«Браслет из резинок»

Холод леса встретил их ударом в грудь. Не тем свежим холодом, который бодрит, а вязким, сырым, будто воздух здесь давно не менялся и впитал в себя всё: страх, гниль, крики, которые некому было услышать. Лев рванул первым — тяжело, яростно, раздвигая кусты плечами, ломая сухие ветки так, будто мстил им за что-то личное. За ним — Евгений, почти бесшумный, слишком быстрый для своего обычного состояния, словно лес вдруг признал в нём своего и пропускал без сопротивления. Настя бежала зло, стиснув зубы, не оглядываясь, будто каждый шаг был ударом по земле. А Тимофей… Тимофей бежал с улыбкой. Не потому что ему было легко — дыхание у него сбивалось, ноги путались в корнях, плечо задело дерево, оставив рваную царапину. Но он всё равно улыбался, будто происходящее было не погоней за похищенной женщиной, а странной, извращённой прогулкой. Лес сжимался вокруг них. Деревья стояли слишком близко, ветви цеплялись за одежду, за волосы, за кожу. Где-то вдалеке ухнула птица — коротко, резко, как сигнал тревоги. Под ногами хлюпала грязь, пахло мокрой листвой и чем-то ещё — металлическим, тревожным, знакомым после сегодняшнего дня. — Прямо, — бросил Тимофей на бегу, — потом левее. Там тропы нет, но это и хорошо. Тропы — это для тех, кто хочет, чтобы их нашли. — Закрой рот и показывай дорогу, — рявкнул Лев, не оборачиваясь. Но Тимофей, конечно, не закрыл. — Ну что, — весело продолжил он, перепрыгивая через поваленное дерево, — теперь я уже полезный? Лев остановился на полшага, так что Евгений едва не врезался в него. Обернулся. Взгляд у него был тяжёлый, тёмный, как стволы вокруг. — Полезный, — сказал он медленно. — Да. Сделал шаг ближе, так близко, что Тимофей мог чувствовать его дыхание. — Но это не отменяет того факта, что ты псих. — Ну вот, — Тимофей фыркнул и снова улыбнулся, — опять недовольный, хи-хи. Я, между прочим, стараюсь. Некоторые вообще в стрессовой ситуации молчат или плачут. А я — делюсь знаниями. — Ты делишься хаосом, — процедила Настя, не сбавляя шага. — И шуточками не к месту. — О, прошу прощения, юная леди, — театрально поклонился Тимофей на бегу, — в следующий раз буду комментировать происходящее сухо и по делу. Например: «Вероятность выживания — сомнительная. Погода — дрянь. Лес — враждебен». Так лучше? — Боже, блять, хватит, — рявкнула Настя. — Противно слушать! Лев снова пошёл вперёд, ускоряясь, и бросил через плечо: — И ещё одно, Тимофей. Не думай, что я не вижу тебя насквозь. Мне не доставляет удовольствия причинять боль. Я делаю то, что нужно. И только это. — А я и не говорил, что тебе нравится, — ответил Тимофей легко. — Просто ты очень выразительный, когда злишься. Лес, знаешь ли, такое чувствует. Он хихикнул. — Кстати, забавный факт: в экстремальных ситуациях у людей часто обостряется всё — слух, зрение, реакции. Организм путает страх с чем-то другим. Эволюция, она такая странная. Лев зло выругался себе под нос. — Ты вообще себя со стороны видел? — бросил он. — Ты улыбаешься так, будто мы не за женщиной бежим, а за грибами. — Видел, — кивнул Тимофей. — И знаешь что? Со стороны я выгляжу самым спокойным человеком здесь. Это должно настораживать. — Это должно пугать, — прошептала Настя. Евгений всё это время молчал. Он бежал чуть позади, глядя вперёд, но будто сквозь лес, сквозь деревья. И наконец сказал — тихо, но так, что все услышали: — Если вы не замолчите, лес нас услышит раньше, чем мы найдём Татьяну. Он поднял взгляд. Глаза его были тёмными, почти чёрными в тени деревьев. — А он, — Евгений кивнул в сторону Тимофея, — и так слишком много знает. Не стоит подкармливать это разговорами. Тимофей на мгновение перестал улыбаться. Всего на мгновение. А потом снова побежал вперёд, указывая путь — всё глубже, всё дальше в лес, туда, где троп не было и где ночь, казалось, уже ждала их, затаившись между деревьями. Лес не редел. Он тянулся, словно намеренно удлиняя расстояние между ними и целью, словно испытывал их — на злость, на выносливость, на способность не сломаться раньше времени. Солнце висело низко, но било прямо в глаза. Оно не грело — оно ослепляло. Лучи пробивались сквозь ветви, резали пространство острыми полосами, отражались от влажных листьев, от блеска пота на лицах. Земля под ногами была неровной, коварной: корни, камни, провалы, будто сама почва хотела, чтобы кто-нибудь споткнулся и остался здесь навсегда. Голова Льва была опущена, челюсти сжаты так, что, казалось, зубы могут треснуть. Солнце било ему прямо в глаза, слепило, выжигало зрение, но он не отворачивался, не прикрывался рукой. Упрямо шёл вперёд, будто боль — это просто ещё одно препятствие, которое можно перетерпеть. Настя пару раз оглядывалась на него — зло, нервно. Евгений держался чуть сбоку, взглядом скользя по деревьям, слишком внимательно, словно ждал, что кто-то выйдет из-за стволов. А Тимофей шёл между ними, иногда ускоряясь, иногда нарочно замедляясь, будто подстраивая ритм под собственные мысли. — Кстати, — сказал он внезапно, слишком буднично для того, о чём собирался говорить. — Забавная деталь, которую я не успел озвучить раньше. Лев не обернулся. Он уже знал: если Тимофей говорит «забавная деталь», значит, сейчас будет что-то, от чего хочется либо ударить, либо заорать. — Когда Влад, — Тимофей сделал неопределённое движение рукой, будто выбирая формулировку, — окончательно понял, что сопротивляться бессмысленно, он стал довольно разговорчивым. Люди вообще любят делиться информацией, когда теряют иллюзии. Настя тяжело выдохнула. — Короче, — продолжил Тимофей, — он сказал, что у Татьяны очень быстро рос живот. Не «чуть заметно», не «ну, бывает». А именно быстро. Так что, если прикинуть сроки… Он на секунду задумался, будто считал в уме, потом улыбнулся шире. — В теории она сейчас либо рожает, либо уже родила. Так что поздравляю, папаша. Лев остановился. Солнечный луч скользнул по его лицу, осветив перекошенное от ярости выражение. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он тихо. Слишком тихо. — Абсолютно, — кивнул Тимофей. — Биология — вещь упрямая. И, между прочим, роды в стрессовых условиях — это крайне опасно. Без помощи, без стерильности, без— — Заткнись, — прервал его Лев. Он сделал шаг ближе. Глаза у него были тёмные, злые, но в них было и что-то ещё — нечто рваное, неуместное в этой ярости. — Скажи мне честно, — процедил он. — У тебя вообще есть границы? Или у тебя на любую человеческую трагедию находится… физиологический интерес? Тимофей наклонил голову, прищурился, словно искренне обдумывал вопрос. — О, это сложная тема, — сказал он. — Реакции тела иногда не спрашивают разрешения. Особенно у людей с повышенной чувствительностью к стрессу. Адреналин, кортизол, выбросы гормонов — всё путается. Он усмехнулся. — Ты бы удивился, если бы знал, насколько это распространено. — Мне хватило того, что я уже видел, — резко бросил Лев. — Не думал, что вообще возможно так не к месту реагировать. Настя резко остановилась и обернулась к ним. — Вы издеваетесь?! — закричала она. — Мы идём за женщиной, которую заперли в лесу, а вы обсуждаете… это?! — Я просто делюсь наблюдениями, — пожал плечами Тимофей. — Юмор — это, знаешь ли, защитный механизм. У некоторых он специфический. — Если ты ещё раз сведёшь разговор к себе, — сказал Евгенмй, глядя прямо на Тимофея, — я перестану считать тебя полезным. И начну считать опасным здесь и сейчас. Улыбка Тимофея дрогнула. Всего на мгновение. — Принято, — сказал он почти серьёзно. — Тогда вернёмся к делу. Он указал вперёд, туда, где лес становился гуще, темнее, где солнечные лучи уже не доставали до земли. — Нам туда. И да, — он оглянулся на Льва, — если я прав, времени у нас очень мало. Лев ничего не ответил. Он просто пошёл дальше — упрямо, слепо, свет, лес, сквозь слова, которые уже невозможно было вытолкнуть из головы. Настя шла чуть позади Тимофея. Она долго молчала — слишком долго для себя. Обычно она выплёвывала слова, не задумываясь, но сейчас фраза зрела в ней, набухала, царапала изнутри. И всё-таки вырвалась. — Слушай, — сказала она хрипло. — Почему ты решил именно глаза ему… Она не договорила. Не потому что не смогла — потому что не захотела произносить это до конца, будто полное предложение могло материализовать картину снова. Тимофей остановился слишком спокойно. Он сделал ещё шаг, потом ещё один, будто проверяя, идёт ли за ним лес, а потом повернулся вполоборота. Солнце ударило ему в профиль, подсветило щёку, глаз, кривую тень от ресниц. — Хороший вопрос, — сказал он задумчиво. — Ты, кстати, первая, кто спросил не «зачем», а «почему». Это многое говорит. Лев выдохнул сквозь зубы. — Только не начинай лекцию, — бросил он. — Мы не в аудитории. — А жаль, — почти весело отозвался Тимофей. — Я бы нарисовал схемы. Евгений напрягся. Он сделал шаг ближе к Насте, будто инстинктивно закрывая её от разговора, который мог зайти слишком далеко. — Ответь коротко, — сказал он. — И без деталей. Тимофей пожал плечами. — Ладно. Коротко. Пауза. — Глаза — это контроль. Он снова пошёл, вынуждая остальных двигаться за ним. — Люди думают, что контроль — это боль, — продолжал он, перешагивая через поваленное дерево. — Или страх смерти. Но на самом деле контроль — это лишение ориентира. Когда человек больше не понимает, где он, кто рядом и что будет через секунду. Настя сглотнула. — Ты мог... — начала она и осеклась. — Ты мог просто напугать его. — Напугать? — Тимофей тихо хмыкнул. — Настя, он был уверен, что делает всё правильно. Такие не боятся угроз. Они боятся только одного — потерять право смотреть сверху. Лев обернулся. — Ты сейчас оправдываешься? — Нет, — спокойно ответил Тимофей. — Я объясняю логику. Это разные вещи. Он чуть наклонил голову. — Кстати, забавный факт: в древности ослепление считалось более страшным наказанием, чем смерть. Потому что человек оставался жить, но мир для него заканчивался. Практично, если подумать. — Блять, — вырвалось у Насти. — Ты вообще слышишь себя? — Постоянно, — кивнул он. — Иногда даже слишком хорошо. Евгений остановился. — Ты понимаешь, что если бы не нужда... — он не договорил, но взгляд сказал всё. — Понимаю, — ответил Тимофей неожиданно серьёзно. — И это, честно, единственное, что делает ситуацию хоть немного комичной. — Комичной?! — Настя почти закричала. — Да, — сказал он. — Потому что в обычной жизни меня бы либо посадили, либо пристрелили. А тут я — навигатор. Судьба любит странные шутки. Солнце снова вынырнуло между ветвей, ударило им в глаза. Лев поморщился, но не сбавил шаг. — Запомни, — сказал он глухо. — Когда всё закончится, мы к этому разговору вернёмся. Тимофей улыбнулся, не оборачиваясь. — Очень на это рассчитываю. Лес начал меняться незаметно, почти стыдливо — как меняется лицо человека, который ещё держится, но уже знает, что сейчас расплачется. Воздух стал гуще, влажнее, пах сырой корой, кровью и чем-то металлическим, будто сама земля где-то глубоко под корнями вскрыла себе вену. Евгений вдруг остановился. Будто ноги сами отказались идти дальше. Он стоял, слегка согнувшись, прижав ладонь к груди, словно сердце вдруг стало слишком большим для тела. Его плечи мелко дрожали. — Я... — голос сорвался. Он сглотнул, будто во рту стало сухо и горько одновременно. — Я её чувствую. Все сразу обернулись. Даже Тимофей перестал улыбаться. Это длилось всего мгновение, но Настя заметила. И ей стало по-настоящему не по себе. — Что? — спросил Лев, и в этом одном слове было больше угрозы, чем в любом крике. Евгений медленно поднял голову. Его глаза были стеклянными, расширенными, как у человека, который смотрит не перед собой, а куда-то сквозь реальность. — Я её чувствую, — повторил он тише. — Ей больно. Очень больно. Слова повисли между деревьями. Лес будто втянул воздух и замер. Настя побледнела. — Она уже, — она запнулась, но заставила себя договорить. — Она уже рожает?! Евгений кивнул. Медленно. Почти виновато. — Да. Виталий машинально поправил очки. Руки у него дрожали так сильно, что оправа стукнулась о переносицу. Он пробормотал что-то себе под нос — то ли расчёты, то ли молитву, то ли проклятие всем возможным законам физиологии и этому проклятому месту. — С точки зрения, — начал он и осёкся. — Чёрт. Просто времени мало. — Значит, надо поторопиться, — отрезал Лев. Он не повысил голос. Не ускорил шаг. Просто сказал это так, будто речь шла не о родах в лесу, не о боли, не о крови — а о приказе, который не обсуждается. Он пошёл дальше. Быстрее. Жёстче. Проламываясь сквозь ветки плечом, не обращая внимания на то, как кора рвёт кожу. Настя догнала его почти бегом. — Я очень надеюсь, что мы успеем, — сказала она, и в этом «надеюсь» было слишком много страха для четырнадцати лет. Лев не обернулся. — Успеем, — сказал он так же резко. — Я же говорил, что буду её беречь. Он наконец повернул голову. Посмотрел на Настю сверху вниз, жёстко, но не зло. — Или ты до сих пор считаешь меня мразью, недостойной Тани? Настя замерла. — …Нет, — сказала она. — Даже я, — она криво усмехнулась, будто злилась сама на себя. — меняю своё мнение. Лев коротко кивнул. Не как победитель. Как человек, который принял ещё одну ответственность. Тимофей снова подал голос, будто почувствовал, что тишина становится опасной. — Ну, если уж Настя меняет мнение, — сказал он бодро, — значит, апокалипсис точно близко. Я бы поставил на это деньги, но, к сожалению, тут не принимают ставки. — Заткнись, — почти автоматически бросила Настя, но без злости. — Уже, — послушно ответил он. — Хотя, знаешь, роды — это вообще жуткая тема. С медицинской точки зрения. Я как-то читал, что… — Тимофей, — перебил его Лев, не сбавляя шага. — Всё, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте. — Просто хотел разрядить атмосферу. А то у нас тут боль, кровь, рождение новой жизни стандартный вторник, в общем. Евгений снова вздрогнул. — Она боится. Но не за себя. — прошептал он. Настя резко посмотрела на него. — А за что? Или может за ребёнка? Евгений закрыл глаза. — За Льва. Боль пришла к женщине не сразу. Сначала это было просто давление — тупое, вязкое, будто кто-то изнутри медленно, настойчиво наваливался всем телом, проверяя, сколько ещё можно терпеть. Татьяна лежала на холодном полу бункера, спиной к холодной, каменной, стене, и считала трещины на потолке. Она уже сбилась со счёта, но продолжала, потому что если перестать — останется только боль. А боль была невозможной. Поднималась, замирала, делала вид, что отступает, а потом возвращалась с новой силой, вгрызаясь глубже, ниже, туда, где тело больше не принадлежало ей одной. — Нет, — прошептала Татьяна, сама не зная, кому. — Нет, нет, не сейчас… Ответом ей было очередное сокращение — хищное. Она вскрикнула, сорванно, и звук ударился о бетон, вернулся обратно, стал громче, чужим. Бункер усиливал всё: дыхание, плач, страх. Здесь нельзя было кричать тихо. Пот стекал по вискам, по шее, между лопаток. Волосы прилипли к лицу, к губам, солёные, грязные. Руки дрожали так, что пальцы не слушались, царапали пол, оставляя под ногтями бетонную пыль и ржавчину. — Лев, — выдохнула она, и это имя прозвучало почти болезненнее, чем собственный крик. Очередная волна скрутила её пополам. Тело выгнулось, будто кто-то дёрнул за невидимые крюки, вбитые в позвоночник. Она закусила губу до крови, но всё равно закричала — низко, отчаянно, животно. Не словами. Звуком. Где-то далеко, за слоями земли и бетона, существовал мир. Люди. Лес. Но здесь был только бункер — замкнутый, тесный, пахнущий сыростью, старым железом и страхом. Здесь время тянулось, как рваная ткань. — Пожалуйста, — прошептала она, уже не понимая, молитва это или проклятие. — Я не могу одна… Боль не слушала. Она накатывала ритмично, безжалостно, будто кто-то отсчитывал удары. Между ними оставались короткие, издевательские паузы — ровно столько, чтобы вдохнуть, чтобы поверить, что, может быть, стало легче. Легче не становилось. Тело горело. Внизу — огонь, распирающий, давящий, тянущий. Каждое сокращение вырывалось из неё с хрипом, с криком, с судорожным вдохом. Она чувствовала, как дрожат бёдра, как подкашиваются ноги, как сознание ускользает, оставляя после себя звон. — Я справлюсь, — прошептала Татьяна, скорее из упрямства, чем из веры. — Я должна… Но следом пришла новая волна, и слова рассыпались. Она закричала снова — громко, сорванно, срывая голос. Крик был полон боли, ужаса и чего-то ещё, более страшного: осознания, что остановить это невозможно. Она плакала между схватками. Тихо, почти беззвучно, потому что сил на слёзы уже не было. Глаза жгло, грудь сдавливало, дыхание сбивалось. — Только бы он, — прошептала она сквозь зубы. — Только бы он был жив… Бункер молчал. Но где-то глубоко, под слоями бетона и земли, будто что-то откликнулось. Не звук — ощущение. Давящее, тяжёлое, как взгляд. И боль снова накрыла её с головой. Крик вырвался из неё — надломленный, такой громкий, что сам воздух в бункере, казалось, дрогнул. Татьяна выгнулась, вцепившись пальцами в пол, и на мгновение мир сузился до одной-единственной точки боли, раскалённой, ослепляющей. — А-а-а! — голос сорвался, превратился в хрип. И именно в этот момент пространство перед её глазами сломалось. Не растворилось, не потемнело — а будто треснуло, как мутное стекло. Воздух перед ней дрогнул, пошёл волнами, и из этой ряби шагнула фигура. Татьяна моргнула, резко, несколько раз подряд, уверенная, что это галлюцинация. Что это боль, нехватка воздуха, страх. Но фигура не исчезла. Она стала чётче. Женщина была слишком высокой для этой комнаты. Слишком тонкой. Долговязое тело удерживалось в неловкой, сутулой позе, будто позвоночник был сломан и сросся неверно. Преувеличенная мимика застыла в неестественно широкой усмешке, губы растянуты так, будто их тянули крюками. Она смотрела прямо на Татьяну, не моргая. Пальцы той особы подрагивали, но не от страха — от нетерпения. Татьяна задохнулась. — Н-нет, — вырвалось у неё. — Уходи! Уходи, слышишь?! Нет! Женщина сделала шаг ближе. Пол не скрипнул. Она вообще не производила звуков — ни шагов, ни дыхания. Только её тень медленно расползалась по бетону, как живое пятно. — Лежи ровно, — сказала она. Голос был грубым. Низким. Совершенно лишённым сочувствия. Не злым — деловым, как у человека, которому мешают работать. — Он должен родиться здоровым. Прежде чем Татьяна успела отпрянуть или закричать снова, рука женщины метнулась вперёд. Холодная. Ладонь легла ей на рот, прижав намертво. Запах ударил в нос — металл, что-то сладковато-гнилое, и старый, застоявшийся воздух, как в закрытом подвале. Глаза Татьяны расширились от ужаса. Она дёрнулась, замычала, попыталась укусить — но пальцы держали крепко, с силой, которой в таком тонком теле быть не могло. Женщина наклонилась ближе. Их лица разделяли сантиметры. — Тише, — прошипела она почти ласково. Усмешка стала шире, невозможнее. — Ты ему вредишь. Схватка накрыла снова. Тело Татьяны выгнулось, мышцы свело судорогой. Боль взорвалась внизу, разлилась огнём, и она закричала — но крик утонул в чужой ладони, превратившись в глухой, звериный звук. Слёзы потекли сами, горячие, бессильные. Она смотрела на эту женщину, не отрываясь. Видела каждую деталь: дрожание пальцев, царапины на коже, красные, бездонные глаза. — Кто ты? — выдохнула она сквозь ладонь, почти неслышно. Женщина наклонила голову набок, словно прислушиваясь. Потом медленно выпрямилась, не убирая руки. — Та, кто следит, — сказала она. — Чтобы всё шло правильно. Её взгляд скользнул вниз, к животу Татьяны, и в этом взгляде было что-то настолько собственническое, что по спине пробежал ледяной холод. — Не бойся, — добавила она вдруг. — Боль — это всего лишь дверь. Схватка начала отступать, оставляя после себя дрожь, слабость и страх. Ладонь всё ещё была на её рту. Татьяна смотрела на неё в ужасе, не в силах отвести взгляд. И понимала: это — ещё не конец. Женщина убрала ладонь с её рта так же внезапно, как и положила, но ощущение чужого холода осталось — будто кожа запомнила прикосновение. — На кровать, — приказала она. Как приговор, который уже вынесен. Татьяна попыталась подняться сразу — и едва не упала. Ноги не слушались. Колени подогнулись, внизу живота вспыхнула новая волна боли, от которой в глазах потемнело. Она застонала, схватилась за край тумбочки, потом за стену, оставляя влажные следы потных ладоней. — Я не могу, — прошептала она, задыхаясь. — Подожди… Женщина лишь щёлкнула языком. — Можешь. Ты просто не хочешь. Она подошла ближе и, не спрашивая, взяла Татьяну под локоть. Пальцы впились в кожу — не до синяков, но с такой уверенностью, что стало ясно: вырваться не получится. Тело женщины было холодным и твёрдым, как если бы под кожей не было мышц, только натянутая оболочка. Каждый шаг давался с трудом. Мир качался. Комната будто плыла, сжималась, дышала вместе с ней. Кровать казалась слишком далёкой, слишком низкой, слишком реальной — как точка, за которой уже не будет пути назад. — Быстрее, — сказала женщина, когда Татьяна остановилась, согнувшись пополам. — Он не любит, когда тянут. — Кто… он? — выдохнула Татьяна. Ответа не последовало. Её почти бросили на кровать. Матрас скрипнул, пружины жалобно простонали под её весом. Холодный металл рамы коснулся бедра. Татьяна вскрикнула, инстинктивно попыталась сжаться, подтянуть ноги, свернуться — но тело уже жило по другим правилам. Женщина встала над ней. — Лежи. Ровно. Татьяна дрожащими руками вцепилась в простыню. Ткань была влажной, пахла сыростью и старым железом. Пот стекал по вискам, по шее, между лопаток. Дыхание сбилось — короткое, рваное, как у загнанного животного. И тут она почувствовала это. Не сразу — сначала как странное, тянущее давление. Будто что-то внутри неё сдвинулось, изменило положение. Потом — как медленное, неумолимое движение вниз. Татьяна широко распахнула глаза. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, ещё рано, пожалуйста! Её тело решало за неё. Схватка накрыла волной, без предупреждения. Боль была иной — не просто огонь, не просто спазм. Это было ощущение, будто её разрывают изнутри, будто кто-то пытается выйти, не спрашивая разрешения, не считаясь с тем, выдержит ли она. — А-а-а! — крик вырвался сам, надломленный, полный ужаса. Она дёрнулась, инстинктивно пытаясь подняться, уйти от этой боли, сбежать от собственного тела. И тогда женщина нависла над ней. Руки легли на плечи Татьяны — крепко, тяжело. Пальцы впились в ключицы, удерживая её на месте. Сила была пугающей, несоразмерной этому тонкому, худому телу. — Не ёрзай, — резко сказала она. — Ты мешаешь. — Мне больно! — выкрикнула Татьяна, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста! Я не могу! Женщина наклонилась ближе. Её лицо оказалось прямо над Татьяниным — красные глаза, белые зубы, зелёная кожа, натянутая до предела. — Можешь, — повторила она. — Ты создана для этого. Слова ударили сильнее боли. Татьяна всхлипнула, судорожно втянула воздух. Её живот напрягся, мышцы свело. Она чувствовала, как что-то начинает выходить, как давление становится невыносимым, как тело раскрывается, подчиняясь процессу, который невозможно остановить. Женщина держала её крепче, когда Татьяна снова попыталась дёрнуться. — Тише, — прошипела она. — Дыши. Или ты хочешь, чтобы он пострадал? — Не трогай меня, — прошептала Татьяна, голос сорвался. — Пожалуйста! Женщина на мгновение замолчала. Потом её пальцы чуть ослабли — ровно настолько, чтобы это показалось жестом милосердия. — Тогда слушайся. Татьяна вскрикнула и тут же прикусила губу, почти до крови. Она чувствовала, как что-то уже выходит. Не видела — глаза слезились, потолок расплывался, лампа над головой дрожала, будто живая. Но тело знало. Тело кричало об этом каждой клеткой: натяжением, жжением, тупой распирающей болью, от которой хотелось выть и царапать стены. — А-а, — звук сорвался сам, жалкий, хриплый. — Господи! Её живот словно стал чужим. Он жил своей жизнью, сокращался, толкал, гнал что-то вниз, и сопротивляться этому было так же бессмысленно, как пытаться остановить лавину руками. Она судорожно схватилась за простыню, скомкала её в кулаках, ногти впились в ткань. Пальцы дрожали, не слушались. Пот стекал по вискам, по шее, между грудей, холодный и липкий. Женщина стояла где-то между её ног. Татьяна знала это, не открывая глаз. Чувствовала присутствие — плотное, давящее, как тень, от которой невозможно спрятаться. Иногда её руки снова ложились на Татьянины бёдра, удерживая, фиксируя, не давая сжаться, не давая уйти от того, что происходило. — Не закрывайся, — сказала женщина глухо. — Ты только усугубляешь. — Я не могу, — прошептала Татьяна, захлёбываясь воздухом. Схватка накрыла сильнее прежней. Татьяна выгнулась, закричала — громко, сорванно, так, будто голос выходил вместе с болью. Внутри было ощущение предела. Как будто дальше — разрыв. Как будто тело сейчас сломается, если ещё хоть чуть-чуть. — Что там? — она задыхалась, слова рассыпались. Она попыталась приподнять голову, посмотреть, но тут же рухнула обратно — в глазах потемнело, по телу прошла дрожь. — Что там?! — закричала она снова, уже почти в истерике. — Скажи мне! Пожалуйста! Женщина не ответила. Только её руки стали жёстче. Пальцы сжались на Татьяниных бёдрах, удерживая их в нужном положении. Ногти слегка впились в кожу — не раня, но обозначая власть. Татьяна всхлипнула, чувствуя, как её фиксируют, как не дают выбора. — Посмотри на меня, — сказала женщина спустя паузу. Татьяна не смогла. Глаза были закрыты, будто если открыть их — случится что-то необратимое. — Я спрашиваю, что там! — почти взмолилась она. — Я должна знать! Молчание. Только её собственное дыхание — рваное, сиплое. Только гул в ушах. Только ощущение, что что-то уже здесь, что обратного пути больше нет, что тело переступило черту. Женщина наклонилась ближе — Татьяна почувствовала холод её дыхания, запах чего-то металлического, чужого. — Знай одно, — наконец сказала она тихо. — Всё идёт так, как должно. Эти слова не успокоили. Они напугали сильнее боли. *** Сергея занесли в дом Дэниэля почти на руках. Он был тяжёлым, неподвижным, слишком тихим для живого человека. Его дыхание — редкое, поверхностное — больше напоминало чужое присутствие, чем признак жизни. Лука первым оказался у кровати, не спрашивая, не раздумывая, действуя на автомате, будто если остановится — развалится сам. Сергея осторожно уложили. Под голову — подушку. Одеяло — до пояса. Кто-то сдёрнул грязную куртку, кто-то подложил свернутое полотенце под культю, уже перевязанную кое-как, наспех, почти отчаянно. Дэниэль отступил на шаг — и замер. — Oh, my God, — выдохнул он, и в его голосе не было театральности, только чистый, животный страх. — He’s paler than snow… Он действительно был бледен. Не просто бледен — обескровлен. Кожа Сергея приобрела странный, почти меловой оттенок, будто свет в комнате проходил сквозь него, не задерживаясь. Губы посинели, ресницы дрожали, но глаза оставались закрытыми. — Он жив, — хрипло сказал Валентин, словно убеждая не их, а себя. — Пока жив. Но ему нельзя двигаться. Ни в коем случае. Лука кивнул, не поднимая взгляда. Он уже вёл Влада. Точнее — тащил. Влад сопротивлялся не телом — истерикой. Он дёргался, спотыкался, цеплялся руками за стены, за воздух, за пустоту перед собой. Его лицо было перекошено, рот открыт, из горла вырывались бессвязные, надломленные звуки. — Мои глаза, — визжал он, задыхаясь. — Мои глаза! Я ничего не вижу! НИЧЕГО! Я ослеп! Я ОСЛЕП! Он мотал головой, будто надеялся стряхнуть темноту, будто та была чем-то липким, временным. Лука держал его за плечо. Крепко, но без злости. — Знаю, — сказал он тихо. — Знаю, Влад. Голос был пустым. Не сочувствующим — выжженным. Слова выходили медленно, будто каждое приходилось вытаскивать из груди крюком. — Верни, верни мне глаза! — Влад всхлипнул, и в этом всхлипе было что-то детское, унизительное. — Я скажу всё! Я уже всё сказал! Зачем вы… зачем… — Тише, — перебил Лука. Он усадил Влада на стул у стола. Тот сразу же схватился за край, сжимая его так, что пальцы побелели. Его голова дёргалась, лицо поворачивалось то в одну сторону, то в другую — он ловил звуки, как слепое животное. Лука сел напротив. Не сразу. Сначала просто постоял, держась за спинку стула, будто она была единственным, что не даёт ему упасть. Потом медленно опустился, тяжело, словно вес всего произошедшего навалился именно сейчас. Он уставился в одну точку. Взгляд — стеклянный. Пустой. Такой, каким смотрят не на людей, а сквозь них. — Они идут, — бормотал Влад, трясясь. — Они её найдут, они убьют меня… Я не хотел… Я хотел как лучше! Она была нужна… она… — Замолчи, — сказал Лука почти беззвучно. И Влад, к удивлению, замолчал. Где-то на фоне говорили Дэниэль и Валентин. Их голоса доносились обрывками, будто из другой комнаты, другого мира. — The temperature is dropping… — Если начнётся сепсис… — We need to monitor his breathing.… — Чёрт возьми, клиника, если бы была клиника… Лука не слушал. Он смотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Не от страха — от пустоты, наступившей после. Перед глазами снова и снова всплывало одно и то же: крики, кровь, топор, безумная улыбка Тимофея, и — взгляд Сергея за секунду до того, как тот потерял сознание. Лука закрыл глаза. — Я не хотел этого, — внезапно сказал Влад, будто почувствовав тишину. — Я не монстр. Я-я просто видел знаки. Она должна была… — Хватит, — сказал Лука. На этот раз твёрже. Он поднял глаза. И Влад замолчал снова — потому что в этом взгляде не было ни жалости, ни злости. Только усталость человека, который слишком многое видел и слишком мало смог спасти. В комнате пахло кровью, потом и страхом. Таблетки лежали на столе так, будто ждали, когда на них посмотрят. Не рассыпанные, не спрятанные — аккуратно выложенные на старой, поцарапанной поверхности, среди тряпок, бинтов и чужих, поспешно принесённых вещей. Свет из окна скользил по их гладкой оболочке, делая одну из них чуть заметнее остальных. Лука заметил её не сразу. Сначала взгляд просто скользнул — автоматически, без интереса. Потом задержался. А потом будто споткнулся. Обезболивающее. Сильное. То самое. Не просто лекарство — память. Вкус на языке, который он не чувствовал годами. Ощущение тепла, расползающегося по телу, когда мир наконец-то перестаёт орать. Когда боль становится далёкой, притуплённой, почти несуществующей. Когда внутри появляется пустота — мягкая, обволакивающая, лживая. Рука Луки дёрнулась — едва заметно. Он тут же сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладонь, будто хотел наказать себя за сам факт этого движения. Не смей. Но мысль уже пустила корни. Перед глазами вспыхнула сцена — слишком чёткая, слишком живая. Обломки клиники. Пыль, кровь, бетон, давящий на грудь. Они лежали вповалку, зажатые, как насекомые под стеклом. Сергей, ещё с сознании. дышал неподалёку — тяжело, со свистом. Тимофей смеялся — тихо, странно, будто рассказывал анекдот сам себе. И Лука — между ними, с болью, от которой темнело в глазах. Он вспомнил разговор. Глухой, сорванный, почти интимный — потому что смерть всегда делает людей честнее. Сергей тогда говорил что-то про то, что болеть — это не стыдно. Что боль — это просто сигнал. А Лука молчал. Потому что хотел только одного: чтобы перестало. Он медленно втянул воздух. — Благодаря Дэниэлю, — прошептал он почти беззвучно. Он медленно поднял глаза. Дэниэль всё ещё стоял у кровати Сергея. Он говорил что-то Валентину — быстро, с акцентом, нервно жестикулируя. Каждые несколько секунд он бросал взгляд на Сергея, будто боялся, что тот исчезнет, если отвернуться слишком надолго. Благодаря Дэниэлю, — повторил Лука про себя. Благодаря тому, что он настоял. Что не отвернулся. Что притащил таблетки не те, что Лука когда-то глотал горстями, а другие — правильные, безопасные, скучные. Благодаря Дэниэлю Лука ещё жив. Но сейчас… Но сейчас мне так плохо. Мысль прозвучала не как оправдание — как констатация факта. Тело болело. Не одна точка — всё сразу. Кости, мышцы, нервы, что будто оголились и реагировали на каждый звук, каждое движение. А внутри — не боль, а что-то хуже. Страх. Вина. Усталость, скрученная в тугой узел. Он снова посмотрел на таблетки. Между ним и ими — всего несколько сантиметров воздуха. Никаких замков. Никаких цепей. Только его собственная воля — хрупкая, надтреснутая, истончённая всем, что произошло за последние часы. — Всего одну, — мелькнула мысль, чужая и одновременно пугающе родная. — Чтобы пережить это. Чтобы потом снова быть хорошим. В комната ствло тише. Даже Влад перестал всхлипывать на мгновение. Лука сидел, не двигаясь, как перед пропастью. Его взгляд был прикован к таблетке, но в отражении гладкой поверхности он видел не лекарство. Он видел себя прежнего. И он не знал, кто из них сейчас сильнее. — Luka, can you come here, please? Голос Дэниэля прозвучал негромко, но в нём было что-то такое, что невозможно было проигнорировать. Лука вздрогнул, будто его окликнули не по имени, а выдернули изнутри. Он медленно поднял взгляд. Дэниэль стоял у кровати Сергея, склонившись над ним. Одна рука лежала на одеяле, вторая — чуть приподнята, словно он хотел что-то показать или предупредить. Валентин был рядом, напряжённый, с застывшим лицом врача, который слишком хорошо понимает, насколько хрупка жизнь под его пальцами. Лука сглотнул. — Yes of course, — ответил он машинально. Слова вышли автоматически, без участия сознания. Тело подчинилось раньше, чем мысль успела что-то возразить. Он встал и на секунду Лука замер. Всего на долю секунды. Он машинально сжал пальцы. — Лука? — снова окликнул Дэниэль, уже тише, с ноткой беспокойства. — Ты в парятке? Лука моргнул. Один раз. Второй. Комната снова обрела резкость: кровать, бледное лицо Сергея, Валентин с напряжённой складкой между бровей, Влад, раскачивающийся на стуле в углу и тихо, хрипло бормочущий что-то про темноту. — Да, — выдохнул Лука и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Да. Всё нормально. Ложь легла на язык слишком легко. Он подошёл ближе, но ощущение не отпускало. Оно шло за ним, цеплялось за спину, дышало в затылок. Лука чувствовал себя так, будто что-то уже произошло, но его сознание отказалось это зафиксировать. Или наоборот — будто что-то вот-вот произойдёт. — Мы должны сменить повязку, — сказал Валентин, не глядя на Луку. — Давление падает. Если он не очнётся в ближайшее время… Он не договорил. Лука кивнул. Профессионально. Холодно. Как будто всё ещё был врачом, а не человеком, который секунду назад смотрел на пустой стол и чувствовал, как прошлое тянет его за горло. Но прежде чем наклониться к Сергею, Лука ещё раз бросил взгляд назад. Стол стоял там же. Пустой. И в этой пустоте было слишком много смысла. *** Здание радиостанции выглядело так, будто его выдернули из чужой реальности и воткнули в эту — неаккуратно, с треском, с надорванными краями времени. Серый бетон, облупившаяся краска, криво прибитая табличка с выцветшими буквами. Над входом — антенна, торчащая, как ржавая игла, в мутное, низкое небо девяностых. Воздух был другим. Не тем, что в городке. Здесь он пах выхлопами, мокрым асфальтом, дешёвым табаком и холодным металлом. Здесь не было постоянного ощущения, что кто-то смотрит. Не было леса, который дышит. Не было ночи, которая ждёт. И всё равно Лариса чувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она стояла у входа, сжимая ремешок старой сумки так сильно, что кожа скрипела. Сердце билось не быстро — гулко, тяжело, будто каждый удар отдавался в костях. На секунду ей показалось, что если она сейчас войдёт, то что-то окончательно сломается. Или наоборот — что-то проснётся. Она подняла голову. Стёкла в окнах отражали её искаженную фигуру: слишком худую, слишком напряжённую. Серебристо-голубые волосы выбивались из-под ленты, глаза казались глубже, чем должны быть. Под ними — тени, не от усталости. От знания. Ты уже не отсюда, — мелькнула мысль. — Ты принесла это с собой. Лариса глубоко вдохнула. Грудь болезненно сжалась, словно лёгкие не хотели принимать этот воздух. Он был чужой. Слишком простой. Слишком настоящий. Без намёка на символы, знаки, предостережения. — Это должно помочь, — прошептала она, почти не разжимая губ. Голос прозвучал хрипло, будто давно не использовался. Словно она говорила не в пространство, а кому-то, кто мог услышать. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором — вспышки: перевёрнутый перечёркнутый треугольник, вырезанный на дереве; тени между домами; лица тех, кто остался там. Сергей. Лука. Евгений. Дэниэль. Валентин. Настя. Лев. Татьяна. Виталий. — с болью в глазах и рукой на животе. Городок, который не отпускал. — Мне нужно вызволить остальных, — сказала Лариса уже твёрже. Слова были якорем. Заклинанием. Приказом самой себе. Она открыла глаза — и в этот момент ей показалось, что стекло входной двери дрогнуло, словно отражение в нём запоздало на долю секунды. Будто там, по ту сторону, стояла не она одна. Лариса резко обернулась. Улица была пустой. Проехала старая «девятка», из открытого окна гремела музыка. Где-то хлопнула дверь. Обычная жизнь. Девяностые — шумные, грубые, живые. И всё же… Внутри, под рёбрами, шевельнулось тревожное, липкое ощущение: городок знает. Он знает, что она здесь. Он знает, куда она пришла. И ему это не нравится. Лариса шагнула к двери и положила ладонь на холодную ручку. Металл обжёг кожу. — Если вы слышите… — прошептала она, сама не зная, кому именно. — Держитесь. Ручка повернулась с сухим щелчком. И в тот миг, когда дверь начала открываться, антенна на крыше тихо заскрипела, словно что-то невидимое наклонилось ближе — слушать. Дверь за её спиной закрылась с глухим, тяжёлым звуком — не хлопком, а окончанием, будто точка, поставленная в конце прежней жизни. Лариса вздрогнула, но не обернулась. Почему-то ей казалось: если оглянётся сейчас, увидит не улицу, а что-то иное. Лес. Тень. Символ. Она осталась стоять на месте, позволяя глазам привыкнуть. Внутри было полутемно. Свет — жёлтый, усталый, как будто лампы здесь давно смирились со своей бесполезностью. Он не разгонял тьму, а лишь делал её видимой. Пыль висела в воздухе, медленно крутилась, словно время здесь тоже вращалось лениво и нехотя. Коридор тянулся вперёд, узкий, с облупившимися стенами. На них — плакаты, пожелтевшие от возраста: «Голос правды — в эфире», «Новости каждый час». Лица на фотографиях были серьёзными, застывшими, с выражением уверенности, которой Лариса больше не верила. Она поймала себя на мысли, что эти люди выглядели слишком живыми для места, где слова давно стали оружием или ложью. Пол под ногами скрипнул. Она вздрогнула снова. Этот звук — резкий, сухой — неожиданно напомнил ей шаги в ночном городке. Там тоже всё начиналось со скрипа. С тихого предупреждения, которое никто не хотел услышать. Лариса медленно пошла вперёд. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце билось так громко, что ей казалось — его услышат. Хотя вокруг не было ни души. Или, по крайней мере, не должно было быть. Она оглядывалась. Двери по обе стороны коридора были приоткрыты. Из одной тянуло запахом холодного кофе и бумаги. Из другой — старым табаком и чем-то кислым, неприятным. В третьей комнате, за мутным стеклом, стоял микрофон. Чёрный, массивный, с металлической сеткой, похожей на решётку. Лариса остановилась напротив него. На секунду ей показалось, что микрофон наклонён чуть не так, как должен. Будто его недавно поворачивали. Будто он ждал. — Это просто вещь, — прошептала она, но голос прозвучал неубедительно. В отражении стекла она увидела своё лицо — и на мгновение оно показалось ей чужим. Глаза смотрели слишком пристально, слишком осмысленно. Как у человека, который видел то, о чём нельзя рассказывать вслух. Она отвела взгляд. Где-то глубже в здании послышались голоса. Приглушённые, обычные. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Жизнь шла своим чередом — и от этого становилось только страшнее. Лариса чувствовала себя инородным телом, занесённым сюда из кошмара, который никто вокруг не видел. Она прошла дальше, касаясь стен кончиками пальцев. Шершавая краска осыпалась под ногтями. Реальность была слишком тактильной. Слишком плотной. И всё же… Где-то глубоко внутри, под страхом и болью, под воспоминаниями о криках и ночи, росло другое чувство. Неуверенное. Осторожное. Надежда. Если здесь есть голос — значит, его можно услышать. Если есть эфир — значит, туда можно бросить крик. Даже если он дойдёт не до людей. Лариса остановилась у стойки администратора. Пусто. Лишь телефон с закрученным шнуром и блокнот с неровными записями. Она наклонилась, прочитала первое, что попалось на глаза — и резко выпрямилась. На краю страницы, среди обычных пометок, был нацарапан символ. Перевёрнутый перечёркнутый треугольник. Быть может ей просто мерещится? Лариса почувствовала, как по спине медленно, мучительно ползёт холод. — Значит вы уже здесь, — прошептала она. — Я так понимаю… вы ко мне? Голос прозвучал не сразу громко — он словно прорезал пространство, как лезвие, медленно, с нажимом. Не вопрос — утверждение. В нём не было удивления, только настороженность и холодная, выученная готовность к любому исходу. Лариса вздрогнула и медленно обернулась. Девушка стояла в проёме одной из дверей, опираясь плечом о косяк, будто это место принадлежало ей по праву. Свет из комнаты падал на неё под углом, разрезая фигуру на тень и яркость, и из-за этого она казалась нереальной, словно вышла не из кабинета, а из сна, в котором всё слишком контрастно. Первое, что бросалось в глаза, — волосы. Ядовито-зелёные, будто подсвеченные изнутри, и синяя полоса справа, как след удара или шрама. Они небрежно спадали на плечи, но в этой небрежности чувствовался вызов. Будто девушка сознательно выбирала выглядеть так, чтобы на неё смотрели — и боялись смотреть слишком долго. Её глаза… Лариса непроизвольно задержала дыхание. Склеры были чёрными. Не тёмными — именно чёрными, поглощающими свет. Радужка почти терялась в этом мраке, и создавалось жуткое ощущение, будто смотришь не в глаза человека, а в провал, в пустоту, из которой кто-то смотрит в ответ. На ней была чёрная нижняя рубашка, плотно облегающая тело, с застёгнутым на пуговицы рисунком черепа — не мультяшным, а резким, анатомически точным, с пустыми глазницами, словно насмешка над самим понятием «эфир» и «живой голос». Чёрные шорты, белые носки, чёрные кроссовки — всё практично, резко, без попытки понравиться. На левой руке — серебряное кольцо. Потёртое. Старое. Такое носят не ради украшения, а ради значения. Лариса отметила пирсинг почти автоматически, будто цепляясь за детали, чтобы не утонуть в ощущении нереальности. Уши — два кольца-спирали, датчик слуха, орбитальное кольцо. Нос — прокол моста и кольцо перегородки. Губы — «укусы змеи», аккуратные кольца, холодно поблёскивающие в свете лампы. Девушка выглядела так, будто её невозможно сломать. Или будто она уже была сломана — и пережила это. — Я, — Лариса прочистила горло. Голос предательски дрогнул. — Мне сказали, что здесь можно выйти в эфир. Девушка чуть прищурилась. Этот жест был почти незаметен, но Лариса почувствовала его кожей — как сканирование. Как проверку. — Сказали, — повторила она медленно. — Интересно. Обычно сюда просто так не приходят. Она оттолкнулась от косяка и сделала шаг вперёд. Один. Точный. Уверенный. Пол под её ногами не скрипнул — будто здание узнавало её и молчало. — У вас вид, — девушка замялась на долю секунды, подбирая слово, — как у человека, который не за новостями. Лариса сжала пальцы. Сердце билось где-то в горле. — Я несу информацию, — сказала она наконец. — О месте, которого не существует. Но люди там есть. И они умирают. На мгновение — всего на мгновение — выражение лица девушки изменилось. Не страх. Не удивление. Интерес. — Вы знаете, — произнесла она тихо, — сколько сумасшедших здесь было? С заговорами, порталами, «живыми городами», проклятиями? Она подошла ближе. Теперь между ними оставалось меньше метра. Чёрные склеры глаз смотрели прямо, без мигания. — Если это шутка — плохое место вы выбрали. А если бред — тем более. Лариса выдержала взгляд. С трудом. Очень большим трудом. — А если правда? — спросила она. — Если я была там. Если я вышла. А остальные — нет. Лампы на секунду стали ярче — и Лариса увидела, как по шее девушки пробежала едва заметная дрожь. — Продолжайте, — сказала та после паузы. — Но учтите. Она наклонила голову, и синяя полоса волос скользнула по щеке. — Если вы врёте — я первая вас выкину отсюда. — А если нет… Она улыбнулась. Улыбка была кривой, без радости. — Тогда нам обеим будет очень больно. Лариса медленно кивнула. — Боль — это цена, — ответила она. — Я её уже заплатила. — Тогда проходите. Слова были произнесены спокойно, почти буднично, но в них слышался скрытый нажим — как щелчок замка, который закрывается уже за тобой. Девушка развернулась первой, не дожидаясь ответа, и пошла по коридору, уверенно, будто вела не гостью, а доказательство, которое ещё предстоит разобрать по косточкам. Лариса шагнула следом. Коридор оказался длиннее, чем казался с первого взгляда. Потолочные лампы гудели, свет пульсировал, словно здание дышало — медленно, тяжело. Пахло пылью, горячим металлом и чем-то старым, застоявшимся, как в помещениях, где слишком долго говорят в микрофоны и слишком редко верят в то, что произносят. Кабинет находился в конце. Дверь — тяжёлая, с мутным стеклом. Когда девушка толкнула её плечом, петли протянули низкий, жалобный скрип, будто предупреждение. Внутри было тесно. Стол, заваленный бумагами. Старый микрофон на гибкой ножке — поцарапанный, видавший слишком много голосов. Магнитофон с кассетой уже внутри. Пепельница, несмотря на запреты. Окно, занавешенное плотной тканью, из-за чего в комнате царил полумрак, нарушаемый лишь жёлтым светом настольной лампы. — Садитесь, — бросила девушка, указывая на стул напротив стола. — Я включу запись. Для начала — без эфира. Проверим, что вы принесли. Щелчок. Лёгкий треск. Лента пошла. — Назовите себя, — сказала она, уже садясь и придвигая микрофон ближе. — И говорите медленно. Если начнёте задыхаться — остановлю. Лариса села. Стул скрипнул под ней, как живой. Она положила руки на колени. Пальцы дрожали — не от страха даже, а от напряжения, которое держало её с того самого момента, как она снова увидела этот мир. — Меня зовут Лариса Чернова, — начала она. Голос сначала был тихим, хриплым, будто ей приходилось вытаскивать слова изнутри себя крюком. — Я не знаю, как правильно назвать то место, откуда я пришла. У него нет названия. Мы называли его просто — городок. Она замолчала на секунду, словно прислушиваясь не к себе — к чему-то другому. — Он появляется на дороге. Не всегда. Не для всех. Ты можешь ехать куда угодно — домой, к семье, к любовнику, к врачу — и вдруг… дорога меняется. Петля. Поворот, которого не было. И ты въезжаешь туда. Девушка напротив не перебивала. Только смотрела. Чёрные глаза не моргали. — Сначала кажется, что это просто маленький городок, — продолжала Лариса. — Несколько домов. Лес вокруг. Улицы, которые выглядят знакомыми… слишком знакомыми. Как будто собраны из обрывков памяти. Но выйти нельзя. Дорога всегда возвращает обратно. Пешком, на машине — неважно. Она сжала пальцы сильнее. — Днём мы живём. Пытаемся. Строим правила, распорядок, делаем вид, что всё под контролем. А ночью… Лариса замолчала. Воздух в кабинете словно стал гуще. — …ночью приходят они. — Кто? — наконец спросила девушка, впервые нарушив тишину. — Посетители, — выдохнула Лариса. — Монстры. Люди, которые не люди. Они выглядят почти нормально. Говорят вежливо. Улыбаются. Стучат в двери и просят впустить их. Если ты один — они чувствуют это. Если врёшь — они знают. Если откроешь… Она резко вдохнула, будто вспомнила слишком конкретно. — Они убивают. Медленно. С удовольствием. И каждый раз по-разному. Как будто изучают страх. Щелчок ручки. Девушка сделала пометку, не отрывая взгляда. — Там есть символы, — продолжала Лариса, всё больше погружаясь. — Они везде. Перевёрнутый перечёркнутый треугольник. На стенах. На земле. На телах. Он появляется даже там, где его не рисовали. Как знак, что город смотрит. Её голос начал крепнуть — не потому, что стало легче, а потому что назад дороги уже не было. — Люди сходят с ума. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Другие начинает верить, что это испытание. Кто-то — что это ад. А остальные — что это сон. Один мужчина застрелил людей, потому что решил, что если умрёт во сне — проснётся дома. Она посмотрела прямо в чёрные глаза напротив. — Он ошибся. В кабинете стало слышно, как работает магнитофон. Лента тянулась, фиксируя каждое слово. — Там даже бесплодная женщина смогла забеременеть, — сказала Лариса тише. — Однако беременность неправильная. Татьяна. Она забеременела там. И ребёнок… он не просто ребёнок. Город его хочет. К тому же есть некая сущность. Она манипулирует. Шепчет. Ломает людей изнутри. Она убедила одного из нас предать остальных. Девушка напротив наконец откинулась на спинку стула. — Каким образом вы вышли? — спросила она. Лариса усмехнулась. Горько. — В лесу я наткнулась на дерево, — сказала она. — В нём была дыра. Войдя в неё, очутилась в маяке. Затем меня схватил высокий, худощавый мужчина и выбросил вниз, словно я была мусором. Улыбка его была, как разрез. Она наклонилась ближе к микрофону. — И я поняла: если я не уйду и не расскажу — они останутся там навсегда. Или станут частью города. Тишина повисла снова. — Это ещё не всё, — добавила Лариса. — Я видела, как город двигается. Как он меняет ночь и день. Как он подсовывает людям надежду, а потом забирает её с мясом. И сейчас там рождается что-то, что может либо разрушить всё — либо закрепить это место навсегда. Она замолчала. Руки дрожали уже открыто. — Поэтому я здесь, — закончила она. — Мне нужен эфир. Мне нужно, чтобы кто-то услышал. Чтобы это место перестало быть тайной. Девушка долго молчала. Очень долго. Потом медленно протянула руку и прибавила громкость микрофона. — Можете рассказать о тех, кто находится в этом городке? Вопрос прозвучал ровно, профессионально — так спрашивают о погоде или дорожной обстановке. Но Лариса вздрогнула, словно ей предложили поимённо вскрыть могилы. Она медленно вдохнула. Выдох вышел рваным. — Если я начну, — сказала она тихо, — остановить меня будет сложно. Потому что они для меня уже не просто имена. Они — раны. Девушка кивнула и чуть подалась вперёд, придвигая микрофон. — Говорите. По очереди. Лариса закрыла глаза на секунду — и открыла уже другими. — Сергей, — она усмехнулась одними губами. — Это человек, который всегда казался сильнее, чем был на самом деле. Высокий, худой, с этими длинными руками, будто он всегда готов кого-то удержать или оттолкнуть. Он много пьёт. Говорит много. Спорит. Особенно когда чувствует, что его пытаются загнать в угол. Она провела ладонью по лбу. — Он рациональный. До жестокости рациональный. Даже когда все вокруг кричат: “Это монстр!”, Сергей будет спрашивать: “А доказательства где?” И при этом… он сломан. Внутри у него вина, которая не заживает. Он считает себя плохим человеком. И, возможно, не без оснований. Девушка что-то записывала в блокнот. — Настя — ребёнок, которого слишком рано заставили быть взрослой, — голос Ларисы стал жёстче. — Четырнадцать лет. Рыжие волосы, красные глаза, агрессия. Она рычит на всех, потому что иначе — заплачет. Лариса сжала пальцы. — Она не доверяет никому. Угрожает первой. Но это не жестокость — это броня. Город особенно любит таких. Ломать тех, кто ещё не сформировался… проще. — Она выживет? — тихо спросила девушка. — Если не потеряет себя, — ответила Лариса. — А город очень старается. — Ясно, продолжайте. — Лев, — медленно сказала Лариса. — Это человек, который решил, что станет судьёй. Линчеватель. Он верит, что страх — инструмент. Что если быть страшнее монстров, они отступят. Она посмотрела прямо в глаза собеседнице. — Он жесток. Иногда пугающе. Он может пытать. Может убить. И при этом он любит. По-настоящему. Болезненно. Так, что готов рвать мир зубами ради одного человека. — Он опасен? — спросили её. — Да, — без колебаний. — Но иногда именно такие и держат остальных в живых. — Вы говорили о том, что он кого-то любит. Кто она? Голос Ларисы сорвался. — Татьяна, — она сглотнула. — Это женщина, которую город выбрал. Вдова. Сломанная, но не пустая. В ней столько боли, что она будто светится для этих мест. Она вытерла глаза, даже не заметив слёз. — Она беременна. И эта беременность… неправильная. Но всё равно держится. Ради жизни внутри неё. Лариса сделала паузу, будто имя, что она должна была произности, было одновременно и важным, и причиняющая невероятную боль. — Виталий — теоретик. Интеллектуал. Он верит, что если объяснить кошмар — он станет безопаснее. Он строит схемы, гипотезы, цепляется за логику, как утопающий за доску. Лариса усмехнулась. — Иногда он раздражает. Иногда смешон. Порой и мил. Но он нужен. Потому что когда все сходят с ума — он продолжает думать. Даже если думает неправильно. Журналистка снова что-то писала в блокноте, кивая Ларисе. — Валентин — хирург. Был хирургом, — поправилась она. — Сейчас у него нет кистей рук. И это медленная пытка для него. Он живёт чувством вины. Он добрый. Честный. Слишком честный для этого места. Она опустила голос. — Он всё ещё пытается спасать. Даже когда не может. Единственное, ради чего он живет, так это ради нас и того, кого он обучает. Лариса глубоко вздохнула. —Лука, — Лариса задумалась. — Это человек, который борется за каждого. И город это чувствует. Он подсовывает ему выборы, от которых хочется выть. Она посмотрела на стол, будто видела там таблетки. — Лука устал. Он сломлен. И если он сорвётся — это будет не просто личная трагедия. Это будет победа города. — Есть те, кто вызывал у вас опасение? Помимо Льва? — спросила девушка. Тут Лариса усмехнулась — нервно, криво. — Тимофей — это хаос, который улыбается. Он говорит неуместные вещи. Шутит там, где нужно молчать. Его юмор — как нож, которым он ковыряется в чужих ранах. Девушка подняла бровь. — И он опасен. — Да, — кивнула Лариса. — Он способен на чудовищные вещи. Но он полезен. Потому что он не боится смотреть туда, куда другие отворачиваются. И иногда именно он вытаскивает правду — самым грязным способом. Последнее имя повисло, как приговор. — Влад сломан, — сказала Лариса глухо. — Смерть его девушки стала потрясением. Он до сих пор не может смириться с её смертью. Как Таня когда-то. Лариса замолчала. Магнитофон щёлкнул, перематывая ленту. — Это все? — тихо спросила девушка. Лариса подняла глаза. В них было что-то тёмное, тревожное. — Нет, — сказала она. — Это только те, кто ещё жив. — Понятно, — сказала девушка. Пауза была слишком выверенной. Профессиональной. Опасной. Лариса почувствовала это сразу — как ощущают сквозняк кожей, ещё до того как шевельнётся штора. — На самом деле, — продолжила журналистка, сцепив пальцы, — я бы хотела ещё узнать от вас кое-что. Вы, как я знаю, часто работали на телевидении. Вот оно. Лариса напряглась так, будто кто-то дёрнул внутри неё туго натянутую струну. В груди что-то глухо щёлкнуло — старый замок, который она много лет не открывала даже мысленно. Телевидение. Прошлое. Она до городка. Она медленно подняла взгляд. В этот момент комната будто сузилась. Стены кабинета стали ближе, потолок — ниже, а воздух — гуще. Она знала, что именно сейчас последует. Экстрасенс. Мошенница.Шарлатанка. Та, что брала деньги у отчаявшихся. Когда-то — да. И — нет, она тогда не сожалела. Тогда она была другой. Тогда она умела смотреть людям в глаза и говорить им именно то, что они хотели услышать. Умела читать не судьбы — страхи. Умела нажимать туда, где болело сильнее всего. Потерянные дети. Умершие мужья. Болезни. Проклятия. Родовые грехи. Она не верила ни во что из этого. Именно поэтому у неё так хорошо получалось. Лариса выдохнула — медленно, почти неслышно. — Я вижу, — сказала журналистка, и в её голосе появилась сталь, — вы понимаете, о чём я. — Понимаю, — ответила Лариса. Голос у неё был ровный, но внутри всё скребло, будто когтями по кости. — Вы хотите поговорить о той моей работе. Девушка наклонилась вперёд. Чёрные склеры её глаз делали взгляд почти нечеловеческим, и это почему-то особенно раздражало. — Я хочу понять, — сказала она, подчёркивая каждое слово, — не используете ли вы сейчас ту же схему. Трагедия. Пропавшие без вести. Таинственный город. Монстры. Очень удобный набор для громкой истории. Лариса почувствовала, как в ней поднимается злость. Не истеричная — холодная, тяжёлая. — Вы думаете, — медленно произнесла она, — что я пришла сюда за популярностью? — Я думаю, — резко ответила журналистка, — что вы уже были на телевидении. Что вы умеете говорить. Знаете, как работает страх. И что сейчас вы рассказываете историю, где вы — единственная, кто вернулся. Она усмехнулась. — Очень выгодная позиция, не находите? Слова ударили точно. Не по фактам — по намерению. Лариса на секунду сжала челюсти. Потом расслабила. — Знаете, — сказала она тихо, — вы правы в одном. Я действительно умела зарабатывать на страхе. И да, — она посмотрела прямо в глаза девушке, — я не сожалела. Журналистка приподняла бровь, будто поймала добычу. — Вот как. — Тогда, — продолжила Лариса, и в её голосе появилось что-то тёмное, вязкое, — я не верила ни в проклятия, ни в духов, ни в другие миры. Я верила только в людей. В их слабость. В их желание, чтобы кто-то сказал: «Это не твоя вина. Это судьба». Она наклонилась вперёд, почти зеркально повторяя позу журналистки. — А теперь я верю, — сказала она. — Потому что я была там. И там у меня проявились реальные способности. — Или потому что теперь это выгоднее? — резко перебила девушка. В комнате повисла тишина. Опасная. Лариса вдруг улыбнулась. Но это была не та улыбка, что когда-то приносила ей деньги. Эта улыбка была усталой. Почти мёртвой. — Если бы вы видели, — произнесла она медленно, — как человек кричит, когда с него сдирают кожу заживо. Если бы вы держали женщину, у которой внутри растёт ребёнок. Если бы вы слышали, как город дышит ночью… Она замолчала. — Вы бы не говорили о популярности. Журналистка тоже молчала. Но в её взгляде всё ещё была агрессия. Недоверие. Желание разоблачить. — Вы используете имена пропавших людей, — сказала она жёстко. — Это факт. — Я пытаюсь их спасти, — ответила Лариса так же жёстко. — Это тоже факт. Пауза. — А вы, — добавила она, — решаете, кто из нас чудовище. Я — та, что когда-то обманывала. Или вы — та, что сейчас предпочитает не верить, потому что так безопаснее. Тишина стала звенящей. И в этот момент стало ясно: это интервью — не просто разговор. Это — допрос. Или предупреждение. — Вы забыли, что сделали, прежде чем пропасть? Вопрос прозвучал почти буднично. Слишком спокойно. Так спрашивают о погоде или о том, пила ли ты сегодня кофе. И именно поэтому он ударил сильнее любого крика. Лариса вздрогнула — не телом, нет. Внутри. Там, где она годами складывала воспоминания, как острые осколки, завёрнутые в тряпки, чтобы не порезаться. — Я… — начала она. И замолчала. Журналистка не дала ей времени. Она наклонилась вперёд, локти упёрлись в стол, серебряное кольцо тихо звякнуло о поверхность, как маленький колокол приговорa. — Вы бежали от полиции, — сказала она отчётливо, почти с удовольствием. — Вас обвиняли в мошенничестве. Слова легли тяжело. Не как обвинение — как констатация. Как медицинский диагноз, который уже не оспоришь. Лариса медленно опустила взгляд. Пальцы на коленях дрогнули, сжались, ногти впились в ткань юбки. — Это правда, — выдохнула она. И вместе с этим признанием что-то внутри неё надломилось окончательно. Комната будто растворилась. Стены кабинета отступили, свет лампы померк, и вместо аккуратного офиса перед глазами всплыло другое. Дорога. — Я скрывалась, — сказала Лариса уже тише, как будто говорила не журналистке, а самой себе. — Я ездила. Без цели. Из города в город. Я не спала по двое суток. Мне казалось, если я остановлюсь — меня догонят. Она сглотнула. — Меня обвиняли не без причины. Я действительно брала деньги. Я действительно врала. И когда за мной пришли… я испугалась не тюрьмы. Я испугалась, что всё это станет настоящим. Что люди, которых я обманывала, вдруг поймут, что я — пустота. Журналистка не перебивала. Но её взгляд стал ещё жёстче. — И вы сбежали, — сказала она. — Да, — кивнула Лариса. — Я села в машину. Просто поехала. Без плана, вещей, будущего. Её голос дрогнул. — И потом дорога стала другой. Она подняла глаза. В них было что-то странное — не оправдание, не мольба. Страх, смешанный с ужасом узнавания. — Асфальт был слишком ровный. Лес — слишком плотный. Знаки повторялись. Я ехала по кругу, но не понимала этого. Радио трещало. Часы остановились. А потом, — она на секунду замолчала, — потом я увидела город. — Тот самый? — сухо уточнила журналистка. — Да. Слово повисло между ними, как приговор. — Я не попала туда, — продолжила Лариса. — Я туда въехала. Сама. Как будто он ждал. Как будто дорога вела только туда. Журналистка откинулась назад, скрестив руки. — Удобно, — сказала она холодно. — Очень удобно. Бегство от закона. Исчезновение. А потом — мистический город, где вы становитесь свидетельницей ужаса. Почти искупление. Я даже почти поверила. Лариса резко подняла голову. — Вы думаете, — сказала она с внезапной яростью, — что я выбрала это? Её голос сорвался. В нём было слишком много боли, чтобы она звучала красиво. — Вы думаете, я хотела видеть, как люди сходят с ума? Как ночами приходят твари, которые улыбаются человеческими улыбками? Как дети перестают быть детьми? Вы думаете, я хотела там остаться?! Она встала. Стул скрипнул, отъехал назад. В комнате будто стало холоднее. — Этот город, — прошептала Лариса, — не наказывает. Он использует. Он берёт тех, кто уже бежит. Кто уже сломан. Кто уже виноват. Она посмотрела прямо на журналистку. — Да. Я была мошенницей. Да. Я бежала от полиции. И да — именно поэтому я туда попала. Пауза затянулась. — Но если вы думаете, что это делает мою историю ложью… — она медленно покачала головой, — значит, вы просто ещё не понимаете, как он выбирает. Магнитофон тихо щёлкнул. Лента продолжала крутиться. — Вы думаете, что я поверю в этот бред? Голос журналистки сорвался с холодной вежливости и стал резким, почти металлическим. В нём больше не было профессионального интереса — только раздражение и тщательно скрываемое презрение. Она резко подалась вперёд, пальцы с пирсингами впились в край стола, ногти царапнули лакированную поверхность. — Пока ваша шайка пользовалась горем людей, — продолжила она, уже не скрывая злости, — вы не испытывали никакого чувства вины. Ни капли. А теперь, значит, магическим образом исправились? Она усмехнулась — коротко, зло. — И, конечно же, именно там, — журналистка подчеркнула слово, — у вас вдруг проявились настоящие способности. Не здесь. Не раньше. А в каком-то проклятом городке, куда, как по заказу, невозможно добраться и откуда невозможно выбраться. Плечи Ларисы были напряжены, спина — прямая, будто она держала на себе невидимый груз. Лицо побледнело, но глаза не отводили взгляда. — Не ищите тут дураков! — почти выкрикнула журналистка. — Я вас уже разоблачила. Последние слова она произнесла с откровенным удовольствием, как будто ставила жирную точку. Как будто этим предложением можно было стереть чужой ад. В комнате повисла тишина. Лариса медленно выдохнула. Очень медленно. Так, будто боялась, что если выдохнет резко — что-то внутри неё рассыплется окончательно. — Вы правы, — сказала она наконец. Журналистка на мгновение растерялась. — Что? — переспросила она. — Вы правы, — повторила Лариса. — Тогда я не чувствовала вины. Её голос был тихим, но в нём появилась странная, пугающая твёрдость. — Я умела красиво говорить. Я знала, какие слова люди хотят услышать. Я знала, куда нажать, чтобы человек заплакал, а потом — достал кошелёк. И мне было всё равно. Она сделала шаг вперёд. Не агрессивно — наоборот, почти спокойно. Но журналистка невольно откинулась назад. — Я не пришла сюда, чтобы оправдываться, — продолжила Лариса. — И уж точно не для того, чтобы вы мне поверили. — Тогда зачем? — спросила журналистка. — Ради славы? Ради очередного шоу? Лариса усмехнулась. Но в этой улыбке не было ни капли радости. — Ради них. — Ради кого? — с насмешкой уточнила та. — Тех, кто остался там, — сказала Лариса и впервые в её голосе прозвучал настоящий страх. — Вы думаете, я говорю это, потому что мне нужно прощение? Нет. Мне нужно, чтобы кто-то начал искать. Чтобы кто-то услышал. Она наклонилась ближе, понизив голос почти до шёпота. — Вы можете называть это бредом. Можете назвать меня мошенницей. Вы даже будете правы. Но если вы ошибаетесь хотя бы в одном, — она подняла глаза, и в них было что-то тревожаще искреннее, — то люди там умрут. Все. Журналистка фыркнула. — Запугивание? Серьёзно? — Предупреждение, — тихо ответила Лариса. Пауза растянулась. За окном пронёсся порыв ветра, стекло тихо задрожало. Ларисе на секунду показалось, что она снова слышит тот самый звук — далёкий, глухой, как будто лес медленно дышит. — Знаете, — сказала она уже спокойнее, — самое страшное не то, что вы мне не верите. Самое страшное — что он не нуждается в вашей вере. — Кто “он”? — холодно спросила журналистка. Лариса посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Город. — Достаточно. Мне этих бредней. Журналистка выпрямилась, нажала кнопку на диктофоне — щелчок прозвучал почти выстрелом — и холодно посмотрела на Ларису снизу вверх, как на объект, уже переведённый в разряд «дело закрыто». — Я уже вызвала полицию. Эти слова она произнесла спокойно. Так говорят люди, которые уверены, что реальность на их стороне, а всё остальное — шум, ложь, истерия. Лариса замерла. Секунду — ничего. Потом — медленный вдох, который будто не дошёл до лёгких. Лариса почувствовала это сразу: знакомое давление за глазами, неприятный холод в позвоночнике. То самое чувство, которое появлялось там, в городке, за мгновение до беды. — Полицию? — тихо переспросила она. — Да, — отрезала журналистка. — Вам уже приходилось бегать. На этот раз — не выйдет. В её голосе была уверенность человека, который искренне считает себя правым. Который не сомневается ни секунды. Лариса сделала шаг назад. Потом ещё один. Пальцы её непроизвольно сжались в кулаки — ногти впились в ладони, будто она пыталась удержать себя здесь, в этом времени, в этом мире. — Вы не понимаете, — начала она. — Я понимаю ровно столько, сколько нужно, — перебила журналистка. — Вы опасны. Для себя и дрдругих. Вы уже достаточно наговорили. Где-то в коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Чужие. Реальные. Лариса закрыла глаза. Перед ними на мгновение вспыхнули лица: Сергей — осунувшийся, с потухшими глазами. Настя — злая, напуганная, слишком рано повзрослевшая. Лев — с этой своей яростью, за которой всегда прятался страх потерять. Татьяна — бледная, потная, кричащая от боли в тёмной комнате. И город. Всегда — город. — Когда они придут, — сказала Лариса очень тихо, не открывая глаз, — вам покажется, что вы поступили правильно. — Мне и сейчас так кажется, — сухо ответила журналистка. Лариса открыла глаза и посмотрела прямо на неё. В этом взгляде больше не было просьбы. Только усталость и что-то похожее на прощание. — Тогда запомните одно, — произнесла она. — Когда исчезнут новые люди. Когда появятся странные сообщения. Когда вы услышите одинаковые истории от тех, кто не мог договориться между собой… Не ищите меня. Журналистка скривилась. — Уведите её, — бросила она кому-то за дверью. Ручка двери дёрнулась. *** Татьяна кричала. Крик вырывался из неё не сразу — сначала он рождался где-то глубоко, под рёбрами, под самой кожей, где страх и боль сплелись в один сгусток. Потом поднимался, ломая дыхание, разрывая горло, и уже только после этого — выходил наружу, превращаясь в хриплый, животный звук. — А-а-а! — голос сорвался, превратился в сдавленный стон. — Господи, пожалуйста! Она судорожно вцепилась пальцами в край кровати. Металл был холодным, скользким от её пота. Руки дрожали так, что ногти стучали по железу, словно кто-то отбивал рваный, безумный ритм. Тело больше не слушалось. Оно жило своей собственной жизнью — сокращалось, выгибалось, сводило её судорогами, будто пыталось разорвать изнутри. Каждая новая волна боли накатывала внезапно, без предупреждения, как удар по голове. — Нет! Нет, не сейчас, — прошептала Татьяна, захлёбываясь воздухом. — Я не могу, я не выдержу… Живот был тяжёлым. Не просто тяжёлым — чужим. Давление внутри усиливалось, будто что-то медленно, неумолимо продвигалось, вытесняя всё остальное: мысли, надежду, саму её личность. Она чувствовала, как пот стекает по вискам, по шее, по спине. Одежда прилипла к телу. Сердце билось так быстро, что казалось — сейчас вырвется наружу. — Лев, — сорвалось с губ. — Пожалуйста, где ты? Ответом была тишина. И она. Женщина стояла в стороне — неподвижная, вытянутая, словно нарисованная слишком тонкой линией. Красные глаза не моргали. Совсем. Она не помогала. Не говорила, не утешала. Просто смотрела. Её взгляд был внимательным, цепким, почти деловым — как у человека, ожидающего результата долгого эксперимента. Руки висели вдоль тела, пальцы слегка согнуты, ногти белели. Татьяна почувствовала это. Этот взгляд. Он давил сильнее боли. — Не смотри, — выдохнула она, задыхаясь. — Пожалуйста, не смотри! Очередная волна накрыла её полностью. Она вскрикнула, выгнулась, тело само толкнулось вперёд, будто подчиняясь приказу, отданному не ею. Боль стала острой, жгучей, разрывающей — не в одном месте, а везде сразу. — А-а-а! — крик сорвался, превратился в рыдание. — Я чувствую, я чувствую, как что-то выходит! Она не видела. Не могла увидеть. Но чувствовала — слишком отчётливо, слишком реально. Женщина сделала шаг ближе. Шаг был бесшумным. Она наклонила голову, словно прислушиваясь не к звукам, а к самому процессу — к тому, что происходило внутри Татьяны. Её усмешка стала шире, едва заметно, почти ласково. — Тише, — сказала она наконец. Голос был ровным, сухим, без эмоций. — Не мешай телу делать то, для чего оно сейчас существует. — Убирайся, — прошептала Татьяна сквозь слёзы и боль. — Убирайся от меня! Женщина не ответила. Она просто смотрела. И пока боль снова собиралась внутри, готовясь ударить с новой, ещё более беспощадной силой, Татьяна вдруг поняла самое страшное: эта женщина никуда не уйдёт. Она будет здесь. До конца. Лес разрывался под ногами. Ветки хлестали по лицу, корни норовили схватить за щиколотки, воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным гнилью и чем-то ещё — сладковато-металлическим, как будто сама земля знала, зачем они сюда бегут. Лев шёл впереди. Не оглядывался. Не сбавлял шаг. Его дыхание было рваным, резким, но он гнал себя дальше, будто если остановится хотя бы на секунду — мир сложится пополам. Сердце стучало в висках. — Далеко нам ещё? — выдохнул он, не оборачиваясь. Голос сорвался, вышел грубым, почти злым. Не вопрос — требование. Тимофей бежал сбоку, слишком легко для того, что произошло с ним совсем недавно. Улыбка не сходила с его лица, хотя пот стекал по вискам, а глаза блестели странно — не от усталости. — Близко, — ответил он весело, будто речь шла о прогулке. — Очень близко. Лев стиснул зубы. Настя тяжело дышала позади, ругалась сквозь зубы, спотыкаясь о корни, но не отставала. Виталий уже давно сбился с нормального дыхания, очки запотели, он постоянно поправлял их дрожащей рукой. Евгений бежал молча. Его лицо было бледным, почти серым, губы шевелились, будто он что-то считал или шептал. Он чувствовал. Каждый шаг отзывался в нём чужой болью. И в этот же самый миг — Татьяна закричала. Крик не был звуком — он был ощущением, вспышкой, волной, прокатившейся сквозь тело. Она выгнулась на кровати, пальцы судорожно сжали простыню, будто та могла удержать её в этом мире. — А-а-а! — голос сорвался, превратился в хрип. — Я-я не могу, оно уже! Живот сжался так резко, что у неё потемнело в глазах. Воздух застрял в горле. Мир сузился до одной-единственной точки боли, невыносимой, раскалённой, живой. Не понимала, не видела — знала кожей, костями, внутренностями: ещё немного. Совсем немного. — Нет, — прошептала она, слёзы катились по вискам. — Пожалуйста, подождите! Улыбка дрогнула, стала шире. — Тело не ждёт, — сказала она спокойно. — Оно знает, когда время. Татьяна закричала снова. В лесу Лев внезапно остановился. Не полностью — скорее споткнулся о собственное ощущение, будто что-то дёрнуло его изнутри. Он схватился за грудь, выдохнул сквозь зубы. — Чёрт, — прошептал он. Евгений поднял голову. — Она, — голос его дрогнул. — Ей очень плохо. Прямо сейчас. — Мы бежим, — отрезал Лев и снова рванул вперёд. — Мы уже бежим. Тимофей хихикнул, ускоряясь. — Видишь? — бросил он через плечо. — Я же говорил — близко. И пока лес сжимался вокруг них, а солнце превращалось в ослепляющий нож, в бункере Татьяна почувствовала, как очередная волна боли накрывает её полностью — сильнее, чем все предыдущие. Она задыхалась. Тряслась. И понимала: времени почти не осталось. Комната содрогнулась вместе с ней. Татьяна закричала так, что голос сорвался окончательно — не в крик уже, а в надломленный, звериный звук, идущий из самой глубины груди. Мир сжался до одной точки боли, и в этой точке что-то случилось. Она не видела. Но почувствовала. Резкое облегчение — и тут же пустоту. Будто из неё вырвали не просто часть тела, а смысл, тепло, саму опору существования. Ноги дрожали, скользили, всё ниже по ним стекала тёплая тяжесть, запах железа заполнил воздух, такой густой, что хотелось закашляться. — Я… — прошептала она, но язык не слушался. Женщина уже была рядом. Она наклонилась, подняла то, что появилось, обеими руками — осторожно, почти бережно. В её ладонях лежал жуткий, бесформенный сгусток, тёмный, мокрый, пропитанный кровью, будто сама тьма обрела плоть. Он не плакал. Не шевелился. Просто был — тяжёлый, пугающе молчаливый. Женщина удовлетворённо выдохнула. — Так, — сказала она спокойно. — Теперь можно идти. Она даже не посмотрела на Татьяну. Развернулась и направилась к выходу, держа сгусток прижатым к груди, словно ценную находку. Шаги её были уверенными, сухими, чужими. Дверь скрипнула, впуская в комнату полоску холодного света — и тут же захлопнулась. Татьяна осталась одна. С потолка капала вода. Или ей так казалось. Тело стало ватным, далёким. Сердце билось где-то слишком медленно, слишком громко. Края зрения темнели, мир расплывался, будто его накрывали грязной тканью. — Лев, — выдохнула она едва слышно. — Пожалуйста. Сознание поплыло. — Вот этот бункер, — сказал Тимофей, остановившись и вытянув руку вперёд. Среди деревьев показалась низкая, почти вросшая в землю бетонная конструкция. Мшистая, тёмная, будто лес давно признал её своей. Воздух вокруг был странно неподвижным, давящим. — Сюда, — бросил Лев и сорвался с места. Они подбежали одновременно. Виталий первым дёрнул металлическую дверь — безрезультатно. Замок глухо звякнул, будто насмехаясь. — Чёрт! Замок! — выкрикнул он, голос дрожал от паники и усталости. Настя резко оглянулась по сторонам, будто ожидая, что из леса сейчас кто-то выйдет. — Отойдите, — сказал Лев. Не громко. Но так, что спорить никто не стал. Он сделал шаг назад, сжал кулаки, плечи напряглись. Внутри всё горело — страх, ярость, отчаяние слились в одно. — Я иду, Таня, — прошептал он сквозь зубы. И в следующий миг он рванулся вперёд, всей массой тела ударяя в дверь, решив выбивать её любой ценой. Лев ударил в дверь плечом. Металл глухо взвыл, отозвался внутри бункера тяжёлым эхом, будто кто-то огромный и слепой застонал во сне. Дверь не поддалась. Только ржавая пыль осыпалась вниз, посыпалась ему на шею, за воротник. Он не отступил. Вдох — короткий, рваный. И снова удар. — Осторожно! — резко крикнула Настя. Её голос сорвался, вылетел слишком высоким, почти детским, и от этого прозвучал неуместно на фоне скрежета металла и звериной решимости Льва. Он даже не повернулся. — Мне не больно, — сказал он глухо, будто отвечал не ей, а кому-то внутри себя. Третий удар был сильнее. Намного. Он бил уже не плечом — всем телом, всем тем, что в нём ещё оставалось живого. В груди что-то хрустнуло, дыхание сбилось, но он этого будто не заметил. — Да ну! — зло бросила Настя. — Ты сейчас себе ребра переломаешь, идиот! — Плевать, — отрезал Лев и снова пошёл на дверь. Металл дрожал. Замок скрипнул — едва слышно, но достаточно, чтобы это услышали все. Настя замерла. Она хотела сказать что-нибудь ещё. Что-нибудь язвительное. Острое. Как обычно. Чтобы не выдать то, что внутри сжималось в комок, болезненно и странно. — Тебе что, совсем насрать на себя?! — всё же выкрикнула она. Лев на секунду остановился. Лоб у него был мокрый, дыхание тяжёлое, как после драки. Он медленно повернул голову, посмотрел на неё исподлобья. — А тебе что? — спросил он хрипло. — Ты же всегда рада, когда мне плохо. Или нет? Эти слова ударили Настю сильнее любого удара по двери. Она раскрыла рот и не сразу нашла ответ. — Я… — начала она и запнулась. Евгений нервно переминался с ноги на ногу, Тимофей притих, впервые за долгое время не улыбаясь, Виталий стискивал пальцы. Все ждали. — Я ору на тебя не потому, что мне плевать, — выдавила Настя наконец. — А потому что ты ведёшь себя так, будто можешь просто взять и сдохнуть, и это нормально! Лев хмыкнул. — Ну извини. Привычка. — Не привычка, а тупость! — сорвалась она. — И… Голос дрогнул. Она сама не ожидала этого. Слишком личное и больное. — И мне не плевать, понял?! — почти крикнула она. — Мне не плевать, если ты себя угробишь! Лев смотрел на неё долго. Молча. Слишком внимательно. — С чего вдруг? — тихо спросил он. — Ты же не моя дочь. Настя отвернулась, стиснула зубы. И в этот момент сама поняла. Это ударило её изнутри, как холодная вода: внезапно, неприятно, неизбежно. Она думала о нём так. Не как о мужике или о линчевателе. Не как о том, кто орёт и ломает двери. А как о том, кто должен выстоять. Кто не имеет права падать. — Чёрт, — прошептала она себе под нос и вытерла лицо рукавом. — Даже звучит мерзко. — Что? — спросил Лев. Она подняла на него взгляд. — Я переживаю за тебя, как за отца, ясно?! — выпалила она. — И мне это нихрена не нравится! Лев не ответил сразу. Что-то в нём дрогнуло. Едва заметно. Как трещина под толстым слоем бетона. — Плохой из меня отец, — сказал он наконец. — Да, — буркнула Настя. — Но другого у меня сейчас нет. Он усмехнулся криво. Потом снова повернулся к двери. — Тогда смотри, — сказал он. — И запоминай, как ломают замки, когда внутри кто-то, ради кого ты ещё жив. И с новым, яростным рёвом ударил в дверь снова. Дверь держалась до последнего. Каждый удар Льва отдавался в лесу глухим, больным эхом, будто бункер стонал, сопротивляясь. Он бил уже не плечом — всем телом, яростью, страхом, тем, что жгло изнутри сильнее боли. — Давай же! — выдохнул он сквозь зубы. Очередной удар — и что-то внутри двери щёлкнуло. Не громко. Не торжественно. А мерзко. Как ломается кость. Замок дёрнулся, перекосился. Металл завизжал — тонко, протяжно, почти по-живому. Лев отшатнулся на шаг, затем снова рванулся вперёд. Удар. И дверь поддалась. С треском, с воем, с осыпавшейся ржавчиной и бетонной крошкой она распахнулась внутрь, ударившись о стену. Из темноты вырвался холодный, затхлый воздух — влажный, тяжёлый, пропитанный чем-то сладковато-гниющим и металлическим. Запах крови. Страха. Подземелья. — Быстрее, — хрипло сказал Евгений, замерев на пороге. Его лицо побелело. — Я её перестал чувствовать. Эти слова ударили сильнее любого удара. — Дерьмо, — выдохнул Лев. И влетел внутрь. — ТАНЯ! — его голос разорвал тишину бункера, ударился о стены и вернулся искажённым, чужим. — ТАНЯ! Они ворвались следом — Настя, Виталий, Тимофей, Евгений. Лучи фонарей метались по коридору, выхватывая клочья реальности. — Таня! — кричала Настя. — Таня! — Здесь! — рявкнул Лев. — Сюда! Проверьте комнаты! Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался гулко, будто они шли не по полу, а по чьей-то грудной клетке. Где-то капала вода. Или кровь. Разницы уже не было. — Лев, — тихо сказал Евгений, останавливаясь. Он повернул голову. — Туда. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Лев не остановился. Он влетел в неё, почти выбив остатки петель, и мир на секунду будто исчез. Комната была маленькой. Низкий потолок давил. Кровать — железная, узкая. Простыни смяты, тёмные, липкие. Воздух стоял густой, неподвижный, как перед грозой. И на кровати — она. Лев оказался рядом раньше, чем осознал, что делает. Колени ударились о пол, руки схватили её плечи — осторожно, слишком осторожно для такого человека. — Таня, — голос сорвался. — Таня! Ты меня слышишь? Её кожа была горячей и влажной. Дыхание — поверхностным. Глаза закрыты. Лицо искажено болью. — Тань! — почти закричал он. — Таня, открой глаза! Это я! Слышишь?! Остальные замерли в дверях, не решаясь подойти ближе. Настя прикрыла рот ладонью. Виталий побледнел. Тимофей вдруг перестал улыбаться вовсе. Лев наклонился к ней ещё ближе, лбом почти касаясь её виска. — Пожалуйста! — выдохнул он. — Пожалуйста, будь здесь. Слышишь меня. Я пришёл. Я здесь. Татьяна вздрогнула так, будто её ударили током. Грудь судорожно поднялась, губы дрогнули, и из горла вырвался хриплый вдох — жадный, болезненный. Глаза распахнулись, но взгляд был пустым, расфокусированным, словно она смотрела не на них, а сквозь них, в какое-то другое место, где всё ещё было темно и тесно. — Лев, — прошептала она. Голос был тонким, сорванным, чужим. Не её обычным голосом — будто слова шли через слой воды. Лев дёрнулся, наклоняясь к ней ещё ближе, почти нависая. — Господи, — он выдохнул, не веря. — Ты жива! — Господи, ты жива! — вырвалось у Насти. Она шагнула вперёд, потом остановилась, словно боялась подойти слишком близко. — Ты слышишь нас? Ты здесь? — Всё позади, Таня, — быстро сказал Лев, хватая её за руку. Его пальцы дрожали, но он сжал крепко, будто боялся, что она снова исчезнет. — Мы уходим. Слышишь? Мы тебя забираем отсюда. Татьяна моргнула. Один раз. Второй. Её взгляд наконец сфокусировался — но в нём не было облегчения. Там был ужас. — Я, — она сглотнула. — Я такое видела… — Не нервничай, — почти приказал Лев, слишком резко. — Всё закончилось. Ты была не в себе. — Подожди, — её пальцы вцепились в его руку с неожиданной силой. — Ты не понимаешь. Пока я рожала, я видела… Она замолчала. Губы задрожали. Дыхание сбилось. — Я не знаю, как это объяснить, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Но я видела нас. Но других нас. В комнате стало тише, чем было возможно. Даже капли перестали быть слышны. — Что ты несёшь? — начал Лев, но она перебила его, резко, почти истерично. — Нет! Ты не слышишь! — она попыталась приподняться, но тут же застонала от боли. — Это были мы. Ты. Я. Даже он… Её взгляд дёрнулся в сторону. На Евгения. Он стоял у стены, чуть в стороне, будто уже тогда знал, что его имя прозвучит. Его лицо побледнело ещё сильнее, глаза расширились, зрачки дрогнули. — Он, — Татьяна подняла дрожащую руку и указала. — Он увёл нашего ребёнка, Лёва! Мир словно перекосило. — Что? — выдохнула Настя. — Таня, ты сейчас не… — О чём ты говоришь? — спросил Лев, оборачиваясь к Евгению и тут же обратно к ней. В голосе уже не было только страха — в нём появилась жёсткая, опасная нота. — Таня. Смотри на меня. Что ты говоришь? — Я не знаю как, — она задыхалась, слова путались, но в глазах была фанатичная уверенность. — Но это уже было. Мы были здесь. Мы уже были здесь. Евгений сделал шаг назад. Его плечи напряглись, будто он ждал удара. — Таня, — тихо сказал он. — Ты, возможно, путаешь. — Ты уже это делал, — прошептала она. — Я видела. Не так, как обычно видят. Это было как воспоминание, которое не моё, но оно во мне. Настя побледнела. Образы, которые она сама видела раньше — две тёмные фигуры, стоящие в прошлом, шепчущиеся в полумраке, родители девочки, которую увели… Тогда она не поняла. Это было просто ощущение. Теперь — оно сложилось. — Лев, — медленно сказала она. — Она не просто бредит. Лев стоял на коленях у кровати, не отпуская руку Татьяны. Его дыхание стало тяжёлым, неровным. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и одновременно вспоминал то, что никогда не помнил. — Ты хочешь сказать, — он запнулся. — Что это уже происходило? Татьяна кивнула. Слёзы текли по вискам, исчезая в волосах. — Мы не смогли тогда, — прошептала она. — И он забрал ребёнка. Для части ритуала. Как долг. Евгений резко выдохнул, будто его ударили в грудь. — Я, — он сглотнул. — Я рассказывал вам, кем был. И это было ужасно. От самого себя противно. — Я знаю, — неожиданно тихо сказала Татьяна. — В этот раз — ты другой. Она посмотрела на Льва. — Но город — нет. И он всё помнит. Слова повисли в воздухе, как приговор. Пока Лев, Настя и Евгений говорили с Татьяной, пока слова о прошлом, о ребёнке и повторяющемся кошмаре висели в воздухе, Виталий почувствовал то самое знакомое ощущение в груди — любопытство, смешанное с тревогой. То, что всегда приводило его туда, куда не стоило. Виталий заметил дверь сразу. Она будто пряталась — не в тени даже, а в самом взгляде, но именно ему, казалось, было суждено обратить на неёвнимание. Чуть приоткрытая, перекошенная, с облупленной краской, которая свисала тонкими чешуйками, словно кожа после ожога. Она ждала. Он поправил очки. Руки слегка дрожали, но он сделал вид, что это от усталости. — Я сейчас вернусь, — пробормотал он скорее самому себе, чем другим. Никто не ответил. Дверь поддалась легко. Слишком легко. За ней не было комнаты. Там было вниз. Узкий проход, уходящий под углом, ступени — сначала грубые, будто вырубленные кое-как, а затем они исчезали. Пол становился неровным, стены — влажными, каменными. Дом словно растворялся, уступая место чему-то более древнему. Более настоящему. Воздух изменился сразу. Стал холоднее. Сырее. Пах не пылью и плесенью, а чем-то металлическим, старым, как кровь, впитавшаяся в камень сотни лет назад. — Это интересно, — прошептал Виталий, хотя горло пересохло. С каждым шагом потолок опускался ниже. Свет из комнаты за спиной таял, и вскоре его заменило мутное, непонятное свечение — будто камень сам излучал бледный, болезненный свет. Он остановился, когда понял, что стены больше не выглядят как стены. Они были неровными, словно сформированными не инструментами, а когтями. Где-то виднелись углубления, подозрительно похожие на следы ладоней. — Это уже не бункер, — пробормотал он. — Это пещера. И тут за спиной раздался голос. Слишком близко. — Решил пойти и даже с собой не пригласил, хи-хи? Виталий взвизгнул — коротко, стыдно — и подпрыгнул, ударившись плечом о стену. Очки съехали, дыхание сбилось. — ГОСПОДИ, БОЖЕ! — он схватился за грудь. — Тимофей! Ты что, смерти моей хочешь?! Тимофей стоял в двух шагах от него. Как всегда — слишком расслабленный для этого места. Руки в карманах, голова чуть наклонена, улыбка широкая и совершенно не для этого городка, будто они встретились в очереди за кофе, а не в подземной пасти неизвестно чего. — Ну ты сам виноват, — пожал он плечами. — Тайные ходы, подземелья, пещеры. Это же классика. Такое без меня — преступление. — Не делай так! — прошипел Виталий, пытаясь вернуть самообладание и поправляя очки. — У меня сердце! И вообще... это для науки! — А, — оживился Тимофей. — Тогда всё нормально. Для науки можно и помереть, да? Он шагнул ближе, заглядывая вниз, туда, где проход уходил ещё глубже, где тени сгущались так, будто им было тесно. — Ммм, — протянул он. — Красиво. Сразу видно: место, где либо находят истину, либо теряют рассудок. Иногда одновременно. — Ты можешь быть серьёзным хоть минуту? — огрызнулся Виталий, но голос предательски дрогнул. — Могу, — неожиданно спокойно ответил Тимофей. А потом снова улыбнулся. — Но не хочу. Тут и так слишком мрачно. Он наклонился, провёл пальцами по стене. Камень был тёплым. — Знаешь, — добавил он, — обычно такие места не строят просто так. Их находят. А потом делают вид, что это дом. Или бункер. Даже убежище. Виталий сглотнул. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — перебил Тимофей, — что если отсюда кто-то выходит, то не всегда тем же человеком. Но эй, — он хлопнул Виталия по плечу, — ты же любишь теории, да? Вот тебе живая. Ну почти. Где-то в глубине раздался звук. Не шаг. Скрежет. Проход будто стал чуть уже. — Нам, — Виталий с трудом выдавил слова, — возможно, не стоит идти дальше без остальных. — Возможно, — легко согласился Тимофей. — Но тогда мы никогда не узнаем, что именно тут прячут. Он посмотрел вниз. Его улыбка стала шире. — А мне, знаешь ли, очень любопытно. — Как на зло, мне тоже, — выдохнул Виталий после короткой паузы, словно признавался в чём-то постыдном. — К тому же, вдруг там Лариса? Он сам удивился, насколько быстро это имя вырвалось наружу. Будто произнесённое вслух, оно стало тяжелее, реальнее, опаснее. — Мы же не знаем, где она, — добавил он тише. — Вдруг… Он не договорил. Проход вниз начинался с грубых каменных ступеней, но через несколько метров они исчезли, уступив место наклонной, влажной поверхности. Камень под ногами был холодным и скользким, будто покрытым тонкой плёнкой слизи. Каждый шаг отдавался глухим эхом, которое возвращалось не сразу — словно пространство обдумывало, стоит ли отвечать. Свет сверху таял. Тьма снизу сгущалась. Тимофей шёл чуть позади, насвистывая что-то без ритма, без мелодии — просто звук, чтобы не дать тишине победить первой. — Как же тебя беспокоит гадалочка эта, — усмехнулся он, чуть наклоняя голову, чтобы его голос звучал почти интимно, почти насмешливо. — Интересно, её формы так же хороши без одежды? Виталий остановился. — Ты можешь меньше болтать? — прошипел он, оборачиваясь. В глазах блеснуло не раздражение даже, а злость, смешанная с тревогой. — Нас могут услышать. Он сглотнул. — И, к тому же, мне неприятно от тебя подобное слышать. Тимофей приподнял брови. Улыбка не исчезла, но стала тоньше, осторожнее — как лезвие. — Ого, — протянул он. — Прости. Не знал, что тут у нас территория святости. Он развёл руками, будто сдаваясь, но затем шагнул ближе, наклонился к уху Виталия и прошептал почти беззвучно: — Расслабься. Если нас кто-то слышит, то он уже давно знает, что мы здесь. Снизу донёсся звук. Похожий на трение. Будто что-то медленно двигалось по камню, оставляя после себя едва уловимый, влажный шорох. Виталий побледнел. — Ты это слышал? — прошептал он. — Конечно, — спокойно ответил Тимофей, глядя в темноту с явным интересом. — И, если честно… Он сделал шаг вниз. — Мне кажется, мы идём в правильном направлении. Проход сузился. Камень по бокам стал неровным, словно стены сходились, пытаясь прижать их друг к другу. Воздух стал тяжелее, пах железом и чем-то старым, забытым, но живым. — Если там действительно Лариса, — начал Виталий, больше для того, чтобы не молчать. — То она явно не просто так здесь, — перебил Тимофей. — И уж точно не одна. Где-то глубже раздался глухой, утробный звук, похожий на далёкий стон. Тьма впереди дрогнула. И двое мужчин продолжили спуск. Они остановились почти одновременно — не потому что договорились, а потому что пространство впереди изменилось. Тьма больше не была пустой. Из неё сочился шёпот. Не один голос — множество. Тихих, будто слова не произносились, а проползали по камню. Шёпот не имел языка: где-то он напоминал молитву, где-то — детский лепет, где-то — стон, сорвавшийся на хрип. Он не шёл с одного направления — он был везде, отражался от стен, просачивался под кожу. Виталий замер, подняв руку, призывая к тишине, хотя Тимофей и так перестал улыбаться. — Ты слышишь? — почти беззвучно выдохнул Виталий. Тимофей медленно кивнул. Его глаза блестели — не страхом, а напряжённым, опасным вниманием. — Это не разговор, — прошептал он. — Скорее ожидание. Они двинулись дальше — медленно, по миллиметру, стараясь не задеть камень, не вдохнуть слишком громко. Проход делал резкий изгиб, и за ним открывалось пространство — не зал, не пещера, а нечто среднее: низкий потолок, свисающие корни, стены, покрытые влажными наростами, будто сама порода здесь болела. И в центре — они. Гости. Они стояли по кругу — неподвижные, вытянутые, слишком прямые, слишком одинаково спокойные. Их лица были обращены внутрь круга, и ни одно не выражало эмоций, кроме жадного интереса. Не восторга. Ожидания. А в центре круга стояла та самая женщина. Тонкая, долговязая, с зелёной, будто чужой кожей, натянутой на тело. Её спина была слегка сгорблена, но в этом не было слабости — скорее, привычка склоняться над тем, что ниже. Её рот был растянут в широкой, неестественной усмешке, зубы — ослепительно белые на фоне красных глаз, где радужка и склера сливались в единое пятно. В её руке был сгусток. Нечто неопределённое, лишённое формы, цвета, понятной логики. Оно выглядело как плотная, кроваво-тёмная масса, покрытая слизью, которая медленно стекала между пальцами женщины. Слизь тянулась нитями, капала на камень, оставляя влажные, блестящие следы. Виталий почувствовал, как у него сводит желудок. Женщина ничего не сказала. Она лишь, продолжая улыбаться, наклонилась и аккуратно, почти бережно поставила этот сгусток посередине круга. Гости не шевельнулись. Но шёпот усилился. — Что за чёрт, — прошептал Виталий, сам не узнав свой голос. Тимофей склонил голову, прищурился, словно рассматривал отвратительный, но крайне интересный эксперимент. — Выглядит мерзко даже для меня, — пробормотал он. — Это и вылезло из Тани? — Тихо, — резко прошипел Виталий, не отрывая взгляда от центра круга. Потому что сгусток начал шевелиться. Сначала — едва заметно. Как будто внутри что-то вспоминало, как двигаться. Затем — сильнее. Масса дрогнула, расползлась, словно пыталась удержать форму, но не могла. Слизи стало больше — она пульсировала, вспухала, стекала волнами, отражая тусклый свет. Сгусток увеличивался. Не быстро — медленно, пугающе естественно, будто так и должно быть. Камень под ним стал влажным, скользким. Воздух наполнился сладковато-гнилым запахом. Виталий поморщился, инстинктивно прикрывая рот ладонью. Его пальцы дрожали. Сначала это было почти незаметно — едва различимое напряжение внутри сгустка, словно он не рос, а собирался с силами. Слизь на его поверхности вздувалась пузырями, лопалась с тихими, влажными звуками, напоминающими дыхание, которому мешают. Камень под ним скрипнул, будто не хотел принимать вес того, что не должно было иметь веса вовсе. Затем из массы выдавилось нечто вытянутое. Виталий моргнул, решив, что это игра света. Но нет — из кроваво-тёмной плоти медленно, мучительно, будто проталкиваясь сквозь сопротивление самой реальности, появилась рука. Длинная, слишком тонкая, с суставами, которые изгибались под неестественными углами. Пальцы дёрнулись — не хаотично, а осознанно, будто пробуя воздух. Следом — вторая. Шёпот вокруг усилился, стал почти радостным. Гости по кругу наклонились вперёд — совсем чуть-чуть, синхронно, как зрители, которым наконец показывают кульминацию. Сгусток снова содрогнулся, и теперь из него вытекли ноги. Они словно не «вырастали», а вспоминали, какими должны быть: сначала бесформенные отростки, затем — колени, голени, ступни, которые шлёпнулись о камень с влажным звуком. Слизь стекала по полу. И тогда существо поднялось. С усилием, будто каждая мышца сопротивлялась возвращению. Спина выгнулась, хрустнула, шея вытянулась, и голова — всё ещё наполовину покрытая кровавой плёнкой — поднялась. Лицо сформировалось последним. Виталий почувствовал, как у него проваливается что-то внутри. Он узнал его сразу. Те же черты лица. Улыбка. Пустота во взгляде, которая не была отсутствием жизни — скорее, её избыточностью. Тот самый гость, которого Сергей убил. Точнее убили изнутри черви. В последствии видели мертвым, окончательно, бесповоротно. Даже тело сожгли. Как такое вообще возможно? Существо выпрямилось полностью. Слизь стекала с него, капая на камень, а под ней уже была привычная, знакомая плоть. Оно сделало шаг — уверенно, будто и не было смерти, будто не было боли, будто ничего не произошло. Виталий отшатнулся, едва не потеряв равновесие. — Быть того не может, — прошептал он, и голос его сорвался. — Он был убит! Слова прозвучали жалко, бессильно, как детская попытка отрицать кошмар. Тимофей медленно выдохнул. На его лице не было улыбки — только странное, почти уважительное изумление. — Видимо, — тихо сказал он, — не зря Евгений говорил, что они, гости, бессмертны. Существо повернуло голову. И посмотрело прямо в их сторону. Шёпот оборвался. — Господи, только не это, — прошептал Виталий. *** Дверь кабинета распахнулась с грохотом, будто кто-то вырвал её из самой реальности. Воздух в коридоре дрогнул, наполнился эхом чужих шагов, металлическим лязгом, криками, в которых не было сомнений — охота началась. — Ловите её, мать вашу! Этот крик полоснул по спине Ларисы, как кнут. Она рванула вперёд, даже не оглядываясь. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди и побежать первым. Пол под ногами скользил, свет мигал, длинные коридоры телевидения вдруг показались бесконечными, как лабиринт, который сам перестраивается, чтобы не выпустить. Кто-то схватил её за рукав. Ткань треснула. — Стой! — заорали сзади. Лариса нырнула вбок, почти упала, ударившись плечом о стену, но удержалась. Боль вспыхнула, но тут же потонула в адреналине. Она бежала не потому, что хотела спастись. Она бежала, потому что если её остановят — всё кончено. Коридор закончился внезапно. Она свернула, едва не врезавшись в человека с папкой, который в ужасе отскочил. — С ума сошла?! — успел выкрикнуть он. Но Лариса уже пролетела мимо. За спиной — топот, ругань, тяжёлое дыхание. Её пытались обогнать, перехватить, загнать, как зверя. Она чувствовала это кожей: не просто полиция — ярость, желание заткнуть, стереть, вернуть всё «как было». Лестница. Она перепрыгивала через ступени, цепляясь за перила, ладони скользили от пота. Обувь сорвалась, она едва не покатилась вниз, но удержалась, содрав кожу с пальцев. Кровь осталась на металле — тёплая, реальная. — Держи её! — снова крик. Выход. Стеклянные двери. Лариса влетела в них всем телом, распахнув створки так, что они ударились о стены. И в тот же миг мир взорвался шумом. Улица. Гул машин, визг тормозов, крики, сигналящие клаксоны. Свет ударил в глаза — серый, грязный, живой. Она выскочила прямо под поток движения. — Эй! Ты что творишь?! — заорал водитель. Машина пронеслась в сантиметрах от неё. Ветер от удара сбил дыхание. Лариса споткнулась, но снова побежала, петляя, как безумная, между машинами, между судьбами, между жизнями. Её схватили за руку — она вырвалась. Кто-то потянул за волосы — прядь осталась в чужих пальцах. — Стоять! Нет. Она выскочила на проезжую часть, чудом не попав под колёса, перепрыгнула через бордюр, врезалась в прохожего, тот упал, ругаясь, но она даже не остановилась. Лёгкие горели. В глазах темнело. Но внутри — ярость и страх, спаянные в одно. «Я должна, я обязана!» — мысли путались, но одна была кристально ясной: если они её поймают — то в городоке умрут все. Она свернула за угол, исчезая в потоке людей и машин, растворяясь в шуме девяностых, где никто не верит в мистику, пока она не вцепится им в горло. Колокольчик над дверью истерично взвизгнул, когда Лариса влетела в магазин, почти сорвав его с крепления. Запах дешёвого хлеба, пыли и чего-то сладко-химического ударил в нос, но она не остановилась — ноги несли сами, по инерции, по животному инстинкту выживания. Дверь грохнула снова. Следом вошли двое полицейских. Формы тёмные, лица злые, глаза — холодные, как будто они уже всё решили. — Быстро, ищем её! — рявкнул один, сразу перекрывая проход между рядами. — Она здесь, далеко не ушла, — бросил второй, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Лариса метнулась взглядом по магазину. Узкие проходы, полки до потолка, ни одной настоящей щели, ни одного выхода, кроме того, через который она пришла. Тупик. Сердце колотилось в ушах так громко, что казалось — его услышат. И тут она увидела кассу. За ней — девушка. Маленькая, сжатая, будто всё её тело стремилось исчезнуть. Рыжие волосы аккуратно уложены, глаза огромные, испуганные, правое плечо странно выбивалось из пропорций, будто чужое. Она смотрела на Ларису так, словно та принесла с собой не погоню — беду. — П-п-по… — начала она, но слова застряли. Лариса не дала ей договорить. Она нырнула под кассу, почти рухнув на колени, ударившись боком о металлическую стойку. Боль вспыхнула, но она лишь сжала зубы. Колени дрожали, ладони упирались в холодный пол, неприятный от чьих-то пролитых напитков. — Пожалуйста, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Не выдавай меня. Я умоляю тебя. Кассирша застыла. Глаза метались. Дыхание сбилось. — Я-я н-н-не… — она сглотнула, — не з-знаю… Шаги. Тяжёлые, уверенные. Полицейские разошлись по магазину, шурша формой, задевая полки. — Смотрите внимательно! — бросил один. — Под стойками, за витринами! Лариса вжалась в тень, стараясь стать меньше, раствориться. Её дыхание было рваным, горячим, она закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя всхлипом. — П-по-поли… — кассирша снова попыталась что-то сказать, но голос сорвался. — Тсс, — Лариса подняла палец к губам. — Они не знают, кто я. Они думают, что я преступница. Но это не так. Глаза девушки наполнились слезами. — Я-я н-н-не х-хочу п-про… — она судорожно вдохнула, — проблем… — Я тоже, — прошептала Лариса. — Поверь. Если они меня заберут — будет хуже. Не только для меня. Один из полицейских подошёл к кассе. Тень его фигуры накрыла их обеих. — Эй, — резко сказал он. — Девушка. Тут никто не пробегал? Кассирша вздрогнула так, будто её ударили. — Я-я, — заикание стало сильнее, слова ломались, — н-н-нет, я н-н-не в-в-видела… — Точно? — он наклонился ближе. — Подумай хорошенько. Лариса затаила дыхание. Мир сузился до грязного пола, ботинок полицейского и дрожащих коленей кассирши. — Т-т-тут т-ти… — девушка вдруг зажмурилась, словно собираясь с силами, — т-тихо б-было. Я б-была з-занята… Полицейский выпрямился, раздражённо цокнул языком. — Проверяй дальше, — бросил он напарнику. — Может, выскочила через чёрный. Шаги удалились. Ещё несколько секунд — вечность. Когда магазин снова наполнился только гулом холодильников, кассирша медленно опустилась на корточки и заглянула под кассу. Её лицо было белым, как мел. — Я н-н-не з-знаю, п-по… — она всхлипнула, — п-почему я э-это с-сделала… Лариса посмотрела на неё — по-настоящему посмотрела. — Потому что ты человек, — тихо сказала она. — И этого пока достаточно. Где-то в магазине снова послышались шаги. — Тамара! Голос ударил, как хлыст. — Мать твою! Он вынырнул из подсобки резко, шумно, будто сам был частью этого магазина — жирного, прокуренного, пропитанного потом и злостью. Мужчина лет под пятьдесят, с лицом, навсегда застывшим в выражении раздражения. Фартук висел криво, рубашка была расстёгнута на груди, а в руках — смятый чек, как улика. — Ты что тут устроила?! — заорал он, не глядя ни на полицейских, ни на покупателей. — Ты вообще думаешь, когда работаешь?! Тамара вздрогнула так, будто её ударили. Плечо дёрнулось, пальцы судорожно вцепились в край кассы. — Я-я, — она попыталась что-то сказать, — я н-н-не… — Молчи! — перебил он мгновенно, даже не дав словам родиться. — Я уже заебался от твоего «я-я-я»! Ты вообще зачем здесь стоишь, а?! Лариса под кассой вжалась в пол, затаив дыхание. Металл стойки холодил спину. Она слышала, как дрожат колени Тамары, как сбивается её дыхание, как каждое слово хозяина магазина будто вбивает гвоздь. — Я тебе сколько раз говорил? Сколько?! — мужчина размахивал руками, чек трепыхался, как белый флаг. — Товар не сходится, сдача не та, люди жалуются! Он наклонился ближе к кассе, навис над Тамарой, его тень накрыла её целиком. — Ты меня позоришь. Понимаешь? Позоришь! Полицейские на секунду повернули головы. — Эй, — бросил один из них равнодушно, — мы тут человека ищем. — Да ищите кого хотите! — огрызнулся хозяин. — У меня тут цирк каждый день! Они пожали плечами и пошли дальше, снова заглядывая за полки, в холодильники, между рядами. Их шаги удалились, но напряжение не спало — наоборот, сгустилось. Тамара попыталась заговорить снова. — Я- я с-с-сейч… — голос сорвался, — я п-по-поправлю… — Ничего ты не поправишь! — взревел он. — Я уже всё решил. Он резко хлопнул ладонью по кассе. Звук был такой громкий, что Лариса под ней вздрогнула, едва не выдав себя. — Я от тебя заебался! Пауза. — Ты уволена. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, окончательные. Тамара побледнела. Глаза расширились, будто она не сразу поняла смысл. — Ч-что? — прошептала она. — Н-н-не… п-пож… — Всё. — Он махнул рукой. — Собирайся. Прямо сейчас. Она стояла, не двигаясь. Как будто мир на секунду перестал существовать. Лариса под кассой закрыла глаза. В груди что-то сжалось болезненно, до тошноты. Всё это — крики, унижение, страх — переплеталось с её собственным бегством, с погоней, с городком, из которого нельзя уйти. Где-то рядом снова послышались голоса полицейских. Поиск продолжался. А Тамара стояла и дрожала. Под кассой было темно, но хозяин магазина, уже разворачиваясь, чтобы уйти, вдруг краем глаза уловил что-то. Он нахмурился. — Что за… Сделал шаг ближе. Наклонился. И в этот момент Лариса, прижатая к холодному кафелю, не выдержала — её дыхание сорвалось, хрипло, слишком громко. Этого оказалось достаточно. — Эй! Он резко присел и заглянул под кассу. Глаза расширились. — Какого хера ты тут делаешь?! Слова рявкнули так, что ударили по всему магазину. Полицейские тут же обернулись. Лариса застыла. Мир будто схлопнулся в одну точку. Свет ламп резал глаза, сердце колотилось так, что казалось — его слышат все. Мысли рассыпались, как стекло. Бежать. Нет — поздно. Встать? Закричать? Она не сделала ничего. Хозяин магазина выпрямился, ухватил её за руку и дёрнул так грубо, что Лариса едва не ударилась головой о край кассы. — Ты кто вообще?! — заорал он. — Ты что, охуела?! — Я, — Лариса попыталась вырваться, — я просто… — Молчать! — он сжал сильнее. Пальцы впились в кожу. — Ты мне тут что, шоу устроить решила?! — Эй! — окликнул один из полицейских, уже направляясь к ним. — Это она? В этот момент Тамара словно очнулась от сна. Она всё это время стояла, вцепившись в край кассы, с широко раскрытыми глазами. Её дыхание сбилось, плечо дёргалось. Она видела, как Ларису тащат, как та бледнеет, как страх буквально льётся с неё. — П-п-подо… — начала она, но голос утонул в шуме. Хозяин магазина развернулся, всё ещё держа Ларису. — А ты вообще заткнись! — рявкнул он. — Это тоже твоя херня?! Что-то в Тамаре сломалось. Она не думала. Совсем. Рука сама нащупала ближайшее — тяжёлую бутылку водки, оставленную кем-то на краю ленты. — Я-я н-н-не… — прошептала она, но уже поднимала бутылку. Удар был глухой. Стекло не разбилось — просто хлопнуло о череп, как по арбузу. Хозяин магазина издал короткий, удивлённый звук — почти смешной — и рухнул на пол, отпустив Ларису. Его тело тяжело ударилось о плитку и осталось неподвижным. На секунду наступила абсолютная тишина. Тамара смотрела на бутылку в своей руке, потом — на лежащего мужчину. Глаза её наполнились ужасом. — М-м-меня ж-же… — она сглотнула, — м-м-меня ж у-в-волят!.. Пауза. Она моргнула. — Оу. Полицейские сорвались с места. — Схватить их! — заорал один из них. Лариса отшатнулась назад, сердце бешено колотилось. Тамара уронила бутылку — та покатилась по полу, оставляя за собой влажный след. Магазин взорвался криками, шагами, паникой. — Бежим, скорее! Лариса не дала Тамаре ни секунды на осмысление. Она схватила её за руку — резко, почти грубо, как хватают тонущего, — и рванула вперёд. Ладонь кассирши была холодной, влажной, пальцы дрожали так сильно, будто вот-вот разомкнутся. — Я-я… — Тамара попыталась что-то сказать, но слова рассыпались, захлебнулись в панике. Позади уже кричали. — Стоять! Полиция! — Вон они! Гул шагов ударял в виски. Магазин, ещё минуту назад тесный и знакомый, вдруг стал лабиринтом, враждебным, живым. Полки вытягивались, проходы казались бесконечными, лампы сверху мерцали, будто моргали им вслед — не сюда, не туда, поздно. Лариса тянула Тамару за собой между стеллажами, лавируя, сбивая локтем пачки печенья, коробки с крупой. Что-то рассыпалось под ногами, хрустело, скользило. — Где тут чёрный выход?! — выкрикнула Лариса, не оборачиваясь. — Я-я н-н-не… — Тамара задыхалась, — с-с-склад т-там ч-ч-чере-е-ез… — Говори! — Лариса дёрнула её сильнее, когда та споткнулась. — Через склад, да?! — Д-д-да! З-з-за м-м-мо-ло-ко-о-ом! Они свернули резко, едва не врезавшись в холодильные витрины. Холод обжёг лицо, стекло дрогнуло от удара. Где-то рядом полицейский сшиб корзину — металл зазвенел, как колокол тревоги. — Остановитесь! — Не дайте им уйти! Лариса чувствовала, как сердце Тамары бьётся у неё в руке — быстро, сбивчиво, почти болезненно. Девушка плакала беззвучно, слёзы текли по лицу, но она бежала. Бежала, спотыкаясь, путаясь в собственных ногах, не отпуская. Они ворвались в склад. Здесь пахло пылью, картоном и чем-то кислым. Свет был тусклый, одна лампа мигала, бросая длинные, рваные тени. Стеллажи уходили вверх, словно стены, сдавливая пространство. — Д-д-дальше, — Тамара всхлипнула, — т-т-там д-д-верь! Лариса оглянулась. В проёме мелькнула форма. Слишком близко. — Быстрее! Они бросились вдоль стеллажей. Лариса почти тащила Тамару, та едва успевала переставлять ноги. И тут — дверь. Серая, облупленная, с табличкой «Служебный выход». Почти незаметная, словно специально пряталась. — Э-т-то, — прошептала Тамара. Лариса навалилась плечом, толкнула — заперто. — Нет, нет, нет, нет! — она дёрнула ручку ещё раз, сильнее. — Открывайся, сука! Сзади уже слышно было дыхание преследователей. Голоса. Команды. — Там! — Нельзя их упустить! Руки Ларисы дрожали, но она не отпускала Тамару. Ни на секунду. Будто если разомкнёт пальцы — всё, конец. — К-к-клю, — Тамара судорожно полезла в карман, — к-к-клю-ю-юч! Связка выскользнула, звякнула о пол. Лариса подхватила, пальцы скользнули по металлу. Один ключ. Второй. Третий. Щелчок. Дверь поддалась. В лицо ударил сырой воздух улицы, ночной, тяжёлый, пахнущий бензином и дождём. — БЕЖИМ! — Лариса вытолкнула Тамару первой. Они вывалились наружу — в узкий переулок, тёмный, кривой, словно горло, ведущее куда-то глубже. За спиной уже распахивалась дверь, раздавались крики. Но сейчас, в этот короткий миг, они были свободны. Пока. — Если вы не остановитесь — я буду стрелять! Крик разорвал переулок, как выстрел, хотя сам выстрел ещё не прозвучал. Лариса обернулась. Мир на секунду сжался до одной точки — до дула пистолета, чёрного, пустого, бездонного, направленного прямо в неё и Тамару. Полицейский стоял у выхода из магазина, расставив ноги, как будто врастал в асфальт. Рыжие кудрявые волосы липли ко лбу от пота, лицо было перекошено злостью и чем-то ещё — неуверенностью, тщательно спрятанной под криком. Его глаза красные, но воспалённые, будто это был его цвет глаз, но под глазами были яркие синяки. Казалось в них уже поселилось что-то больное. Пистолет в его руках дрожал. Совсем немного — но Лариса это увидела. — О-о-он, — Тамара всхлипнула, — о-о-он н-н-на-н-на… — Тихо, — прошептала Лариса сквозь зубы, не сводя взгляда с оружия. — Смотри на меня. Не на него. Второй полицейский показался сбоку, тяжело дыша, шаря взглядом по переулку, будто искал, откуда именно лучше стрелять, если придётся. — На колени! — снова рявкнул рыжий. — Медленно! Руки за голову! Эхо его голоса отскочило от кирпичных стен и вернулось искажённым, словно чужим. Ларисе на мгновение показалось, что крик звучит не только снаружи — он будто прозвучал у неё внутри, прямо в черепе. Она чувствовала, как Тамара дрожит рядом — вся, целиком, как натянутая струна. — Я н-н-не х-х-хо… — у той перехватило дыхание, — п-п-по-ж-ж-жа… — Слушай меня, — Лариса наклонилась к ней, быстро, почти незаметно. — Он боится. Видишь? — Ч-ч-что? — Он не уверен. Если бы хотел стрелять — уже выстрелил бы. Полицейский шагнул вперёд, каблук громко ударил по асфальту. — Последнее предупреждение! Однако Лариса стояла стойко. Взгляд не открывался от него. Рыжий полицейский моргнул. Один раз. Второй. — Чёрт, — выдохнул он, почти неслышно. — Ч-что, — Тамара судорожно вдохнула, — ч-ч-что э-т-то б-б-было? Лариса не ответила. Она медленно подняла руки, но не так, как он приказал. Не к голове. А чуть в стороны — открыто, вызывающе. — Ты правда хочешь это сделать? — спросила она тихо. Слишком тихо для команды. Слишком спокойно для беглянки. — Выстрелить? Здесь? Сейчас? Полицейский сглотнул. Его красные глаза дёрнулись, словно в них что-то попало. — З-з-зачем, — прошептала Тамара, — з-з-зачем о-н-н т-т-так с-с-см-м-мот? — Потому что он уже не уверен, кто здесь охотник, — ответила Лариса. — А кто — добыча. Пистолет всё ещё был направлен на них. Но теперь — уже не так уверенно. Рыжий полицейский уже собирался снова закричать — грудь поднялась, губы разомкнулись, — когда его взгляд сорвался вниз. Не сразу. Неосознанно. Как будто что-то потянуло. На запястье Ларисы, между грязью, ссадинами и судорожно выступившими венами, был браслет. Детский. Нелепый. Сделанный из цветных резинок, переплетённых в сложный, почти бессмысленный на первый взгляд узор — петля в петле, с узлами, которые никто взрослый не стал бы делать так криво и так узнаваемо. Полицейский замер. Пистолет в его руке чуть опустился — буквально на сантиметр. Но этого было достаточно. — Что? — выдохнул он. Лариса почувствовала это раньше, чем поняла — его дыхание сбилось. Не от злости. Не от ярости. От чего-то другого. — Р-р-рука, — Тамара тихо, испуганно прошептала, заикаясь сильнее обычного. — У-в-в-ваш-б-б-бра… — Заткнись, — грубо сказал полицейский. Не зло. Растерянно. Он сделал шаг ближе. Не угрожая. Почти осторожно. — Откуда у тебя это? — спросил он. Голос был уже не тем. Не командным. В нём появилась трещина — тонкая, едва слышная, но настоящая. Лариса медленно посмотрела на свой браслет. Потом — обратно на него. — Это важно? — спросила она. Его челюсть дёрнулась. — Откуда. У тебя. Это. — повторил он, сдавливая каждое слово, словно боялся, что если скажет быстрее — оно рассыплется. Он смотрел на браслет так, будто тот было что-то ценное. — Ты, — он сглотнул. — Ты знаешь, кто так плетёт? Тамара почувствовала, как Лариса напряглась всей спиной. — Знала, — ответила она наконец. — Девочка. Очень упрямая. Делала такие всем, кого считала «своими». Полицейский закрыл глаза. На секунду. На одну чёртову секунду — но этого хватило, чтобы мир вокруг качнулся. — Настя, — сорвалось у него. Имя повисло над ними. Лариса подняла голову. — Откуда ты знаешь это имя? Он снова посмотрел на неё. Теперь — совсем иначе. В его красных глазах больше не было ярости. Только боль. Глухая, застарелая, такая, от которой люди не кричат — а молчат годами. — Потому что, — он судорожно втянул воздух. — Потому что так плела моя сестра. Пистолет опустился ещё ниже. Рука дрожала уже открыто. — Она пропала, — продолжил он тише. — Как сквозь землю провалилась. Родители у нас не святые, я никогда не спорил с ней по этому поводу. Но даже когда она сбегала, всегда давала о себе знать. Звонила, отправляла открытки по праздникам. А сейчас от неё ничего. Тени вокруг будто сжались. — Она была злой, — хрипло усмехнулся он, — колючей. Всегда смотрела так, будто готова укусить. Но, — голос сорвался. — Она делала такие браслеты. Только такие. Никогда по-другому. Он сделал ещё шаг. — Если ты украла его, — начал он, но осёкся. — Нет. Нет, ты бы не знала. Лариса не отступила. — Она жива, — сказала она. Слова прозвучали не как утешение. Как приговор. Полицейский вздрогнул. — Не в нашем мире, — добавила Лариса. — Но она борется. И всё ещё делает выбор. Он смотрел на неё, как человек, которому только что вернули сердце, но забыли объяснить, как с ним теперь жить. Где-то за спиной послышался голос второго полицейского: — Эй! Ты чего там завис? Рыжий не обернулся. — Ты была с ней? — прошептал он. Лариса медленно кивнула. И где-то очень глубоко, там, где страх обычно душит, он впервые за долгое время уступил место надежде. Тяжёлое напряжение висело в воздухе, как густой смог, разъедающий лёгкие. Лариса стояла посреди магазина, дыхание учащённое, руки дрожали, но голос её звучал твёрдо, почти отчаянно: — Поэтому, прошу, не арестовывайте нас. Мужчина замер, сжимая пистолет, его взгляд соскользнул на браслет на запястье Ларисы. На мгновение его губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но слова застряли в горле. Внутри него шевельнулся долгий, давний страх — воспоминания о сестре, о пропавшей Насте. В этот момент другой полицейский, высокий и угрюмый, с чёрной щетиной на подбородке, перебил тишину, словно желая разорвать этот странный, болезненный контакт: — Ты думаешь, она сама не могла быть причастна к смерти всех пропавших без вести? — его голос был холоден, резок. — Забыл про то, кто она? Шарлатанка-экстрасенс. Могла бы приносить в жертву людей ради забавы богачей. Лариса сделала шаг вперёд, глаза её сверкнули отчаянием и упрямством одновременно: — Прошу, — её голос сливался с гулом сердца, но она удерживала взгляд, не дрогнув. Он всмотрелся в неё, и можно было видеть, как борются в нём страх, сомнение и остатки рассудка. Он провёл пальцами по подбородку, словно пытался разглядеть истину в этом лице, но затем хрипло выдохнул. — Поговорим в участке, — наконец сказал второй полицейский, делая шаг к двери, как будто окончательно беря ситуацию под контроль. Лариса кивнула, но внутри неё всё кипело. Это был момент, когда грани между реальностью и тем, что она пережила в городке, стирались. — Пойдём, — сказал рыжий голосом, холодным, как лёд, и ловко, почти механически, защёлкнул наручники на запястьях Ларисы. Металл сдавил кожу, заставляя её вздрогнуть. Она почувствовала холодное прикосновение железа и одновременно тяжесть собственной уязвимости, которую не могла скрыть. — П-п-погодите, — начала бормотать Тамара, кассирша, уже почти в панике, её голос дрожал, заикался, каждое слово вырывалось с трудом. — Я-я не хочу туд-да с-снова! Она кинула испуганный взгляд на Ларису, потом на рыжего полицейского, и вновь погрузилась в жалобный поток слов, её дыхание становилось всё чаще и короче: — Т-там были-и он-ни и я-я не хочу туда, в п-п-п-психушку, я-я та-ам б-была… Полицейский лишь сдержанно кивнул, как будто слышал это тысячу раз, но не прерывался. Он вел их через магазин, вдоль полок с продуктами и бытовой химией, к двери, ведущей к стоявшей снаружи полицейской машине. Наручники тяжело скрипели при каждом шаге Ларисы, напоминая о невозможности скрыться. — Тише, — буркнул он рывком, но голос был ровным, сдержанным, не пытаясь успокоить, а скорее констатируя факт: движение только одно — наружу, к машине. Тамара, казалось, не могла остановиться, слова вырывались из неё непрерывной струёй, как река, затопляющая узкий коридор страха: — Я-я не х-хочу сно-ова туд-аа, я-я помню… я п-помню, — её глаза наполнились слезами, а руки бессознательно дрожали, когда она цеплялась за что-то или кого-то, будто сама физическая хватка могла защитить её от прошлой боли. Лариса шла рядом, слушая её, и чувствовала странную смесь сочувствия и раздражения: чужой страх разжигал её внутреннюю тревогу, но одновременно — удивление, как легко людской разум ломается под тяжестью пережитого. Они вышли на улицу. Машина стояла с открытой дверью, фары отбрасывали длинные тени на мокрый тротуар. Рыжеволосый олицейский вел их медленно, но уверенно, словно каждая секунда была на вес золота, а каждая ошибка могла стоить жизни. Тамара продолжала бормотать, уже почти без пауз, её слова терялись в ночной тишине, но дрожь в голосе выдавалась ярче всего: — Н-не хочу, не хо-очу, туду-туда бо-о-ольш-ше н-н-никогда… Лариса бросила на неё быстрый взгляд: девушка была полностью сломлена, её страх был таким осязаемым, что Лариса почти могла ощутить его на собственной коже. Но уже через мгновение она поняла: здесь не будет паузы, нет времени для жалости. Наручники сковывали руки, холод железа напоминал о границе между свободой и пленом — и теперь каждый шаг, каждый звук был усилен до болезненной остроты. Дверь полицейской машины захлопнулась с сухим, окончательным щелчком, словно крышка гроба. Звук был короткий — и от него у Ларисы внутри что-то оборвалось. Сначала внутрь втолкнули Тамару. Она неловко забралась на сиденье, наручники стукнулись о металлический край двери, и девушка взвизгнула, будто её ударили. — Н-н-нельзя так, п-пожалуйста! — зашептала она, захлёбываясь собственным дыханием. — Я-я-я снова ту-уда не х-хочу! Ларису усадили рядом. Салон пах дешёвым пластиком, холодным железом и чем-то ещё — застарелым страхом, который, казалось, въелся в обивку. Она почувствовала, как сиденье липнет к коже, будто машина давно не была просто транспортом — она была местом, где люди ломались. Рыжий сел спереди, хлопнул дверью уже спокойнее, почти буднично. Второй полицейский устроился за рулём. — Пристегнуться, — бросил он, не оборачиваясь. Лариса усмехнулась уголком губ — коротко, беззвучно. Наручники холодили запястья. — Очень предусмотрительно, — тихо сказала она. Ответа не последовало. Двигатель завёлся с глухим рыком, словно что-то большое и недовольное проснулось под капотом. Когда они тронулись, Тамара снова заговорила — сначала шёпотом, потом быстрее, сбивчивее, словно если она остановится, с ней случится что-то непоправимое. — Я-я там кричала, а-а они-они не слушали-и, м-мне говорили, ч-что это в-вс-сё в моей г-г-голове!— она вдохнула. — А оно было! Б-б-было! Я-я зн-наю! Лариса медленно повернула к ней голову. В полумраке салона лицо Тамары казалось почти детским — огромные глаза, дрожащие губы, плечо, неестественно выступающее под формой, будто чужое. — Тише, — сказала Лариса негромко. — Ты не одна. Тамара вздрогнула, будто её коснулись током, и посмотрела на неё так, словно Лариса только что произнесла запретное заклинание. Спереди рыжий напрягся. Его отражение мелькнуло в зеркале заднего вида — красные глаза на секунду встретились с глазами Ларисы. В них не было злости. Было сомнение. И что-то ещё — слишком личное, чтобы быть профессиональным. — В участке разберёмся, — сказал он, уже не так жёстко. — Всем будет лучше, если вы просто спокойно доедете. — А если не доедем? — тихо спросила Лариса. Машина на мгновение замедлилась. Второй полицейский бросил быстрый взгляд на напарника. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. Лариса посмотрела в окно. Город тянулся мимо — фонари, пустые остановки, мокрые витрины. Всё выглядело слишком нормальным, и от этого становилось страшнее. Словно под тонкой плёнкой привычной реальности что-то шевелилось, следовало за ними, дышало в спину. — Ничего, — ответила она. — Просто иногда дорога решает сама. Тамара всхлипнула. Машина ускорилась. Колёса зашуршали по асфальту, и с каждым метром Лариса чувствовала: они едут не просто в участок. Они едут куда-то глубже. Рыжий резко подался вперёд. — Скажи, где она, — произнёс он глухо. — Где моя сестра? — его голос сорвался, стал ниже, опаснее. — Где Настя?! Водитель дёрнулся, раздражённо ударил ладонью по рулю. — Мы же договорились, — резко сказал он, не оборачиваясь. — В участке. По инструкции. Не сейчас. — К чёрту инструкцию! — взорвался рыжий. — Я должен знать! Он обернулся полностью. Красные глаза в полумраке салона горели — не яростью даже, а отчаянной, выжженной болью. Такой, от которой люди стреляют, ломают, идут до конца. — Ты носишь её браслет, — продолжил он, уже тише, но от этого страшнее. — Я видел, как она плела такие. Ночами. Из дурацких резинок. Она говорила, что это… важно для неё. Он выдохнул. — Она пропала. А ты появляешься с этим на руке. Тамара судорожно вдохнула и зажала рот ладонями, будто боялась, что из неё вырвется крик. Наручники тихо звякнули. Лариса не сразу ответила. Она смотрела на дорогу, на тёмные силуэты деревьев, которые начинали сгущаться по обочинам, будто лес медленно подползал ближе. — Если я скажу тебе правду сейчас, — наконец произнесла она, — ты не поверишь. — Я поверю во что угодно, — огрызнулся он. — Я уже поверил в её смерть. Хуже не будет. — Будет, — Лариса повернулась к нему. В её глазах не было насмешки. Только усталость и что-то очень древнее. — Потому что она жива. И я говорю правду. Машина дёрнулась. Водитель нажал на тормоз, потом выругался и снова выровнял ход. — Ты что несёшь?! — рявкнул он. — Прекрати этот цирк! Рыжий застыл. Его лицо побледнело так, будто кровь отхлынула за секунду. — Где. — выдохнул он. Это был уже не вопрос. Это был приказ, мольба и угроза одновременно. Лариса закрыла глаза на миг. — Не здесь, — сказала она глухо. — И не так, как ты думаешь. Она открыла глаза. — И если ты правда её ищешь, тебе стоит бояться не меня. — Мне нужны чёткие ответы, — сказал он жёстко. Каждое слово было выточено, как лезвие. — Без твоих загадок и фокусов. Лариса смотрела в боковое стекло. Отражение её лица дрожало в нём, словно вода, потревоженная камнем. Губы едва шевельнулись. — Скоро стемнеет, — прошептала она. Этот шёпот прозвучал не как констатация времени суток. Он был предупреждением. Почти приговором. — Не меняй тему! — сорвался рыжий. Его голос треснул, стал хриплым, болезненным. — Я спрашиваю о сестре! Он сжал кулаки так сильно, что побелели пальцы, а в глазах вспыхнуло что-то дикое, неуправляемое. Лариса медленно повернула к нему голову. — А я и не меняю, — ответила она тихо. Машина проехала под последним фонарём. Свет скользнул по лицам — и исчез. Впереди дорога тонула в сумерках, которые уже не выглядели обычными. Они были слишком плотными, слишком живыми, словно ночь шла навстречу, зная, кто в этой машине и зачем. — Ты вообще понимаешь, где ты находишься? — процедил второй полицейский, напряжённо глядя на дорогу. — Это просто трасса. Никакой чертовщины. Лариса усмехнулась уголком губ. Усмешка вышла мёртвой. — Вот именно, — сказала она. — Пока просто трасса. Тамара судорожно втянула воздух и зашептала себе под нос, сбиваясь, проглатывая слова, будто пыталась удержаться за реальность: — Я-я уж-же п-редчувст-твую н-нехорошее. Рыжий медленно перевёл взгляд обратно на Ларису. — Если ты врёшь, — сказал он тихо, — я узнаю. — Если бы я врала, — ответила она, — я бы молчала. Полицейский сидел, вжавшись в спинку сиденья, но это было не расслабление — это была вынужденная неподвижность хищника, загнанного в тесную клетку. Его тело помнило, как должно быть: держать дистанцию, контролировать дыхание, не показывать слабость. Но сейчас всё это трещало, расползалось по швам. Ему было жарко. Не от воздуха — от крови. Она билась в висках так, будто пыталась проломить череп изнутри. Пальцы немели, потом внезапно начинали болеть, словно он слишком долго сжимал что-то острое. Сердце то ускорялось до болезненной дрожи, то замирало на долю секунды, заставляя его пугаться собственного тела. Перед глазами снова и снова всплывал браслет. Дурацкий, детский, из резинок. Он видел его сотни раз раньше — на тонком запястье, которое всё время тянулось к опасности, к чужим вещам, к запретам. Он помнил, как злился на него. Как смеялся. Как однажды сам помогал выбирать цвета. Такой же узор. Та же манера. Ошибка в плетении. — Это невозможно, — вырвалось у него почти беззвучно. Он не смотрел ни на Ларису, ни на Тамару. Он смотрел внутрь себя — и там было пусто. Страх сочился медленно, как холодная вода через трещину. Страх не за себя. За то, что если он сейчас услышит правду — она окажется хуже любой лжи. Что сестра не просто пропала. Что она где-то в этом. В этом мраке, который уже облепил машину снаружи. Он стиснул зубы. Ему хотелось схватить Ларису за плечи. Трясти. Кричать. Заставить говорить. Но вместе с этим было другое, мерзкое чувство — почти стыд. Потому что где-то глубоко внутри он боялся услышать ответ. Боль накрыла внезапно. Острая, как укол под рёбра. Не физическая — та, от которой не спрячешься. От осознания, что он опоздал. Что, возможно, всегда опаздывал. Что форма, пистолет, жетон — всё это не имеет никакого веса там, куда уже скатывается ночь. Он почувствовал, как дрожат колени, и злился на себя за это. — Чёрт, — прошептал он, с ненавистью. — Чёрт, чёрт, чёрт… За окном темнота стала гуще, будто кто-то специально выключал мир слой за слоем. И в этой темноте рыжему впервые пришла по-настоящему страшная мысль: А что, если он найдёт сестру — и она уже не захочет, чтобы её нашли? Он поднял глаза. И впервые за всю дорогу не чувствовал себя полицейским. Только братом. И человеком, который почти готов сломаться. Тормоза машины взвизгнули — высокий, истеричный звук разорвал вечерний воздух, и следом наступила тишина. Фары упёрлись в дерево. Оно стояло поперёк дороги, слишком ровно, слишком «уместно», словно его поставили. Старый ствол был перекручен, кора вздулась, как кожа больного, а ветви тянулись в стороны, закрывая небо. Листья не шевелились, хотя минуту назад ветер был — рывками, порывами, тревожный. Теперь же всё вокруг будто затаило дыхание. — Что за чёрт? — выдохнул второй полицейский, наклоняясь вперёд. Его голос прозвучал глухо, словно машина стояла не на дороге, а под землёй. Рыжий молчал. Его красные глаза отражали свет фар — и в этом отражении они казались чужими, почти звериными. Он смотрел на дерево и чувствовал, как по спине медленно, неумолимо ползёт холод. — А вот и оно, — сказала Лариса. Она произнесла это спокойно. Слишком спокойно. Не как человек, попавший в ловушку, а как тот, кто ждал. — О чём ты? — повернулся к ней рыжий. В его голосе вспыхнула злость, паническая, срывающаяся. — Что ты несёшь? Лариса подняла взгляд. За стеклом фары освещали кору дерева, и тень от ветвей ложилась на её лицо, дробя его, делая почти неузнаваемым. — Назад дороги нет, — сказала она. Эти слова упали тяжело, как крышка гроба. — Что значит «нет»?! — вмешался второй полицейский. — Мы объедем. Развернёмся. Это просто упавшее дерево! Он потянулся к рулю, включил заднюю передачу. Машина дёрнулась и поехала. Дорога поплыла назад, но не так, как должна была. Фары выхватили тот же поворот. Тот же знак. Ту же трещину в асфальте, похожую на молнию. И — впереди снова дерево. Точно такое же. — Какого хера, блять, — прошептал он. Рыжий резко вдохнул. Его грудь сжалась, будто кто-то обмотал её проволокой. — Это невозможно, — сказал он жёстко, но голос предал — в нём появилась тонкая трещина. — Мы просто сбились. — Это место, — тихо повторила Лариса. — Городок. Вы уже здесь. Снаружи потемнело ещё сильнее. Слишком быстро. Словно вечер не наступал — проваливался. Лес по обе стороны дороги стоял плотной стеной, и между деревьями угадывались тени, которые не принадлежали ни одному стволу. С заднего сиденья раздался сдавленный звук. — Ч-ч-чт… — Тамара судорожно втянула воздух. Её губы дрожали, слова путались, ломались, как стекло под ногами. — Я-я не... п-п-пожалуйста… Она вжалась в сиденье, словно пыталась исчезнуть, раствориться в обивке. Глаза её метались, цепляясь за каждого, но нигде не находили спасения. Рыжий медленно повернул голову к окну. За стеклом, в глубине леса, что-то шевельнулось. Не ветка или зверь. Что-то внимательное. Выжидающее. — Времени мало, нужно ехать! — сказала Лариса. Не повысила голос. И именно это было страшнее всего. В её тоне не было паники — только знание. Такое знание бывает у людей, которые уже видели конец и просто не хотят смотреть на него снова. Второй полицейский резко обернулся, его лицо исказилось злостью, почти оскорблением. — Ты ещё будешь указывать, что нам делать?! — рявкнул он. — Ты кто вообще такая?! Он ударил ладонью по приборной панели, и от этого хлопка Тамара дёрнулась, тихо вскрикнула, прижав колени к груди. Машина на секунду будто вздрогнула вместе с ней — или это просто показалось. Лариса медленно повернула голову. Её глаза блеснули в полумраке салона странным, нехорошим светом. — Делайте как я говорю, — отчётливо произнесла она, — или мы погибнем. Слова не прозвучали как угроза. Они прозвучали как приговор, уже подписанный, просто ещё не приведённый в исполнение. За окнами лес зашевелился. Не лениво, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Между деревьями мелькнуло что-то белёсое, вытянутое, слишком высокое для человека. Рыжий заметил это краем глаза — и мгновенно почувствовал, как по позвоночнику прокатывается волна ледяного ужаса. Ему вдруг стало трудно дышать. Он сглотнул, резко провёл рукой по лицу, будто хотел стереть ощущение липкого присутствия, и посмотрел на напарника. — Давай, газуй, — сказал он хрипло. — Мне самому не по себе тут. Последние слова он выдавил с трудом, словно признание резало горло. Его пальцы дрожали — он сжал их в кулак, спрятал под бедро, но дрожь никуда не делась. Второй полицейский замялся. Ещё секунду назад он был уверен, зол, готов спорить. Теперь же его взгляд снова скользнул к дереву впереди — и к темноте за ним. Там, где фары уже не доставали, где ночь казалась глубже, чем должна быть. — Что б вас, мать вашу! — выдохнул он и медленно нажал на газ. Двигатель взревел. Звук показался оглушающим, почти кощунственным в этом месте, где всё вокруг будто ждало тишины. Машина тронулась, фары качнулись, выхватывая из темноты дорогу, которая снова уводила вперёд — туда же, куда и всегда. В городок. Тамара тихо застонала, закрыв лицо ладонями. — Н-н-не надо, — прошептала она. — П-п-пожалуйста! Лариса закрыла глаза на мгновение, будто прислушиваясь не к машине, а к чему-то куда более далёкому — или, наоборот, слишком близкому. — Уже поздно, — сказала она едва слышно. — Оно знает, что мы здесь. И когда машина набрала скорость, лес по обе стороны дороги словно наклонился к ним, а ночь окончательно сомкнула зубы.