаются удержать реальность на месте. — Быть того не может, — сказал он. — Он безобиден. Слово «безобиден» странно повисло в воздухе, как чужое. Дом скрипнул, будто насмешливо повторил его про себя. Тимофей повернул голову в сторону Луки. В темноте блеснули его глаза. — Так уверен в этом, доктор? — мягко, почти ласково спросил он. Лука замер. — О чём ты? Секунда. Две. Где-то сверху снова заорали — уже не один голос, сразу несколько. В криках слышалась паника, обвинения, страх, и что-то такое, от чего по коже бежали мурашки, как от дурного предчувствия. Тимофей тихо хихикнул. Совершенно неправильно. — Я то с ним близко общался, — сказал он и снова хи-хи. Хи-хи, как ребёнок, который знает, что взрослые сейчас откроют дверь и увидят труп. Сергей сглотнул. Внутри него что-то холодно развернулось, как нож. — Ты сейчас не шути, — тихо сказал он. — Не то место, блять. Тимофей пожал плечами — насколько мог. — А я и не шучу, — ответил он спокойно. *** Таблетка, проглоченная без воды, застряла где-то на полпути — Тимофей привычно сглотнул ещё раз, поморщился и, как всегда, пожалел, что у него вообще есть горло. Внутри щёк всё ещё пульсировала свежая боль: он успел прикусить их до крови ещё до обхода, а губы были неровные, ободранные, будто их кто-то долго и старательно грыз изнутри. Впрочем, так оно и было. Он поднялся с жёсткого стула, сделал пару шагов и рухнул на свою койку, не раздеваясь. Пружины жалобно скрипнули, словно пытались предупредить его о чём-то важном, но Тимофей не прислушался. Он уставился в потолок — выцветший, с пятнами, похожими на карты неизвестных стран. Иногда ему казалось, что если смотреть достаточно долго, эти пятна начнут складываться в слова. В приговор. Или в инструкцию. Ответы, конечно, не появлялись. Почему жизнь так настойчиво и с выдумкой бьёт именно по нему — потолок молчал. Как молчал уже десять лет. Пахло лекарствами, потом и чем-то металлическим, как в старом лифте. Где-то в коридоре кто-то смеялся слишком громко и слишком долго — смех был неровный, ломкий, словно у человека болели рёбра. Тимофей хмыкнул. Это точно Дэниэль, что пришёл проведать Луку. — Ну да, — пробормотал он потолку. — Счастливые люди. На соседней койке сидел Влад. Он не лежал, не ходил, а именно сидел — ссутулившись, уставившись в пол, будто там было что-то чрезвычайно важное. Его губы шевелились беззвучно, иногда слова всё-таки вырывались наружу, но так тихо, что их приходилось ловить, как комаров в темноте. — …я же говорил… я же… не так… — бормотал Влад. Имя девушки — Тимофей был уверен — всплывало чаще остальных слов. Оно застревало между зубами, повторялось, ломалось, снова собиралось. Влад говорил с ней. Или с её тенью. Или с тем, что от неё осталось у него в голове. На самом деле — с собой. Тимофей повернул голову, прищурился, рассматривая соседа. Влад выглядел так, будто его забыли доделать: слишком худой, слишком бледный, с руками, которые всё время находили, за что бы уцепиться — за простыню, за край матраса, за собственные колени. — Ты знаешь, — лениво сказал Тимофей, — если долго разговаривать сам с собой, рано или поздно начинаешь проигрывать в споре. Влад вздрогнул. Его плечи дёрнулись, будто кто-то резко потянул за нитки. — Я… — он запнулся. — Я не с собой. — Ага, — кивнул Тимофей. — Я тоже обычно так говорю. Особенно когда проигрываю. Влад поднял глаза. Взгляд у него был мутный, но не пустой — наоборот, слишком наполненный. Как стакан, в который лили, лили, пока он не начал проливаться через край. — Она меня слышит, — сказал он упрямо. — Просто не всегда отвечает. — Очень удобно, — заметил Тимофей. — Никто не перебивает. Он снова уставился в потолок. Там, между трещинами, ему вдруг почудилось движение — будто тень медленно переползала с одного пятна на другое. Тимофей моргнул. Тень осталась. — Слушай, Влад, — сказал он после паузы. — А тебе не кажется, что она… ну… немного затихла? Влад сжал пальцы. — Не смей, — прошептал он. — Не говори так. — Как — так? — Тимофей усмехнулся. — Я вообще ничего не сказал. Это ты всё додумываешь. Видишь? Уже начинаешь сам с собой спорить. Прогресс. Влад резко встал. Койка под ним глухо стукнула, будто кто-то ударил по гробу крышкой. Он шагнул ближе, и на секунду Тимофею показалось, что от него пахнет не лекарствами, а холодом. Лесным. Сырым. — Ты ничего не понимаешь, — сказал Влад, слишком спокойно. — Она ждёт. Я должен быть готов. — К чему? — Тимофей повернулся к нему и улыбнулся шире, чем следовало. — К апокалипсису? Или просто к ужину без компота? На секунду что-то дрогнуло в лице Влада. Уголок губ дёрнулся, будто он хотел улыбнуться, но забыл, как это делается. — Ты смеёшься, — сказал он. — А потом будешь кричать. — Я всегда кричу, — пожал плечами Тимофей. — Это у меня хобби. Наряду с саморазрушением и философией. Влад сидел на месте, тяжело дыша. Тимофей медленно сел, чувствуя, как где-то под рёбрами неприятно сжимается что-то холодное и липкое. — Слушай, — сказал он уже тише. — А если она тебя не дождётся? Влад посмотрел на него и впервые улыбнулся по-настоящему. Улыбка вышла кривой и неправильной. — Тогда я приду за ней сам. Тимофей фыркнул, стараясь прогнать озноб. — Ну, удачи, Ромео. Только предупреди заранее. Я не люблю сюрпризы. Тимофей лег на койку, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Хотелось укусить себя — в губу, в палец, куда угодно, лишь бы ощутить боль, настоящую, чёткую, не размазанную по дням. Соседняя койка тихо скрипнула. Влад сидел, ссутулившись, сжав пальцы так, будто пытался выжать из них чужую жизнь. Губы у него шевелились — почти нежно, почти любовно. Он что-то шептал, снова и снова, одно и то же имя, или, может, разные, но с одинаковой интонацией. Интонацией человека, который разговаривает с пустотой и ждёт, что она ответит. — Неужели у тебя нет тех, по кому скучаешь? — вдруг спросил Влад, не поднимая головы. Голос у него был тихий, но цепкий, как крючок под кожу. — Никто из близких не умирал? Или пропадал из жизни? Тимофей медленно повернул голову. Уголки губ дёрнулись — не улыбка, а её карикатура. — Слушай, — протянул он, — ты сейчас серьёзно? Мы в палате для тех, у кого жизнь пошла по пизде, а ты устраиваешь опросник из журнала «Психология для чайников». Влад поднял глаза. Они были мутные, но внимательные. Слишком внимательные. — Я просто спрашиваю, — сказал он. — Люди становятся такими не просто так. — Какими «такими»? — фыркнул Тимофей. — Красивыми? Очаровательными? С лёгким налётом безумия? Он усмехнулся, но в груди что-то неприятно сжалось. — У меня все живы, — сказал он после паузы. — По документам. А по факту… — Тимофей замолчал, потом пожал плечами. — Знаешь, что хуже смерти? Когда люди есть, но их как будто нет. Сидят, дышат, жрут, звонят раз в год и спрашивают: «Ну ты как?» — и им совершенно похуй на ответ. Влад нахмурился. — Значит, ты не терял по-настоящему. — О, терял, — хмыкнул Тимофей. — Просто не тех, кого хоронят. Я терял время. Десять лет, если быть точным. Потерял нормальную голову, пару иллюзий и уверенность, что мир вообще имеет смысл. Хочешь, заплачу? Он сделал вид, что всхлипнул, театрально размазав воображаемую слезу по щеке. Влад вдруг тихо рассмеялся. — Ты странный, — сказал он. — Спасибо, чудик, — отозвался Тимофей. — Мне это уже говорили. Даже справку выдали. Он снова уставился в потолок. Лампа моргнула — раз, другой. На секунду показалось, что пятна на потолке шевельнулись, сложились в чужое лицо, растянутое в мерзкой улыбке. Влад наклонился вперёд. — А если я скажу, что потерял её? — прошептал он. — Не умерла. Просто исчезла. Как будто её вырезали из мира. Тимофей повернул голову резко, слишком резко. Челюсть свело. — Тогда, — сказал он медленно, — добро пожаловать в клуб. Тут у нас бесплатные таблетки, хреновый кофе и ощущение, что за тобой всё время кто-то смотрит. — Ну ладно, спрошу прямо, — спросил Влад, уже тише, но от этого только противнее. — Не любил ты когда-то? Тимофей хмыкнул. — Любил, — сказал он наконец. — Конечно любил. Тут без этого вообще не принимают. Пропуск, знаешь ли. Без любви — сразу на выход, к нормальным людям. Он повернул голову, посмотрел на Влада. Тот сидел, сгорбившись, вцепившись пальцами в край матраса, словно тот мог уползти. Глаза у него были красные, но не от слёз — от бессонницы и бесконечного разговора с тем, кого рядом не было. — И что с ней? — осторожно спросил Влад. Тимофей пожал плечами. — С ней? Ничего. Со мной — всё остальное. Он усмехнулся, криво, так, будто улыбка была чужой, случайно найденной на полу. — Знаешь, в чём прикол? — продолжил он. — Любовь — это как хорошее седативное. Пока действует — ты почти нормальный. А потом... — он щёлкнул пальцами. — Потом тебя запирают в комнате с мягкими стенами и говорят: «Это не из-за неё. Это у тебя просто характер такой». Влад тихо усмехнулся, но смех вышел рваный, будто он порезался изнутри. — Ты шутишь, — сказал он. — Конечно, — кивнул Тимофей. — Я же комик. Видишь сцену? — он обвёл взглядом палату. — Аплодисменты будут после ужина. — А ты, как я смотрю, всё никак не отпустишь её? — внезапно спросил он. — Иначе бы так не бормотал её имя, будто это заклинание. Думаешь, если повторять достаточно долго, она появится? — Я просто, — начал Влад и замолчал. — Я боюсь забыть её голос. Тимофей тихо рассмеялся. — Не переживай. Забвение — это роскошь. Тут у нас только повторы. День за днём. Сюжет один и тот же, только декорации меняются. Он снова уставился в потолок. Трещины теперь складывались в лицо — смазанное, без глаз, но с широкой улыбкой. — Любовь, — пробормотал Тимофей, почти ласково. — Самая гуманная форма насилия. Делает с тобой всё, а ты ещё и благодаришь. Где-то в коридоре раздался смех — слишком громкий, слишком радостный для этого места. Тимофей на секунду прикрыл глаза. — Так что да, Влад, — добавил он. — Я любил. И, видишь, как удачно сложилось. Мы теперь оба здесь. Романтика, чёрт возьми. — И кого ты любил, если не секрет? — спросил Влад, ковыряя ногтем облупившуюся краску на спинке кровати. — В одной палате сидели? Тимофей фыркнул. Зло, но с оттенком усталого веселья. — В одной палате мужчину и женщину не держат, знаешь ли, — протянул он. — Хотя, если честно, иногда мне казалось, что правила здесь существуют только для вида. Как эти крестики на дверях — вроде защита, а на деле просто рисунок. — И всё же, — не отставал Влад. — Кто-то нравился там? Тимофей замолчал. Секунда. Две. В палате стало ощутимо теснее, словно стены подслушивали и придвигались ближе. — Нравился, — наконец сказал он. — Смешно, да? В месте, где тебе запрещают острые предметы и собственные мысли, вдруг появляется кто-то, ради кого хочется жить аккуратнее. Он повернул голову, посмотрел прямо на Влада. Улыбка была странной — не злой, не доброй, а какой-то перекошенной, будто её натянули не на то лицо. — Девушка, — добавил он. — Раз уж тебе так интересно. Влад моргнул. — Девушка? — Угу. Представь себе. Не озабоченный врач или похотливый санитар. Тимофей тихо хмыкнул. — Она заикалась, — продолжил он неожиданно мягко. — Когда нервничала, начинала говорить так, будто спотыкалась о собственные слова. И всегда извинялась. Даже когда это я был виноват. Влад слушал, не перебивая. Его лицо стало каким-то пустым, словно он примерял услышанное на себя. — Мы не встречались, — тут же добавил Тимофей, будто спохватившись. — Не держались за руки под луной, не строили планов. Просто… иногда она садилась рядом. Этого хватало. — И где она теперь? — осторожно спросил Влад. Тимофей пожал плечами. — Вышла раньше меня. Или не вышла. Тут знаешь как — если человека больше нет рядом, это ещё не значит, что он ушёл. Иногда они просто перестают быть видимыми. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему криво. — Вот так и любишь. Даже не человека, а его отсутствие. Влад сглотнул. — Ты… скучаешь? Тимофей задумался, потом покачал головой. — Нет, — сказал он. — Я привык. Скука — это для тех, у кого есть надежда на встречу. А у меня… — он постучал пальцем по виску, — только воспоминания. Они, знаешь ли, куда более навязчивые соседи. В коридоре снова раздался смех — громкий, почти праздничный. Тимофей тихо добавил, глядя в потолок: — Так что будь осторожен, Влад. Любовь здесь цепляется крепче, чем ремни на койках. И снять её уже никто не поможет. После небольшой паузы, Влад снова заговорил: — Может, расскажешь что-нибудь ещё? — сппосил он, прислонившись плечом к стене. Голос его был ровный, но в этом ровном тоне слышалась натянутая струна. — В какой-то степени было интересно узнать, действительно было так ужасно в психушке или это просто слухи. Тимофей хмыкнул, будто его спросили о погоде. — Ужасно? — он наклонил голову, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и лампочка как раз в этот момент погасла на секунду дольше обычного. — Смотря с чем сравнивать. Если с адом — то уютно. Если с домом… — он театрально пожал плечами. — Ну, дом — это вообще мифологическое место. Из дальнего конца коридора донёсся скрип. Не шаги — будто кто-то медленно тянул ногтем по стене. Влад непроизвольно сжал челюсть. — Говорят, там людей ломают, — бросил он. — Таблетками. Режимом. Тем, что они там видят. — Ломают? — Тимофей усмехнулся и наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Нет-нет, ломают — это быстро. Там тебя… размягчают. Как сухарь в чае. Сначала хрустит, потом превращается в кашу, и уже не поймёшь, был ли он когда-то чем-то твёрдым. Он говорил легко, почти весело, и от этого становилось особенно мерзко. Влад почувствовал, как по спине ползёт холод, будто кто-то провёл мокрыми пальцами под рубашкой. — Например, — продолжил Тимофей, явно наслаждаясь паузами, — там есть утренний ритуал. Все строятся, как в пионерлагере, только вместо горна — санитар с лицом, будто его всю жизнь били дверью. И вот ты стоишь, а напротив — мужик, который вчера ел клей и уверял, что он президент. А сегодня он решил, что он унитаз. И знаешь, что самое смешное? — Что, — сухо сказал Влад. — Он старается соответствовать образу, — Тимофей ухмыльнулся. — С полной самоотдачей. Такие вот ролевые игры. Очень погружают. После этого любые слухи кажутся детскими страшилками. — Ты сейчас шутишь, — сказал Влад, хотя это было утверждение без уверенности. — Конечно, — Тимофей развёл руками. — Юмор там — единственная валюта. Чёрный, как кофе, который тебе наливают, и такой же на вкус. А ещё там учишься ценить мелочи. Например, когда в супе нет… сюрпризов. Это прям праздник. Хочется аплодировать стоя и умыться, чтобы стереть сам факт воспоминания. Он рассмеялся. Смех оборвался так же внезапно, как начался. Лампочка снова мигнула, и на мгновение Влад увидел в глазах Тимофея что-то пустое, как коридор ночью, когда все двери закрыты, а ты знаешь, что за ними — кто-то есть. — Так что да, — подытожил Тимофей, откидываясь назад. — Было ли там ужасно? Было. Было ли смешно? Тоже было. Самое страшное — когда перестаёшь различать, где одно, а где другое. Тогда начинаешь шутить о вещах, от которых нормальному человеку хочется… — он поморщился, подбирая слово, — …помыться изнутри. Коридор снова наполнился тишиной. Влад отвёл взгляд, будто стены могли подслушивать, и на секунду ему показалось, что за его спиной кто-то стоит — слишком близко, дышит слишком тихо. — Я понял, — сказал он наконец. — Больше не спрашиваю. Тимофей усмехнулся так, будто эта улыбка была мышечным тиком, а не эмоцией. — Ну не скажи, — протянул он лениво, почти дружелюбно. — Мне даже понравилось, что кто-то мной поинтересовался. Он сделал паузу, нарочно затянул её. В палате повисло странное давление, как перед грозой. — Хотя, — добавил Тимофей и тихо хмыкнул, — сейчас вспоминаю вещи и похуже. Влад медленно поднял голову. Его бормотание стихло. Он насторожился, как человек, который уже жалеет, что задал вопрос, но пути назад нет. — Например, — продолжил Тимофей, наконец повернув к нему лицо, — как ко мне один из санитаров приставал. Он сказал это буднично. С той же интонацией, с какой говорят о плохой погоде или несвежем супе. От этого становилось особенно мерзко. — Фу, — сразу же добавил он, скривившись. — Даже самому противно. Хочется умыться. Или вывернуть кожу наизнанку, если честно. Влад сглотнул. — Приставал... в смысле? — В самом прямом, — Тимофей пожал плечами. — Не романтика, сразу скажу. Никаких свечей, признаний и «ты особенный». Просто воняло хлоркой, потом и чужими сигаретами. И у него были такие руки... — он на секунду замолчал, будто прислушиваясь к памяти, — знаешь, липкие. Не от пота. От ощущения. Он любил говорить, что «лечит», — усмехнулся Тимофей. — Что контакт — это важно. Психология, мать её. Я тогда подумал: если это лечение, то я предпочту быть хронически больным. Он фыркнул, и в этом смешке было что-то почти клоунское. — Самое смешное, — добавил он, — что после этого мне ещё выписывали таблетки от фантазий. Мол, я всё выдумываю. Удобно, да? Когда тебе не верят официально, с печатью. Влад отвернулся. Его лицо стало серым. — Зачем ты так шутишь об этом? — А как ещё? — Тимофей прищурился. — Плакать скучно. Кричать — бесполезно. А если не пошутить, оно начинает шевелиться внутри. Как черви. Ты же не хочешь, чтобы они вылезли? Он снова лёг ровно, заложив руки за голову. — Кстати, — добавил он будто между делом, — волосы я тогда дёргал не из-за нервов. Просто проверял, настоящий ли я ещё. Настоящие люди чувствуют боль. В палате стало холоднее. Или это просто казалось. — Так что да, — подвёл итог Тимофей. — Мне понравилось, что ты спросил. Редкая роскошь. Обычно интересуются только тем, насколько ты опасен. Он посмотрел на Влада и вдруг улыбнулся почти тепло. — Не бойся. Я сегодня добрый. Таблетки ещё действуют. — Знаешь, — наконец выдохнул Влад, — я не думаю, что ты способен убить. Тимофей замер. Он посмотрел на Влада с прищуром, как смотрят на человека, который только что рассказал очень плохую шутку и ждёт аплодисментов. — Серьёзно? — протянул он. — Забыл, за что меня посадили в дурку на десять лет? — Да, помню, — кивнул Влад поспешно, будто оправдываясь. — Ты убил обидчика. Но ведь случайно. Есть разница между убийством и случайностью. Тимофей фыркнул. Сухо, некрасиво. Почти харкнул смешком. — Ах вот как, — сказал он. — Случайно. Прекрасное слово. Универсальное. Почти как «ой». Он усмехнулся шире. — Знаешь, сколько всего в моей жизни было «случайно»? Случайно родился. Случайно оказался в семье, где ремень считался средством воспитания. Случайно оказался в психушке. Случайно оказался в городке и не сдох всё ещё. Прямо бинго, а не судьба. Он почесал щёку ногтем, оставив бледную полоску. — Странно, — добавил он вдруг. — Я уж подумал, что ты не веришь в то, что я сделал это случайно. Влад поднял на него глаза. В них было что-то упрямо-мягкое, почти болезненное. — Я верю, — сказал он тихо. — Ты сломленный человек. Но не ужасный. Тимофей рассмеялся. На этот раз громче. Смех вышел слишком высокий, срывающийся, как если бы внутри кто-то дёргал струну не тем пальцем. — Сломленный, — повторил он, смакуя слово. — Красиво сказано. Как дешёвая мебель. Он скривился. — Только вот мебель, если честно, обычно не убивает людей. Он повернулся на бок, подперев голову рукой. — Хочешь мерзкий факт? — спросил он вдруг, с тем самым тоном, от которого хотелось пойти мыть руки. — Когда я его бил, у меня встал. Не от удовольствия. От адреналина. Тело иногда путает кнопки, знаешь ли. Очень неловко потом вспоминать. Прямо фу. Влад побледнел. — Зачем ты это говоришь? — Чтобы ты не строил из меня святого, — ответил Тимофей уже спокойнее. — И не делал вид, что я «хороший, просто грустный». Я удобный монстр. Такой, которого можно пожалеть. А потом удивляться, когда он кусается. Тимофей глубоко вздохнул. — Но спасибо, — добавил он после. — Правда. Обычно меня либо боятся, либо используют как страшилку для новичков. А ты… Он усмехнулся краем рта. — Ты хотя бы попытался увидеть человека. Даже если он с браком. Как просроченный йогурт: вроде ещё можно есть, но рискованно. Так что да, — подвёл итог Тимофей. — Я, может, и не «ужасный». Он повернул голову к Владу. — Но держи дистанцию. Сломанные вещи иногда режут руки. Влад долго молчал. Он сидел, сцепив пальцы. Слова явно давались ему тяжело, словно каждое приходилось вытаскивать из груди крючком. — И всё же, — начал он неуверенно и тут же замолчал, будто проверяя, не рассмеются ли над ним стены. — И всё же я думаю, что ты не чистое зло. И способен на хорошее. Он сказал это просто. Без пафоса. Без «но». И именно поэтому фраза повисла в воздухе тяжёлым предметом — как кружка, которую уронили и она ещё летит, прежде чем разбиться. Тимофей не ответил сразу. Пальцы сами собой полезли ко рту, но он остановил их на полпути, сжал в кулак и уткнул в матрас. — Ты сейчас как священник, — наконец произнёс он. — Только без рясы и с худшим интерьером. Он хмыкнул, но смех не вышел. Получился какой-то полувздох. — Знаешь, что смешно? — продолжил он. — Самые страшные слова для меня — не «ты монстр». К этому я привык. Он повернул голову к Владу. — Самые страшные — «ты можешь быть хорошим». Влад нахмурился. — Почему? — Потому что тогда ответственность появляется, — ответил Тимофей. — А я, если честно, с трудом справляюсь даже с тем, чтобы не грызть себя до крови. Он криво усмехнулся. — В прямом смысле. Видел бы ты мои щёки изнутри. Красота. Можно в музей травматологии. Он замолчал, потом добавил тише: — Но иногда я подкармливал кота возле корпуса. Серого. Он был такой наглый, что воровал еду у санитаров. Пауза. — Я ему имя дал. Глупое. Типа… «Доктор». Влад удивлённо моргнул. — Это мило. — Фу, — отозвался Тимофей автоматически. — Не говори так. Мне от таких слов хочется умыться. Он вздохнул. — Но кот был нормальный. Приходил ко мне, когда я совсем ехал крышей. Садился рядом. Не боялся. Может я и правда не чистое зло. Он пожал плечами, насколько позволяла койка. — Но я точно не герой. Максимум — побочный эффект. Влад тихо усмехнулся. — Иногда этого достаточно. Тимофей закатил глаза. — Вот это ты, конечно, загнул. Прямо открытку можно печатать. «Побочный эффект — тоже человек». Но через секунду он добавил, уже без насмешки: — Спасибо, что сказал. И после короткой паузы, почти неслышно: — Даже если ты ошибаешься. *** Воздух в этом месте был тяжёлым, словно его давно забыли менять. Он пах сыростью, металлом и чем-то сладковато-гнилым — так пахнут закрытые пространства, где время перестаёт быть линейным и начинает гнить, как вода в бочке. Татьяна стояла. Стояла — это громко сказано. Скорее, существовала в вертикальном положении, удерживаемая не столько мышцами, сколько упрямством. Её тело больше не принадлежало ей полностью. Оно стало чужим, тяжёлым, непослушным, будто внутри неё поселился кто-то ещё — не ребёнок, а сама боль, принявшая форму. Живот был огромным. Неправдоподобно. Он натягивал ткань свободного платья, похожего на больничную ночнушку, так, будто та вот-вот треснет. Кожа под ним ныла, жгла, тянула — и не просто изнутри, а как если бы кто-то медленно, методично расширял её руками. — Нет, — выдохнула Татьяна сквозь стиснутые зубы. Она не хотела ложиться. Ни за что. В голове засела навязчивая, липкая мысль: если я лягу — всё начнётся. Схватки. Роды. Или что-то гораздо худшее. Что-то, к чему она не была готова и к чему невозможно подготовиться. Она прижалась плечом к стене. Холодный бетон тут же впился в кожу, но это было даже кстати — хоть какое-то ощущение, не связанное с животом. Затем — шаг. Осторожный, короткий. Пальцы судорожно схватились за край тумбочки. Та жалобно скрипнула, будто протестуя против того, что на неё снова опираются. — Тихо, тихо, — шептала Татьяна, не зная, к кому обращается. — Пожалуйста… Живот отозвался резкой, волнообразной болью. Не одной точкой — целым пластом. Её будто разом сжали изнутри, и на мгновение перехватило дыхание. Перед глазами потемнело, в ушах зазвенело. Она застонала, согнувшись. — Боже, как же больно! — голос сорвался, стал хриплым, почти детским. — Я не выдержу! Она добралась до кровати, но не села — лишь оперлась коленом, держась за металлическую спинку. Кровать была жёсткой, холодной, больше похожей на тюремную койку, чем на место для сна. Лежать на ней означало сдаться. А сдаваться она боялась больше всего. — Только не сейчас, — прошептала она, зажмурившись. — Прошу! В тишине бункера её дыхание звучало слишком громко. Каждый вдох — как усилие. Каждый выдох — как маленькое поражение. Где-то капала вода. Медленно. Отсчитывая секунды. Или минуты. Или просто издеваясь. Живот снова дёрнулся. Не просто боль — движение. Чужое. Агрессивное. Будто изнутри что-то перевернулось, упёрлось, толкнуло. — Нет, — Татьяна сжала край платья, пальцы побелели. — Не надо! Пожалуйста! Её лоб покрылся холодным потом. Колени дрожали. Она снова прислонилась к стене, уже почти скользя по ней, оставляя на бетоне влажный след ладоней. — Лёва, — имя вырвалось само, как последний якорь. — Если ты жив, пожалуйста… найди меня! Ответом была только тишина. И боль. Глухая, вязкая, бесконечная — такая, от которой не кричат сразу, потому что сначала она забирает надежду. Мысль пришла не сразу. Она не ворвалась — она просочилась, как холодная вода сквозь трещины в бетоне. Медленно. Неотвратимо. Татьяна тяжело оперлась спиной о стену и, наконец, позволила себе сползти вниз, оказавшись почти на полу. Колени подогнулись сами, живот потянул вниз с такой силой, будто хотел вырвать её из вертикали, прижать к земле, сделать частью этого проклятого места. Воздуха не хватало. — Неужели, — её губы дрогнули, слова дались с трудом, словно каждое нужно было вытаскивать из груди руками. — Неужели я умру тут? Вот так? Она не кричала. В этом вопросе не было истерики — только оголённая, тихая правда. Страх, который больше не метался, а просто сел рядом и смотрел ей в лицо. Бункер молчал. Свет — тусклый, грязно-жёлтый — едва держался, мерцая, будто и он сомневался, стоит ли продолжать. Тени на стенах казались слишком длинными, слишком живыми. Они шевелились, когда она дышала. Или ей так казалось. Когда-то мысль о смерти была другой. Она помнила это слишком хорошо. Ночи, когда она лежала, уставившись в потолок, и шептала в пустоту: «Если я умру — ничего страшного». Дни, когда хотелось просто лечь и не вставать. Когда казалось, что жить — это предательство памяти. Что каждый новый вдох — это шаг дальше от Михаила. — Я ведь, — прошептала она, глотая слёзы. — Я ведь хотела этого… Хотела умереть. Иногда — отчаянно. Иногда — почти спокойно. Хотела снова быть рядом с ним. Там, где не болит. Где не нужно помнить выстрелы. Кровь. Его безумный взгляд в тот последний день. Там, где он снова был бы собой. Её пальцы бессильно скользнули по животу. И тут — новый спазм. Резкий, глубокий. Она вскрикнула, согнувшись, прижимая ладони к вздувшейся, напряжённой коже. Внутри что-то снова шевельнулось — не нежно, не по-человечески. Слишком сильно. Слишком осознанно. — А сейчас, — голос сорвался окончательно, стал хриплым, почти неузнаваемым. — Сейчас я не хочу… Слёзы потекли сами. Горячие, бессильные. Они падали на ткань платья, на руки, на живот — будто она пыталась утопить в них страх. — Я не хочу умирать, — выдохнула она, почти беззвучно. — Я боюсь… Слова повисли в воздухе, как признание, за которое стыдно, но которое больше невозможно держать в себе. Она задышала чаще, судорожно, как загнанное животное. — Лёва, — прошептала снова, почти мольбой, почти молитвой. — Я хочу жить. Слышишь? Я хочу жить… Боль на мгновение отступила — не исчезла, нет, просто отодвинулась, как хищник, решивший понаблюдать, прежде чем вонзить клыки снова. В этой короткой паузе Татьяна вдруг поймала себя на том, что больше не смотрит на стены. Она закрыла глаза. И вместо сырого бетона, вместо тусклого света и гудящей тишины — всплыли лица. Голоса. Тепло. Лев. Это случилось не по её воле. Память сама потянулась к нему, как к последнему живому предмету в комнате, где всё давно мертво. Она вспомнила, как он ходил. Всегда чуть тяжело, уверенно, будто земля под ногами должна была подстраиваться под его шаг. Как он хмурился по пустякам и ворчал, но при этом никогда не проходил мимо, если кому-то было плохо. Как молча протягивал кружку с чем-то горячим, не спрашивая, нужно ли — просто зная. — Ты опять дрожишь, — его голос тогда был раздражённым, но глаза выдавали его с головой. — Надень свитер, чёрт тебя дери. — Мне не холодно, — соврала она. Он фыркнул, отвернулся, а через минуту вернулся с пледом, будто это вообще не он только что бурчал. Татьяна слабо улыбнулась сквозь слёзы. Она вспомнила их редкие спокойные вечера — если в этом городе вообще можно было говорить о «спокойствии». Когда они сидели рядом, не обязательно близко, но достаточно, чтобы чувствовать друг друга. Когда молчание не давило, а лечило. Лев не был человеком слов. Он не говорил комплиментов. Не делал громких жестов. Его забота была резкой, угловатой, иногда даже грубой — но настоящей. Он злился, когда она плакала. Не потому что не понимал, а потому что не знал, как сделать так, чтобы боль исчезла. Она вспомнила один вечер особенно чётко. Ночь. Ветер бился в окна. Она тогда сидела на полу, обхватив колени, и тихо сказала: — Если я исчезну, ты справишься? Он тогда резко развернулся. — Не говори херни. — Лев, я серьёзно. Он долго молчал. Слишком долго. Она уже подумала, что он уйдёт, как обычно уходил от сложных разговоров. Но вместо этого он сел напротив. Неловко. Будто ему было физически тяжело находиться так близко. — Я не умею красиво говорить, — произнёс он глухо. — И не собираюсь. Она подняла на него глаза. — Я тебя люблю, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без «если» и «но». Как факт, от которого нельзя отмахнуться. — И если ты исчезнешь, я, может, и выживу. Но жить нормально — уже нет. Она тогда не ответила сразу. Только смотрела, как будто боялась, что если моргнёт — момент рассыплется. — Ты сейчас это серьёзно? — прошептала она. — А ты часто видела, чтобы я шутил о таком? — буркнул он и отвёл взгляд. Это было единственный раз. Он больше никогда не говорил этих слов напрямую. Но и не забирал их назад. Он просто жил так, будто они уже сказаны и больше не нуждаются в повторении. В бункере Татьяна всхлипнула, прижимая ладонь к животу. — Ты ведь даже не знаешь… — прошептала она в пустоту. — Ты даже не знаешь, как мне сейчас страшно… Её губы дрогнули. — Но ты бы нашёл меня, да? Боль снова накатила, заставив её стиснуть зубы. Живот напрягся, словно внутри что-то требовало своего, не считаясь с её страхами и воспоминаниями. — Лёва, — выдохнула она сквозь слёзы. — Ты же сказал, что не позволишь мне исчезнуть! *** Лев проснулся резко, будто его выдернули из сна за грудь, с хрустом, с болью. Воздух ворвался в лёгкие жадно, рвано — и тут же обжёг холодом. Всё тело было мокрым, одежда липла к спине, виски пульсировали так, словно кто-то бил изнутри тупым молотком. — Чёрт, — выдохнул он хрипло. Комната была тёмной, но не полностью: тусклый, грязно-жёлтый свет пробивался из-под двери, рисуя на стене кривую полосу, похожую на порез. В этой полосе пыль медленно крутилась, будто жила собственной жизнью. Воздух здесь всегда был тяжёлым — смесь старого дерева, металла и застоявшегося страха. Лев знал этот запах. Он пропитывал всё в этом месте, как плесень. На нём был плед. Он сразу понял это, даже не посмотрев. Грубая, плотная ткань, слишком тёплая для такого беспокойного сна, с неровным краем, где стежки чуть расходились. Дэниэль. Чёртов Дэниэль со своими пледами, которые он шил, будто латал не ткань, а людей. Всегда одинаково: молча, сосредоточенно, с каким-то упрямым, почти детским усердием. «Чтобы была теплейе», — говорил он с акцентом, и в этом «теплейе» было больше смысла, чем в сотне разговоров. Лев стиснул зубы. Грудь болела — тупо, глухо, так, словно туда давили изнутри тяжёлой ладонью. Не рана. Не сердце. Что-то другое. Чужое. Он опустил взгляд. На его груди лежал кот. Он устроился нагло, без спроса, распластавшись, будто имел на это полное право. Глаза кота были открыты — зелёные, внимательные, слишком осмысленные для обычного зверя. Он не шевелился. Даже не дышал заметно. — Опять ты? — пробормотал Лев, и в его голосе было больше усталой злости, чем удивления. Кот медленно моргнул. Один раз. Потом второй. И продолжил смотреть. — Я же закрыл дверь, — Лев провёл рукой по лицу, ощущая, как под пальцами дрожит кожа. — Или ты теперь сквозь стены ходишь, а? Кот не ответил. Конечно, не ответил. Но взгляд его… Льву вдруг стало не по себе. Было в этом взгляде что-то слишком точное, слишком знающее. Как будто кот не просто смотрел на него — а сквозь него. Туда, где всё самое больное и спрятанное. — Слезь, — буркнул Лев, но руки не поднял. Он снова почувствовал эту боль. Теперь отчётливее. Она накатила волной — не в груди даже, а глубже, ниже, в животе, в позвоночнике, как если бы кто-то внутри него корчился и кричал, но без звука. Лев зажмурился, резко втянул воздух. — Да что за, — он выругался сквозь зубы, агрессивно, зло, будто это могло помочь. Кот тихо, почти неслышно замурлыкал. Звук был странный. Слишком низкий. Он не успокаивал — он вибрировал, отдавался прямо в кости, в рёбра, в голову. И вместе с этим звуком пришло ощущение… не образ, не мысль — чувство. Сдавленное, отчаянное. Страх, такой густой, что им можно было захлебнуться. И боль. Чужая боль. Женская. Рвущая изнутри. — Таня, — имя сорвалось с губ само, грубо, резко, будто его вытолкнули. Лев резко сел, плед сполз, но кот не упал — он соскользнул, как тень, и оказался на полу, всё так же глядя снизу вверх. Лев схватился за край дивана. — Хватит, — прорычал он в пустоту. — Хватит мне это в голову пихать! Лев встал. Его слегка повело, но он устоял. Сердце билось яростно, агрессивно, как перед дракой. Он не понимал, что происходит, и это бесило больше всего. Он ненавидел это чувство — когда что-то выходит из-под контроля, когда он не может ударить, сломать, остановить. — Ты здесь ни при чём, — сказал он коту, уже тише, но всё ещё зло. — Понял? Кот снова моргнул. И на мгновение — всего на долю секунды — Льву показалось, что в его глазах мелькнуло отражение: узкое помещение, бетонные стены, женщина в свободном, почти больничном платье, согнутая пополам от боли, с огромным животом и лицом, искажённым отчаянием. Лев резко отвернулся. — Бред, — прошептал он. — Я просто устал. Переутомился. Но боль не уходила. Она тянулась за ним, как ржавый крюк, зацепившийся где-то под рёбрами. И вместе с ней — страх. Не его страх. Чужой. Лев сжал кулаки. — Если с тобой что-то случится… — начал он и замолчал, не договорив. Слова застряли, потому что продолжение было слишком страшным, слишком настоящим. Кот тихо мяукнул. Коротко. Почти укоризненно. — Заткнись, — огрызнулся Лев, но в голосе уже не было злости. Только хриплая, оголённая тревога. Он пошёл к двери решительно, будто мог убежать от этого ощущения. Но где-то глубоко внутри он уже знал: это не сон. И не просто усталость. Это было предупреждение. Или зов. И от этого становилось по-настоящему страшно. Вышел из комнаты так, словно дверь сама вытолкнула его в коридор. Он шёл, тяжело ставя ноги, и каждый шаг отзывался внутри глухим ударом, как будто что-то большое и тёмное билось в груди, просясь наружу. Сон не отпустил его до конца: кожа всё ещё была липкой от холодного пота, а в висках стучало одно и то же чувство — не мысль, не образ, а именно чувство. Чужая боль. Настойчивая, тянущая, почти физическая. В общей комнате его заметили сразу. Валентин сидел у стола, сутулый, постаревший ещё на несколько лет за эту ночь. Белый халат висел на нём, как на вешалке, пятна крови на лацкане казались темнее при этом свете, почти чёрными. Он поднял голову и сразу нахмурился, увидев Льва. — Не нужно было тебе приходить, — сказал он негромко, но жёстко. — Тебе нужен хотя бы небольшой отдых. Лев остановился посреди комнаты. Медленно поднял глаза. Взгляд был мутный, злой, невыспавшийся — взгляд человека, который уже давно живёт на одном чистом адреналине и ярости. — Мне насрать, — отрезал он. Голос был хриплым, будто он драл горло криком всю ночь. — Да и не могу спать. Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него чужую боль, но только сильнее размазал её внутри себя. Комната была тесной, бетонные стены давили, будто хотели сомкнуться. И тогда он посмотрел на Влада. Тот сидел на стуле, привалившись спиной к холодной стене. Руки были заведены назад и туго связаны верёвками — грубыми, жёсткими, явно не пожалевшими кожу. Канат впивался в запястья так, что они уже посинели, а по пальцам ползли белые пятна онемения. Было видно сразу: вязал Лев. Не аккуратно. Не «чтобы держалось». А так, чтобы чувствовалось. Верёвки жгли — буквально. Каждое движение Влада вызывало тихий, сдавленный вдох сквозь зубы. Пот стекал по вискам, волосы липли ко лбу. Он пытался держаться, но страх в глазах выдавал его с головой. Лев смотрел на него долго. Слишком долго. В этом взгляде не было истерики. Не было даже явной ненависти. Там была усталость — тяжёлая, грязная, пропитанная кровью и потерями. И под ней — агрессия, холодная, собранная, опасная. — Ну что, — наконец произнёс Лев, делая шаг ближе. — Удобно? Влад сглотнул. Верёвки тихо скрипнули, когда он непроизвольно дёрнулся. — Я... — голос сорвался. — Я ничего… — Молчи, — резко оборвал его Лев. Он наклонился, так близко, что Влад почувствовал запах — табак, пот, металл, что-то ещё, почти звериное. — Ты знаешь, что самое смешное? — Лев усмехнулся, но в улыбке не было ни капли юмора. — Я правда хотел поспать. Хотел просто вырубиться. А вместо этого... — он на секунду замолчал, сжимая челюсти. — Вместо этого меня трясёт, будто кто-то режет меня изнутри. Валентин поднялся со стула. — Лев, — осторожно сказал он. — Сейчас не время. — Сейчас всегда время, — перебил Лев и выпрямился. Он снова посмотрел на Влада, сверху вниз, как на что-то сломанное и опасное одновременно. — Особенно когда такие, как ты, сидят тут и думают, что всё ещё можно выкрутиться. В темноте кто-то тихо всхлипнул — Влад или, может, сама комната. Лицо Льва стало ещё жёстче. — Клянусь, — сказал он тихо, почти буднично, — я заставлю тебя признаться, где она. Влад поднял голову. Губы дрожали, но он попытался ухмыльнуться — жалко, криво. — Т-ты ничего не понимаешь… Лев не ответил. Он смотрел так, будто уже всё решил, будто разговор был формальностью, а не попыткой договориться. — Лев, — резко вмешался Виталий. Его голос прозвучал слишком громко для этого места, и сразу стало ясно: он боится. Не Влада — Льва. — Стоп. Подумай. Мы не можем… — Я думаю, — перебил Лев и медленно повернул голову. В глазах у него было что-то острое, стеклянное. — Я думаю постоянно. Особенно сейчас. Валентин стоял чуть в стороне, сжав губы в тонкую линию. Его руки, лишённые кистей, беспомощно висели вдоль тела, и от этого контраста — от того, насколько он был бессилен физически — его слова весили больше. — Скоро рассвет, — сказал он глухо. — Как только гости уйдут, нужно будет вытаскивать Сергея, Тимофея и Луку. Времени у нас мало. — Ну так займитесь этим, — огрызнулся Лев, даже не обернувшись. — Без меня справитесь. Дэниэль сделал шаг вперёд. Его лицо было измождённым, под глазами — тени, будто он не спал несколько ночей подряд. Он говорил с акцентом, слова ломались, но смысл был кристально ясен. — You are strong, — сказал он медленно, подбирая каждое слово. — We will need your strength. Лев усмехнулся. Коротко. Без радости. — Сильный, да, — бросил он. — Особенно когда теряю тех, кто мне важен. Влад зашевелился. Верёвки впились ещё глубже, он зашипел от боли. — Я хочу лишь нам всем помочь, — выдавил он. — Клянусь… Лев наклонился так, что их лица оказались почти на одном уровне. — Врёшь, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — И ты это знаешь. Валентин тяжело выдохнул. — Я попытаюсь убедить Влада всё сказать, — произнёс он, словно приговаривая самого себя. Лев медленно выпрямился. Повернулся к нему, и в этом движении было столько ярости, что воздух будто стал гуще. — О, нет, блять, — процедил он. — Не попытайся. А заставь. Мы и так потеряли слишком много времени. Тишина повисла мгновенно, давящая, как бетонная плита. Где-то далеко раздался протяжный звук — то ли крик, то ли смех гостей, растворившийся в ночи. Валентин закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них больше не было сомнений. — Хорошо, — сказал он. — Заставлю. Лев кивнул. Один раз. Этого было достаточно. — Вот и отлично. — Он обвёл всех взглядом. — А мы, пожалуй, подготовимся. Не хватало нам потерять ещё кого-то из наших. Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за спиной связанного Влада, дрожащий свет лампы и ощущение, что рассвет, даже если придёт, уже ничего не исправит. Под завалами клиники время перестало быть линейным. Оно стало вязким, как запёкшаяся кровь, и давило на грудь не хуже бетонных плит. Каждый вдох был как сделка с болью. Сергей лежал полубоком, вдавленный в обломки стены. Белая рубашка давно перестала быть белой — серо-бурые разводы, тёмные пятна крови, чужой и своей. Он дышал неглубоко, осторожно, будто боялся, что ещё одно движение окончательно разрушит то, что удерживало его в живых. Недалеко, прижавшись спиной к перевёрнутому шкафу с медицинскими карточками, был Лука. Лицо его было в царапинах, губы потрескались, глаза лихорадочно блестели. Он прислушивался не столько к Сергею, сколько к самому пространству — к каждому скрипу, к каждому далёкому стону здания, которое ещё не решило, рухнуть ли окончательно. Чуть дальше, почти по грудь засыпанный кирпичом и арматурой, находился Тимофей. Он был удивительно тих для самого себя — редкое, почти мистическое явление. Только иногда шевелил пальцами, проверяя, живы ли они, и нервно хмыкал. — Сергей? — голос Луки прозвучал хрипло, словно он давно не говорил, хотя прошли минуты, а не часы. — Надеюсь, тебе не стало сильно хуже. Сергей усмехнулся. Слабая, кривая усмешка, больше похожая на гримасу. — Как я понял, мне лучше соврать? — сказал он, глядя куда-то в темноту над головой. Лука сжал челюсть. Он не любил, когда Сергей уходил в этот тон — полушутливый, обречённый. — Лучше честно. Несколько секунд Сергей молчал. В эти секунды где-то глубоко в здании что-то осыпалось, и мелкая крошка посыпалась им на плечи. Тимофей тихо выругался, почти шёпотом, будто боялся спугнуть саму конструкцию реальности. — Я ногу не чувствую, — наконец сказал Сергей ровно, слишком ровно. — Как думаешь, что это означает? Лука не ответил сразу. Он посмотрел на Сергея — на его вытянутое лицо, на напряжённые пальцы рук, которые судорожно сжимали кусок арматуры, будто тот мог удержать его здесь. — Это, — Лука запнулся. — Это может означать много всего. — Например? — спокойно спросил Сергей. — Например, что её просто прижало, — быстро сказал Лука, почти слишком быстро. — Что кровь не циркулирует. Когда нас вытащат, всё вернётся. Тимофей фыркнул. — О, да. Классика. «Когда нас вытащат». Обожаю эту фразу. Почти так же, как «всё будет хорошо», — он повернул голову, насколько мог. — Серёг, если что, знай: если ты станешь киборгом, я буду называть тебя Терминатором, а не инвалидом. Это важно. — Спасибо, — хмыкнул Сергей. — Утешил. — Я стараюсь, — Тимофей закашлялся, выплюнул пыль. — Мы тут, если что, в клинике. Ирония, да? Место, где людей должны чинить, решило нас всех разобрать на запчасти. Лука бросил на него злой взгляд. — Тимофей, не сейчас. — А когда? — неожиданно жёстко ответил тот. — Когда нас начнут есть? Или когда мы начнём сходить с ума от темноты? Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Потому что каждый из них подумал об одном и том же — о ночи, о лесу, о гостях. О том, что рассвет ещё где-то там, далеко, и что клиника может не дожить до него. Сергей закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Лука, — тихо сказал он. — Если всё херово… ты скажи. Лука сглотнул. — Пока ты говоришь и шутишь, — сказал он, — для меня всё не херово. Снова треск. Где-то над ними что-то сместилось, и тень поползла по стене, будто живая. Тимофей напрягся. — Слышали? — прошептал он. — Это не здание. Оно… будто дышит. Голоса прорезали тишину внезапно — не сразу как спасение, а как нечто чужое, почти нереальное. Сначала — глухо, искажённо, будто сквозь воду или плоть самого здания. Потом — отчётливее. Живые. Человеческие. Сергей вздрогнул. Не телом — сознанием. Как будто его выдернули из тягучего, полусонного состояния, где боль стала фоном, а страх — привычкой. — We're going to get you all out now! — донеслось сверху, с металлическим эхом, и в этих словах было столько напряжения, что они звучали скорее как приказ судьбе, чем обещание. Лука резко вскинул голову, стукнувшись затылком о бетон. — Ох, Дэниэль… — выдохнул он, и в этом имени было всё сразу: облегчение, благодарность, почти молитва. Тимофей усмехнулся, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Надо же, — хрипло сказал он. — Я уж начал думать, что мы тут как музейный экспонат. «Трое под завалами. Не трогать». Сверху что-то загрохотало. Металл заскрежетал о бетон, посыпались мелкие камни. — Шевелитесь! Времени нет, — рявкнул голос Льва. Он звучал так, будто каждое слово было вырвано из глотки вместе с яростью. — Они слишком долго были там! — Было бы неплохо, — отозвался Тимофей, морщась. — Мы тут вообще-то старались не умереть. Простите, что без энтузиазма. Лука даже не улыбнулся. Он смотрел только в сторону, откуда шёл голос Сергея. — Пожалуйста, побыстрее, — выкрикнул он вверх, и голос его сорвался. — У Сергея с ногой проблемы! Наступила короткая, страшная пауза. Та самая, когда тишина весит больше любого крика. — Ох, чёрт, — глухо сказал Евгений. Сергей медленно вдохнул. Воздух царапнул лёгкие. — Ну вот, — пробормотал он. — Звучит так, будто мне только что вынесли приговор. — Прекрати, — сказал Лука, слишком грубо, как ему самому показалось. — Даже не думай. Сверху снова загрохотало. Чьи-то руки стали разбирать завалы — грубо, поспешно, будто здание могло в любой момент сомкнуться обратно, как челюсти. Камни падали рядом, пыль снова поднялась столбом, но теперь в ней было что-то другое — движение, жизнь. И всё же… В этом шуме, в этих голосах, сквозь надежду, сквозь суету, оставалось ощущение, что клиника не отпускает их просто так. Голоса сверху уже не просто слышались — они наваливались, как давление, как второе обрушение, только живое. Гулкие, перебивающие друг друга. Где-то стонал металл, где-то сыпался камень, и каждый сдвинутый обломок отзывался внизу глухим эхом, будто клиника болезненно вздрагивала, не желая расставаться с теми, кого успела проглотить. Сначала полетела мелкая крошка — пыль, песок, осколки штукатурки. Они оседали на волосах, на лицах, забивались в рот и нос. Потом сдвинули первый крупный камень. Он сорвался неловко, с визгом, и рухнул в сторону, заставив всех инстинктивно отпрянуть. — Осторожно, мать вашу! — рявкнул Лев сверху. В его голосе не было заботы, только напряжение и злость, будто каждая лишняя секунда резала его изнутри. — Вы их так добьёте! Он сам схватился за край бетонной плиты, пальцы побелели от напряжения. Камень был холодный, скользкий от пыли и чьей-то крови. Лев тянул, рычал сквозь зубы, жилы на шее вздулись, но плита поддавалась медленно, будто сопротивлялась, будто цеплялась за тех, кто остался под ней. Рядом тяжело дышал Евгений. Он тоже держался за обломок, но движения его были рваными, неуверенными. Плечи дрожали, руки заметно ослабли, словно сила вытекала из него вместе с ночью. Лев резко повернул голову. — Блять, Евгений, — процедил он, не скрывая ярости. — Ты же гость. Неужели не можешь убирать активнее? Слова повисли в пыльном воздухе, острые, как осколки стекла. Евгений медленно выпрямился. Его лицо было ещё бледнее обычного, губы посинели ещё больше, глаза — тёмные, пустые, будто в них погас свет. Он смотрел не на Льва, а куда-то мимо, сквозь завал, будто видел не камни, а что-то глубже. Что-то, что помнило ночь. — Гости сильные ночью, — тихо сказал он, с усилием переводя дыхание. — А не утром. И не днём. В этих словах не было оправдания. Только сухой, страшный факт. Закон этого проклятого места. Лев стиснул челюсти так, что хрустнули зубы. — Значит, напрягись, — прошипел он. — Потому что если мы их не вытащим сейчас, ночью тут станет на три трупа больше. Снизу донёсся глухой кашель Сергея, будто в ответ. Лука что-то крикнул, но слова утонули в грохоте — ещё один камень сдвинули, ещё один кусок клиники отдали на растерзание свету. Евгений снова взялся за обломок. Руки его дрожали, ладони скользили, но он тянул. Медленно. С болью. С ненавистью к собственному бессилию. Камень поддался. — Аккуратно! — крикнул Лев. — Тут пустота, держи, держи! — говорила Настя. — Чёрт, он трескается! — воскликнул Виталий. Лев рычал сквозь зубы, отбрасывая куски в сторону, Дэниэль помогал, почти срывая голос, Лука из-под завала отвечал короткими, сдавленными звуками, чтобы они знали — он жив. Пока жив. И вдруг кто-то закричал: — Здесь! Тут человек! Последний камень сдвинули рывком. Он упал в сторону с глухим ударом, и из щели показалось лицо. Тимофей. Он лежал, будто просто пережидал дождь. Лицо грязное, в пыли и копоти, на щеке — длинная царапина, под глазом засохшая кровь. Волосы спутаны, одежда разорвана. Но он дышал ровно. Глаза были открыты. Слишком живые. — Тимофей, — выдохнул кто-то с недоверием. — Ты как? Его аккуратно подхватили под руки, вытащили наружу. Он оказался удивительно лёгким, почти невесомым. Когда его поставили на ноги, он не пошатнулся. Не застонал. Не вскрикнул. Он улыбался. Широко. Нелепо. Почти радостно. Из груди вырвался тихий смешок — сначала сдавленный, потом громче, будто он не мог сдержаться. — Хи, — он прикрыл рот грязной ладонью. — Хи-хи! Лев замер, глядя на него с нарастающим раздражением и тревогой. — Ты нормальный? — спросил он. — Тебя только что из-под завала вытащили. Тимофей кивнул. Слишком быстро. Слишком легко. — Ага, — протянул он, всё ещё улыбаясь. — Почти как новая квартира. Немного пыльно, правда? Никто не ответил. В этом смехе было что-то неправильное. Он не дрожал. Не хватался за рёбра. Не спрашивал про остальных. Будто всё происходящее — лишь забавное недоразумение. — У тебя nothing не балит? — осторожно спросил Дэниэль. Тимофей задумался, склонил голову набок, словно прислушиваясь к себе. Потом пожал плечами. — Да нет, — и снова хихикнул. — Не больше, чем обычно. Он посмотрел вниз, туда, где под камнями всё ещё оставались Лука и Сергей. Улыбка на секунду стала мягче. Почти человеческой. — Лучше не теряйте время, — сказал он спокойно, неожиданно серьёзно, — балуясь со мной. Он махнул рукой, будто отмахивался от пустяка. — Спасайте Луку с Сергеем. И снова улыбнулся. И снова тихо рассмеялся. — Что стоите?! — голос Льва сорвался на хрип, в нём было больше ярости, чем воздуха. — Давайте! Скорее! Эти слова будто разорвали оцепенение. Люди рванулись к завалу одновременно, как если бы страх, отчаяние и вина сплавились в единый импульс. Камни снова заскрежетали. Полетела пыль — густая, тяжёлая, с привкусом ржавчины и старой гнили. Она липла к губам, к языку, забивала горло, заставляя кашлять до слёз, но никто не останавливался. Копали без ритма. Без порядка. Кто-то оттаскивал булыжники, кто-то выгребал щебень ладонями, кто-то просто ломал пальцы о бетон, даже не замечая боли. Иногда что-то трескалось в глубине, и тогда все замирали на долю секунды — короткий, животный страх, что всё рухнет окончательно. А иногда казалось, что между ударами камня о камень слышится дыхание. Медленное. Чужое. — Осторожно! — выкрикнул Виталий. — Здесь нагрузка... не все сразу! Но его почти не слушали. Лев работал молча, сжав челюсти так, что скулы заныли. Он отбрасывал обломки с такой силой, будто каждый камень был личным врагом. Будто если бить достаточно яростно — можно выдрать из этого места всех, кого оно успело проглотить. Тимофей стоял чуть в стороне. Всё ещё улыбался. Слишком спокойно для происходящего. Его взгляд скользил по завалу, но в нём не было паники — лишь странное, болезненное любопытство, как у человека, который смотрит спектакль, зная финал. И вдруг — — Рука! — закричал кто-то. — Тут рука! Все рванулись ближе. Из-под камней, из чёрной щели, вылезала рука. Бледная. Вся в пыли, с синими прожилками вен. Пальцы были согнуты, будто в последнем, бессознательном жесте — не то просьбы, не то попытки за что-то зацепиться. — Лука… — выдохнул Дэниэль. Его словно ударили током. Он задрожал всем телом — резко, неконтролируемо. Колени подогнулись, дыхание сбилось, и он рухнул рядом с завалом, тут же вцепляясь в эту руку обеими своими. — Luka! Luka, please! — его голос сорвался, стал тонким, надломленным. — Hey, hey, listen me, yeah? You stay with me, okay?! Он тянул. Слишком резко. Слишком отчаянно. — Осторожно! — рявкнул Лев. — Не дёргай! Но Дэниэль уже не слышал. Его трясло так, что зубы стучали. Слёзы текли, смешиваясь с грязью. — Fuck, fuck, fuck… — бормотал он. — Why you not answering? Luka, please, say something! Другие тут же подключились. Кто-то стал расчищать камни вокруг плеча, кто-то подсовывал руки под грудь, пытаясь создать пространство. Каждый сантиметр давался с боем. Камни будто сопротивлялись, застревали, снова оседали, как если бы сама земля не хотела отпускать свою добычу. Показалось плечо. Потом — часть груди. Лука был зажат так, что казалось невозможным, чтобы он вообще дышал. Его лицо всё ещё скрывалось под обломками, но тело было холодным. Слишком холодным. — No, no, no! — Дэниэль всхлипнул. — He cold… He is cold, please, hurry! — Он жив, — сказала Настя, прижимаясь ухом к завалу. — Я слышу дыхание. Тихое, но есть. Эти слова не принесли облегчения. Тихое дыхание здесь звучало страшнее тишины. Когда, наконец, освободили голову, Лука судорожно вдохнул — резко, болезненно, будто вынырнул из ледяной воды. Губы у него были синие. Глаза приоткрылись, но взгляд был мутным, потерянным, словно он не понимал, где находится. — Лука! — Дэниэль почти закричал, наклоняясь к нему. — Hey, hey, you see me? It’s me! Daniel! Лука что-то попытался сказать. Получился лишь слабый, сиплый звук. — Don’t talk! — Дэниэль замотал головой. — Don’t fucking talk, okay?! Save energy, yeah? Он прижимал ладонь к руке Луки, будто пытался передать ему тепло, жизнь, саму возможность остаться здесь, среди живых. Камни всё ещё сыпались. И где-то глубже, под оставшимися обломками, оставался Сергей. Лев выдохся первым — не потому что был слабее, а потому что ярость, на которой он держался всё это время, наконец сгорела дотла. Он стоял, опираясь ладонями о колени, тяжело дыша, и воздух выходил из его груди со свистом, будто из пробитого меха. Руки дрожали. Пальцы не слушались. Каждый вдох отдавался болью где-то под рёбрами. Остальные выглядели не лучше. Лица серые, запёкшиеся от пыли и крови. Глаза — пустые, воспалённые. Кто-то сел прямо на холодный бетон, не заботясь ни о чём, кроме того, чтобы просто не упасть. Камни лежали вокруг, как следы чьего-то безумного ритуала — груды, разбросанные в хаосе, будто сама клиника взорвалась изнутри. И только Евгений продолжал. Он не остановился ни на секунду. Его движения были неестественными — как у человека, который давно перешёл грань боли. Он отбрасывал камни голыми руками, даже не глядя, куда они падают. Острые края рвали кожу, кровь текла по запястьям, капала вниз, смешиваясь с пылью, но он будто не чувствовал этого вовсе. Его дыхание было ровным. Слишком ровным. И в этом было что-то пугающее. — Женя, — попытался окликнуть его Виталий, но голос утонул в глухом грохоте. Евгений не ответил. Он просто продолжал копать — с отчаянием, граничащим с безумием, с упорством существа, которому уже нечего терять. В его глазах не было паники. Только сосредоточенность и глухой, выжженный страх — тот самый, что приходит, когда человек заранее готов к худшему, но всё равно идёт до конца. И вдруг — Свет. Узкая щель разошлась, пропуская тусклый, пыльный луч из верхнего пролома. Он скользнул по камням, по крови на руках Евгения — и ударил в лицо Сергею. Сергей зажмурился. Болезненно, словно свет был не светом, а ножом. — Господи, ты жив, — прошептал Евгений. Эти слова вышли сами. Сорвались. Он рухнул на колени, тут же подаваясь вперёд, хватаясь за плечо Сергея, словно боялся, что тот снова исчезнет, если отпустить. — Стой! — голос Сергея был хриплым, сдавленным, но живым. — Стой, не дёргай меня! Нога застряла. Он говорил сквозь боль, стиснув зубы. Лицо было бледным, покрытым грязью и потом, глаза — слишком ясными для человека, пролежавшего под завалом столько времени. — Чёрт, — выругался Лев, делая шаг вперёд. — Только этого не хватало. — Нужно посмотреть, что у него с ногой, срочно! — сказал Лука. Он попытался подняться, но тело предало его почти сразу. Ноги подогнулись, и если бы не Дэниэль, он бы рухнул прямо на камни. — No, no, no, — Дэниэль сжал его крепче, почти болезненно. — You sit. You not hero now, okay? You have no power. Лука слабо усмехнулся, но в глазах мелькнула тень — он и сам понимал, что едва держится. — Я посмотрю, — сказал Виталий. Он говорил спокойно, слишком спокойно для того, что происходило. Опустился на корточки, аккуратно разгреб остатки щебня вокруг ноги Сергея, стараясь не задеть лишнего. Прошло всего несколько секунд. Этого хватило. Виталий замер. Лицо его изменилось — не резко, не театрально, а медленно, как будто он смотрел на что-то, что уже видел в кошмарах, но всё равно надеялся никогда не увидеть наяву. — …плохо, — выдохнул он наконец. Нога Сергея была зажата бетонной плитой. Кость выступала под неестественным углом. Кожа была разорвана, пропитана кровью, уже потемневшей. Мышцы выглядели так, будто их выкрутили, выжали, сломали. Это было не просто повреждение — это было разрушение. — Слушай, Лука, — Виталий поднял на него взгляд, в котором мелькнула тень сомнения. — А как понять, что ноге, ну, уже всё? Лука сглотнул. Это было заметно — слишком резко дёрнулся кадык, будто он проглатывал не слюну, а страх. Удерживаемый Дэниэлем, и вся его фигура выглядела чужой самой себе: плечи опущены, руки безвольно лежат на коленях, пальцы подрагивают мелкой, почти незаметной дрожью. Только взгляд оставался прежним — цепкий, внимательный, отчаянно ищущий опору в фактах. Он знал: если сейчас сорвётся — рухнет всё. — Опиши мне состояние ноги, — сказал Лука. Голос был ровный. Почти сухой. Слишком ровный для человека, который уже понял ответ, но всё ещё требует его вслух. — Опиши, — повторил он тише, будто приказывал не Виталию, а самому миру. — Подробно. Виталий не сразу ответил. Он всё ещё стоял на коленях у завала, наклонившись к ноге Сергея. Его руки зависли в воздухе, не решаясь коснуться снова. Лицо стало серым, словно кто-то стер с него кровь, эмоции, саму жизнь. Очки запотели, но он не вытер их — будто боялся, что если моргнёт, увиденное станет окончательным. — Плита прижала ниже бедра, — начал он наконец, и каждое слово давалось с усилием. — Давление было… длительное. Сергей застонал. Глухо. Низко. Этот звук не был криком — скорее, животным, инстинктивным откликом тела, которое больше не могло молчать. — Кость... — Виталий запнулся. — Кость, скорее всего, сломана. Не одна. Угол неестественный. Он осторожно указал, не прикасаясь. — Кожа разорвана. Мышцы, — он выдохнул, — они повреждены. Сильно. Есть участки, где кровообращения почти нет. Лука закрыл глаза на секунду. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы плечи дёрнулись, будто по ним прошёл разряд. — Он чувствует? — спросил он. — Да, — ответил Виталий сразу. — И это плохой знак и хороший одновременно. — Говори нормально, — резко вмешался Лев. В голосе снова появилась злость — грубая, спасительная. — Хватит этих врачебных загадок. Лука медленно поднял голову. — Он чувствует боль, значит нервы ещё не полностью отмерли. Но чувствительность нестабильна. Некоторые участки холодные. Цвет... — он замолчал, затем добавил тише: — Цвет плохой. Евгений стоял рядом, трясся. Он смотрел на ногу Сергея, но взгляд его был каким-то расфокусированным, будто он видел не плоть и кровь, а что-то другое — будущее, которое уже начало проступать сквозь настоящее. — Насколько, — Виталий заставил себя задать этот вопрос. — Насколько всё плохо? Лука не ответил сразу. — Если плиту убрать резко, — сказал он наконец, — может начаться массивное кровотечение. Токсины. Некроз. Шок. Он посмотрел прямо на Виталия. — Эта нога не жилец в нормальных условиях. Без операции. Без инструментов. Без… — он осёкся, — без всего. Сергей тихо рассмеялся. Коротко. Нервно. — Ну, — он хрипло выдохнул, — зато сразу ясно. Его смех оборвался кашлем. Кровь выступила на губах. — No, no, no, no! — Дэниэль замотал головой, прижимая Луку к себе, словно сам нуждался в опоре. — We find way. We always find way. This place crazy, yes, but not this… not like this. Лука смотрел на Сергея. Долго. Молча. В этом взгляде было всё: вина, ответственность, страх, ярость, и — самое страшное — понимание, что чудеса в этом городе случаются редко и всегда берут плату. — Спасибо, — тихо сказал Лев Луке. — Этого достаточно. Он выдохнул, словно сбрасывая с себя что-то тяжёлое. Сергей медленно перевёл взгляд с Луки на свою ногу. Точнее — туда, где она должна была быть нормальной. Под плитой, под камнем, под тьмой. Он дышал тяжело, рвано, будто каждый вдох приходилось вырывать у мира силой. В груди что-то клокотало — злость, страх, боль, всё сразу, смешанное в одно густое, тёплое месиво. — Вы хотите, блять, сказать, — он усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли юмора, — что мне нахуй ногу резать надо? Он резко выдохнул, словно плюнул словами. — Ебаный рот… Тишина, которая последовала, была тяжелее любого крика. Даже клиника, казалось, притихла, затаила дыхание. Пыль медленно оседала в узком луче света, и в этом свете мелькали крошечные частицы — как пепел после пожара. Лука не отвёл взгляд. Он смотрел прямо на Сергея, жёстко, честно, без попытки смягчить реальность. — Если просто ногу вытащить, — начал он спокойно, слишком спокойно, — это будет стоить тебе жизни. Сергей сжал зубы. — Мышцы ноги, — продолжил Лука, — выделяют огромное количество токсинов. Пока человек придавлен, эти токсины накапливаются в тканях. Он сделал паузу. — Как только давление снимается и кровообращение восстанавливается, вся эта гремучая смесь одномоментно выбрасывается в кровь. Лука говорил как приговор. Не громко. Не истерично. А именно так, как говорят вещи, от которых невозможно отвернуться. — Сердце не выдержит, — добавил он тише. — Почки откажут. Шок. Смерть. Быстро. Руки Виталия дрожали, на ладонях выступил пот, смешанный с грязью и кровью. — Инструментов нет. Клиники нет, — он провёл рукой по лицу, размазывая пыль. — Что делать, блять?! Слово вырвалось само. Грязное, злое, отчаянное. Он сам будто испугался его, но уже было поздно. Дэниэль тихо застонал и отвернулся, уткнувшись лбом в стену. — This is insane… this is fucking insane… — бормотал он, срываясь на английский, будто русский больше не выдерживал происходящего. — You can’t do this… you can’t… Евгений стоял рядом с Сергеем. Он был бледнее обычного — почти прозрачный. Но именно он не отступил ни на шаг. Его пальцы медленно сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Лев молчал дольше всех. Он смотрел на ногу. Потом на Сергея. Потом на остальных. В его взгляде не было сомнений — только холодная, жестокая решимость человека, который слишком много раз видел смерть и перестал её уговаривать. — Несите топор, — сказал он. — Что? — Виталий выдохнул это почти беззвучно. — Топор, — повторил Лев. — Самый острый, что есть. Он начал перечислять, словно составлял список покупок: — Палку. Толстую. Чтобы он зажал зубами. Ремни. Или верёвки. Руки и плечи зафиксировать. Тряпки. Много. Чистых нет — плевать. Алкоголь. Любой. Лить внутрь и снаружи. Кого-нибудь сильного — держать. Он наклонился ближе к Сергею. — Ты будешь орать, — сказал Лев тихо. — И это нормально. Его голос стал ниже. — Но если не сделать этого, ты здесь и останешься. Навсегда. Сергей рассмеялся. Громко. Надрывно. Смех перешёл в кашель, в хрип, в почти звериный рык. — Ну, — он сплюнул кровью. — Зато как есть, да? Он посмотрел на Евгения. — Ты, — голос дрогнул, — ты не уходи, ладно? Евгений кивнул. Медленно. Слишком медленно. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Лев сказал своё — и люди разошлись. Не разошлись даже, а распались, как ошмётки после взрыва. Каждый побежал к своему дому. Дэниэль бежал первым. Он почти падал, цепляясь за камни, спотыкаясь о корни, проклиная всё на двух языках сразу. — Fuck, fuck, please, please! — он повторял, как молитву, как заклинание. В его доме было темно. Он сорвал с полки бутылку — дешёвый самогон, который Лука берег «на чёрный день». Бутылка дрожала в руках, жидкость плескалась, будто живая. — This is the blackest day. — прошептал он и выбежал обратно. Виталий искал ремни. Он перевернул весь дом — старые пояса, кожаные обрывки, куски верёвок, которыми когда-то связывали мебель. Его руки действовали автоматически, а голова будто была выключена. Только одна мысль, глухая, билась внутри: Я теоретик. Я должен был знать. Я должен был предсказать. Он нашёл старый армейский ремень. Потом второй. Потом третий. — Этого хватит, должно хватить, — бормотал он, но голос его не убеждал даже самого себя. Настя притащила тряпки. Она молчала. Ни одного язвительного слова. Ни одной угрозы. Старые рубашки, полотенца, простыни — всё было выдрано из шкафов, скомкано, засунуто в рюкзак. Когда она вернулась, ткань волочилась по земле, впитывая грязь. — Не смотрите на меня, — резко сказала она, поймав взгляд Льва. — Они всё равно станут красными. Евгений принёс палку. Толстую, тяжёлую, с обломанными сучьями. Лев вернулся последним. Топор он нёс спокойно. Слишком спокойно. Это был не новый инструмент. Старый. С тёмным, неровным лезвием, с засохшими пятнами, которые никто уже не пытался отмыть. Рукоять была потёртая — топор знал, что такое плоть. Не только дерево. Лев положил его на обломок стола. Металл глухо стукнул о камень. Этот звук был хуже крика. Сергей всё это время лежал неподвижно. Пот струился по его вискам, глаза были закрыты, но веки подрагивали. Он слышал всё. Каждый шаг. Каждый вдох. Каждый предмет, принесённый для него. — Быстро, — прошептал он. — Пока я не передумал. Евгений опустился рядом, почти на колени. Его руки дрожали, но он не отдёргивал их. — Ты можешь не смотреть, — тихо сказал он Сергею. — Я буду смотреть, — ответил тот. — Если это конец — я хочу его видеть. — Я буду его держать, — раздался голос Тимофея. Он вышел вперёд, улыбаясь. Слишком широко. Слишком легко. Лев повернул голову. — Ты? — он медленно осмотрел его с ног до головы. — Ты тощий. Сил не хватит. Тимофей наклонился ближе, почти заглянул Сергею в лицо. — Разве ты не слышал, — он хихикнул, — что психи сильные, хи-хи? От этого смеха у Дэниэля скрутило желудок. Лев задержал взгляд. Долго. Потом кивнул. — Слышал, — сказал он глухо. — Ладно. Он подошёл ближе. — Но если Сергей кого-то ударит — вина на тебе будет. — Не ударит, — Тимофей улыбнулся ещё шире. — Я обещаю. Он сел сверху, прижал плечи Сергея коленями. Его руки сомкнулись, неожиданно крепко, почти нежно. Сергей медленно взял палку зубами. Алкоголь обжёг горло. Топор ждал. Тишина перед ударом была неправильной. Она не была пустой — она была натянутой, как жила, как верёвка, которой вот-вот срывают петлю. Даже ветер, гулявший по развалинам клиники, будто замер, опасаясь вмешаться. Камни больше не осыпались. Пыль не поднималась. Мир остановился — и в этом застывшем мире существовал только один предмет, который имел вес. Лев стоял над Сергеем, опустив плечи, будто брал на себя не только тяжесть инструмента, но и чужую смерть, чужой грех, чужую судьбу. Его пальцы сжались на рукояти так крепко, что на руках вены вздулись. Лицо стало каменным — не жестоким, нет. Хуже. Решившимся. — Не тянем, — сказал он. Голос был ровный. Почти будничный. От этого он звучал страшнее любого крика. — Один раз. Потом ещё. Пока не закончится. — Лев, — хрипло выдохнул Евгений. Лев не посмотрел на него. — Если сейчас остановлюсь — он умрёт, — сказал он. — А если умрёт — это будет на всех нас. Сергей сжал зубы вокруг палки. Его глаза были открыты. — Давай, — выдохнул он. — Пока я ещё здесь. Тимофей держал крепко. Слишком крепко для своего тела. Его худые руки были напряжены, как стальные тросы. Он больше не улыбался. Смех исчез. Лицо стало пустым, сосредоточенным, почти нечеловечески спокойным. — Не дёргайся, Серёж, — тихо сказал он. Сергей кивнул. Лев поднял топор. В этот момент Настя закрыла лицо руками и отвернулась, будто её ударили. Виталий сделал шаг. Его губы двигались — он что-то считал. Или молился. Или проклинал себя. Дэниэль смотрел. Он не мог отвернуться. — No, no, please, — вырвалось у него. — God, please! Первый удар не был громким. Он был глухим. Таким, каким бывает звук, когда ломают что-то, что не должно ломаться. Не дерево. Не камень. А судьбу. Сергей дёрнулся всем телом. Палка в его зубах хрустнула. Звук, который он издал, не был криком. Это был сдавленный, сорванный, звериный вой — такой, от которого у людей внутри что-то рвётся. Евгений закричал вместе с ним, не осознавая, что это его собственный голос. — СЕРЁЖА! — он рванулся вперёд, но Лев рявкнул: — ДЕРЖИТЕ ЕГО! Тимофей прижал сильнее. — Тш-ш-ш, — зашептал он. — Тише. Тише. Лев не останавливался. Каждый следующий удар давался тяжелее — не физически. Морально. Его дыхание стало рваным, зубы стиснуты. Он больше не смотрел вниз. Он смотрел сквозь. — Потерпи, — прошептал Лука, хотя Сергей не мог его слышать. Настя закричала, срывая голос: — ХВАТИТ! ХВАТИТ, БЛЯТЬ! Но это уже нельзя было остановить. Сергей бился, дрожал, его тело выгибалось, словно хотело вырваться из самого себя. Слёзы текли из глаз, смешиваясь с пылью. Он пытался вдохнуть — и не мог. Мир сузился до одной точки боли, до чёрной, ревущей пустоты. — Я не… — выдохнул он, теряя связность речи. Лев не ответил. Последний удар был самым страшным. Потому что после него наступила тишина. Не облегчение. Не конец. А тишина, в которой каждый понял: обратной дороги больше нет. Сергей обмяк. Голова упала набок. Палка выпала изо рта и глухо стукнулась о камень. — Сергей? — прошептал Евгений, падая рядом, хватая его за лицо. — Сергей, смотри на меня! СМОТРИ НА МЕНЯ! Секунда. Другая. Грудь Сергея судорожно дёрнулась. Он вдохнул. Хрипло. Рвано. Но вдохнул. — Жив, — выдавил Виталий, голос его сорвался. — Он жив... Лев опустил топор. Руки его дрожали. Он отвернулся. И впервые за всё это время закрыл глаза. Валентин стоял в полутёмной комнате, где пахло пылью, холодным потом и старым деревом. Влад сидел связанным на стуле — с опущенной головой, с тенью вместо лица. Валентин только что в очередной раз спросил: — Где Татьяна? Ответа не было. Только тяжёлое дыхание и едва заметная, мерзкая усмешка в углу рта. И тут — крик. Не человеческий. И не один. Целый комок голосов, боли, отчаяния, ужаса, будто кто-то вскрыл саму землю. Валентин на секунду он застыл, не дыша, с приподнятой рукой — как статуя человека, который уже понял, но ещё не осмелился признать. Потом раздался второй звук. Глухой. Рваный. Как удар по чему-то живому. — Нет, — выдохнул он. Он не стал больше ничего спрашивать. Не стал смотреть на Влада. Валентин выбежал из дома. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили. Холодный воздух ударил в лицо, резкий, пыльный, пропитанный дымом и чем-то металлическим. Он побежал — не так, как бегут молодые, а так, как бегут старики, когда знают, что опоздать нельзя. Крики вели его сами. Чем ближе он был, тем сильнее дрожали ноги. Сердце билось где-то в горле. Каждый шаг отдавался болью в груди. И вот — развалины клиники. Свет. Люди. Кровь на камнях. Топор в руках Льва. Валентин остановился резко, словно наткнулся на стену. Его взгляд скользнул по сцене — и сломался. Он увидел Сергея. Увидел, как тот лежит, бледный, обмякший, с закрытыми глазами. Увидел Евгения, который стоял на коленях и тряс Сергея за плечи, шепча что-то бессвязное, отчаянное. Увидел Тимофея — неподвижного, слишком спокойного, с руками, всё ещё сжатыми, будто он боялся отпустить реальность. Увидел Льва, который отвернулся, с опущенным топором, словно держал не инструмент, а собственный приговор. Валентин открыл рот. И не смог вымолвить ни слова. Мир перед ним поплыл. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом его колени подогнулись, и он едва не упал, ухватившись за обломок стены. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у человека, которому не хватает воздуха. — Что вы сделали, — прошептал он, глядя на Льва. Лев не повернулся. — То, что было нужно, — сказал он глухо. Он перевёл взгляд на Сергея. И тогда что-то внутри него окончательно треснуло. — Я хирург, — Валентин прижал культяпки рук к груди, будто пытался удержать сердце. — Я должен был быть здесь… Слёзы потекли по его лицу — медленно, беззвучно. Он не рыдал. Он ломался. Видимо окончательно. — Если бы я был, — он задыхался. — Если бы у меня были руки, инструменты, если бы это место не забрало у меня всё… Он опустился на колени рядом с Сергеем, не прикасаясь — боясь, что прикосновение будет лишним, неправильным, преступным. — Простите, — прошептал он. — Простите меня все. Евгений поднял на него взгляд — красный, обезумевший. — Он жив, — хрипло сказал он. — Слышишь? Он дышит. Валентин всхлипнул — коротко, болезненно. Он поднял взгляд на разрушенную клинику. И в его глазах отразилось не только отчаяние. А ненависть. К месту, миру. К той силе, что снова и снова заставляла людей делать невыносимый выбор. — Это место, — выдохнул он. — Оно хочет, чтобы мы становились монстрами. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время подумал, что, возможно, монстрами они уже стали. Пока у развалин ещё стоял шум — сбивчивые голоса, тяжёлое дыхание, приглушённые всхлипы Валентина, — Тимофей уже не был там. Он стоял чуть поодаль. Слишком спокойно и тихо. Его не трясло. Не рвало наружу криком. Он не смотрел на Сергея, не смотрел на кровь, не смотрел на топор. Всё это для него будто уже закрылось, сложилось в аккуратную, холодную коробку внутри головы. Тимофей повернул голову. Дом. Дом, в котором ещё оставался Влад. И в этот момент — почти незаметно — уголки губ Тимофея приподнялись. Не улыбка радости или ухмылка злости. Это была улыбка человека, который что-то понял. Он сделал шаг. Потом ещё один. Никто не заметил. Все были заняты Валентином — кто-то держал его за плечи, кто-то пытался говорить тихо, кто-то просто стоял рядом, не зная, куда деть глаза. В этом круге боли и растерянности Тимофей стал тенью. Он шёл медленно. Никакой спешки. Ни суеты. Каждый шаг — выверенный, будто он шёл не по пыльной земле, а по коридору, который давно знал наизусть. С каждым шагом тишина вокруг него становилась плотнее, гуще. Тимофей вошёл внутрь. Запах ударил в нос — пот, страх, старая пыль, что-то кислое, человеческое. Дом дышал тяжело, как больной, которому забыли дать воды. Он закрыл дверь очень тихо. Щёлк. И сразу же пошёл вглубь. Он знал, куда. Комната была всё той же. Влад. Тот поднял голову почти сразу, будто чувствовал — кто-то пришёл. И его лицо мгновенно изменилось. — Тимофей! — голос Влада дрогнул, но тут же наполнился фальшивым теплом. — Я так рад, правда! Я уже думал, что они меня не услышат. Он дёрнул руками, верёвки скрипнули. — Прошу, развяжи меня. Ты же понимаешь, никто не хочет понять, что то, что я делаю — во благо. Она нам нужна. Нам поможет. Всё станет на свои места, ты увидишь… Тимофей остановился в паре шагов. Не подошёл ближе. Даже не ответил сразу. Он просто смотрел. Смотрел так, будто перед ним был не человек, а интересный механизм, который осталось разобрать. Потом он усмехнулся. Тихо. Почти ласково. — Влад, — произнёс он мягко. — А помнишь, что ты мне говорил? Влад замер. — Что именно? Тимофей наклонил голову, будто вспоминая. — Ты говорил, что не считаешь меня чудовищем. — Он сделал шаг ближе. — Говорил, что я «безопасный». Что я не способен сделать кому-то больно. Он говорил спокойно. От этого становилось хуже. — О чём ты? — Влад нервно усмехнулся. В этот момент взгляд Влада опустился. И он увидел это. Отвёртка. Старая. Потёртая. Металл тёмный, местами ржавый. Ручка треснутая, в чужих отпечатках. Тимофей держал её так крепко, что пальцы побелели, задрожали, будто напряжение вот-вот разорвёт кожу. Костяшки были напряжены до боли. — Что ты... — голос Влада сорвался. — Что ты делаешь? Тимофей посмотрел на отвёртку. Потом снова на Влада. И улыбнулся. На этот раз — широко. Зубы показались. Глаза блеснули странно, почти весело. — Видишь ли, — сказал он тихо, — в этом месте все очень любят ярлыки. Чудовище. Человек. Гость. Опасный. Безопасный. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — И знаешь, что самое забавное? — его голос стал чуть выше, почти игривым. — Я правда долго верил, что ты прав. Он наклонился чуть вперёд. — А потом я понял, — шёпотом. — Боль — это просто язык. И некоторые люди понимают только его. Влад рванулся. — Тимофей, подожди! Ты не понимаешь, я же— Тимофей поднял отвёртку чуть выше. Его рука перестала дрожать. — Нет, Влад, — сказал он мягко. — Это ты не понял. Улыбка осталась. И в ней больше не было ничего человеческого. На улице всё ещё стоял хаос. Крики постепенно стихали, но тишина не приходила — её заменяло что-то хуже: тяжёлое дыхание людей, шорох шагов по щебню, глухие всхлипы, звук крови, капающей на пыльную землю. Воздух был насыщен железом, потом, страхом и чем-то ещё — тем самым неуловимым ощущением, которое всегда появляется там, где граница между жизнью и смертью становится слишком тонкой. Сергей лежал неподвижно. Его тело казалось неестественно тяжёлым, будто земля пыталась забрать его обратно. Лицо побледнело до серого, губы посинели, ресницы дрожали — редкие, почти незаметные подёргивания, как слабый сигнал: я ещё здесь. Рубашка была чуть ди не разорвана, пропитана потом и кровью, грудь поднималась неровно, с хрипом, будто каждый вдох давался через боль и сопротивление. — Осторожно, — хрипло сказал Валентин. Его руки дрожали. Не от слабости — от ярости и ужаса, перемешанных в один узел. Он работал машинально, будто его тело помнило, что делать, даже если разум отказывался принимать происходящее. Он говорил проверить пульс, прижимаясь ухом к груди Сергея, задержав дыхание. — Жив, — выдохнул он наконец. — Потерял сознание. Это даже может быть к лучшему сейчас. Кто-то шумно втянул воздух, а другой тихо выругался. — Он выживет? — спросил Лука. Его голос был непривычно пустым. Не сломленным — опустошённым. Он стоял рядом, опираясь на Дэниэля, потому что собственные ноги отказывались держать. Руки дрожали, пальцы были в крови — чужой, Сергеевой, но он будто не замечал этого. Валентин поднял на него глаза. — Может. — Сказал честно. Насколькоэто было возможно. — Но только если за ним будет строгий уход. Постоянный. Без глупостей и паники. Его нельзя оставлять одного. Он посмотрел на разрушенную клинику. Точнее — на то, что от неё осталось. Камни. Осколки. Торчащие балки, похожие на переломанные кости. — Клиники больше нет, — добавил он тише. — Значит, нужно уложить его в доме. В комнате. Где тепло и тихо. Наступила пауза. Слишком длинная. Люди переглядывались, будто каждый думал одно и то же, но никто не решался сказать вслух. И тогда вперёд шагнул Дэниэль. Он выглядел измотанным до предела: лицо в пыли, волосы спутаны, руки тряслись, плечи опущены. Но в глазах было что-то твёрдое. Упрямое. Почти взрослое. — He can stay with me and Luka. — сказал он, отчётливо, с акцентом, но без сомнений. — He's the one who can control the situation. Несколько человек обернулись. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор и как обещание одновременно. Лука медленно повернул голову. Он не сразу ответил. Его взгляд метался — от Сергея к Валентину, от Валентина к руинам клиники, будто он пытался найти точку опоры в мире, который только что сломался окончательно. Он выглядел растерянным. На секунду показалось, что он скажет «нет». Но потом Лука закрыл глаза. Глубоко вдохнул. И кивнул. — Да, — тихо. — Так будет правильно. Дэниэль коротко выдохнул, будто только сейчас позволил себе дышать. — I watch him. Always. — добавил он тише, уже почти для себя. Сергея осторожно подняли. Каждое движение было мучительно медленным, выверенным, будто одно неловкое усилие могло снова сорвать хрупкое равновесие. Он не приходил в себя, лишь слабо застонал, когда его переносили, и этот звук прошёлся по людям, как нож по нервам. Валентин шёл рядом. И вдруг остановился. Он смотрел на то место, где раньше была клиника. Его дом. Убежище. Его смысл жизни в этом проклятом городке. Плечи Валентина дрогнули. — А мне, — голос сорвался. Он прокашлялся, пытаясь взять себя в руки. — А мне где жить? Он поднял глаза на остальных. В них не было обвинения. Только пустота. — Клиника была моим домом… — добавил он почти шёпотом. Лев уже раскрыл рот, собираясь ответить Валентину — слова почти оформились, тяжёлые, — как воздух разорвал крик. Не просто крик. Совершенно не похожий на человеческий вопль боли, а хриплый, сорванный звук, будто горло рвали изнутри, будто кто-то пытался закричать сквозь кровь и страх, но не имел на это права. — Что за чёрт? — вырвалось у Виталия. Крик повторился. Короче. Ниже. С надломом. Евгений даже не стал ничего говорить. Он сорвался с места, как будто его дёрнули за невидимую нить. Камни под ногами посыпались, дыхание сбилось, но он бежал — быстро, слишком быстро для того, кто днём считался слабым. Лицо его было напряжено до предела, глаза расширены, зрачки дрожали. — В дом! — рявкнул Лев, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не командование, а тревога. За Евгением рванули: Настя — с перекошенным от ярости лицом, сжатыми кулаками; Виталий — спотыкаясь, но не останавливаясь; Лев — тяжело, зло, с рукой на оружии, которого у него сейчас не было. Позади остались Валентин, Дэниэль и Лука. Они стояли с Сергеем, который был без сознания, и Валентин инстинктивно сделал шаг в сторону крика — но остановился. Он не мог бросить Сергея. Не сейчас. — Не уходите, — прошептал Лука, сам не зная, кому именно. Дом встретил их давящей тишиной. Той самой тишиной, которая появляется не после крика — а перед следующим. Пол скрипнул под ногами Евгения. — Влад? — выдохнула Настя. Они сделали ещё шаг. И увидели. Влад сидел на стуле, всё так же привязанный. Верёвки врезались в кожу, руки были сведены за спиной, пальцы скрючены в судороге. Голова его была запрокинута, рот открыт, из него вырывался глухой, булькающий хрип. А глаз… Глаз не было. На их месте зияли кровавые, рваные отверстия, тёмные, влажные, с потёками, стекающими по щекам, по шее, впитывающимися в воротник рубашки. Кровь капала на пол — медленно, размеренно, как часы, отсчитывающие последние секунды. Влад дрожал. Не плакал. Не кричал. Он просто хрипел, как сломанный механизм, и каждая попытка вдохнуть сопровождалась тонким свистом. Перед ним, спиной к вошедшим, стоял Тимофей. Его поза была странно спокойной. Почти расслабленной. В правой руке — отвёртка, вся в крови. Капли стекали по металлическому стержню, срывались вниз. Рука Тимофея подрагивала. Не сильно, но заметно. Пальцы дёргались, будто он всё ещё сжимал что-то живое, сопротивляющееся. Лев медленно перевёл взгляд с Влада на Тимофея. В груди у него что-то сжалось. Не от жалости — от узнавания. — Тимофей, — начал он. Но тот обернулся сам. Медленно. Неторопливо. Словно имел всё время мира. На его лице была широкая улыбка. Спокойная. Удовлетворённая. Глаза блестели. В них не было ни страха, ни сомнений — только ясность. — Теперь я знаю, — сказал Тимофей мягко, почти ласково, — где нам искать Танечку. Капля крови сорвалась с отвёртки и упала на пол.