«Нужно взяться за руки, чтобы вспоминить».

Дождь шёл не стеной, а какой-то бесконечной, въедливой серой пылью, будто само небо устало рыдать в полную силу и теперь просто медленно истекало своей холодной, вязкой тоской. Капли шуршали по чёрной ткани зонта, стекали по его спицам, падали на раскисшую землю кладбища и тут же растворялись в ней, как слова утешения, которые никогда не помогают по-настоящему, сколько бы их ни произносили. Воздух был пропитан мокрой травой, сырой корой, свежеразрытой землёй и тем особенным запахом поздней осени, когда всё вокруг будто уже не живёт, а только дожидается окончательного конца. Татьяна стояла неподвижно, стиснув ручку зонта так сильно, что пальцы побелели, хотя сама она этого даже не замечала. Её тёмное пальто промокло по краям, подол тяжело лип к ногам, волосы, выбившиеся из-под платка, прилипли к вискам и щекам, но она будто не чувствовала ни холода, ни сырости, ни того, как ветер время от времени поддёргивал ткань её одежды, словно кто-то невидимый пытался осторожно потянуть её назад, увести отсюда, не дать смотреть. Перед ней стоял могильный камень Михаила. Простой. Серый. Фотография на нём казалась особенно жестокой в такую погоду. На ней он был живой — чуть неловко серьёзный, с тем самым выражением лица, которое она знала наизусть, с тем самым взглядом, который уже не мог ни на что ответить. И от этого внутри становилось странно пусто, как если бы кто-то вынул из неё важнейший орган, а тело по инерции всё ещё продолжало стоять, дышать и держать зонт. Она долго молчала, просто глядя на имя, на даты, на чёрную ленту, на мокрые цветы, уже начавшие темнеть от воды. И всё равно ничего не чувствовала так, как, наверное, должна была чувствовать. Это пугало её больше всего. Не смерть или одиночество. Не даже память о той дороге, обрывочной, странной, расплывчатой, за которой будто лежало что-то важное и страшное, но всякий раз, стоило ей попытаться ухватиться за это, оно ускользало, оставляя после себя только тупую боль в висках и смутное ощущение, что она забыла нечто такое, что не имела права забывать. Пугало именно это — собственное оцепенение. То, что скорбь в ней была не острой, не рвущей, не свежей, как должна была бы быть у женщины, похоронившей мужа всего месяц назад, а какой-то старой. Изношенной. Как будто она уже пережила всё это — не здесь, не сейчас, а когда-то давно, в другом времени, в другом месте, и теперь ей оставалось только механически доигрывать роль вдовы, не понимая, почему сердце не разрывается в нужный момент. Рядом послышались шаги — тяжёлые, размеренные, вязнущие в мокрой земле. Она чуть повернула голову. Мужчина. Высокий, угловатый, с тем лицом, которое не сразу запоминается из-за красоты или выразительности, а врезается по-другому — из-за какой-то внутренней, грубой, выжженной усталости. Он держал зонт чуть в стороне, будто не очень-то заботился о том, мокнет ли плечо. Тёмное пальто сидело на нём неровно, словно он не привык носить вещи, которые должны придавать человеку приличный вид. Его волосы намокли у висков, щетина делала лицо ещё жёстче, а взгляд… взгляд был из тех, что сразу говорили: этот человек давно не живёт спокойно. Он остановился не рядом с ней, а у соседней могилы. Татьяна машинально скользнула туда глазами. На памятнике были двое. Мужчина. И девочка. От этого почему-то что-то неприятно, почти болезненно кольнуло под рёбрами, как бывает, когда ты видишь знакомое лицо во сне и просыпаешься с уверенностью, что должен был что-то вспомнить — и не вспомнил. Она смотрела чуть дольше, чем позволяли приличия, а потом, сама не до конца понимая, зачем вообще заговорила, тихо произнесла: — Это ваш брат и племянница? Мужчина не ответил сразу. Он будто вообще не ожидал услышать чей-то голос, не ожидал, что его одиночество кто-то посмеет нарушить, пусть даже так осторожно. Он медленно повернул голову в её сторону, и Татьяна только теперь узнала его. Больница. Соседняя койка. Редкие взгляды. Тяжёлое молчание. Тот человек, который казался ей почему-то странно знакомым ещё тогда, хотя она готова была поклясться, что никогда раньше его не видела. Он посмотрел на неё с секундной настороженностью, а потом так же коротко, хрипло ответил: — Да. И всё. Одно слово, сказанное тем голосом, в котором было слишком много недосыпа, слишком много никому не показанной злости и слишком много такого горя, которое уже не ищет свидетелей. Татьяна кивнула. — Сочувствую вашей потере. Он снова не ответил сразу. Только перевёл взгляд обратно на могилу, на фотографию, где девочка улыбалась той лёгкой, беззащитной улыбкой, которую особенно тяжело видеть на надгробии. Потом, не глядя на неё, сказал: — Спасибо. Его голос был сухим, но не грубым. Просто… истощённым. Будто любые слова давались ему с усилием, будто он уже давно устал объяснять, что именно с ним произошло, и предпочёл бы вообще никогда не открывать рот. Они замолчали. Надолго. Настолько, что их молчание стало почти отдельным существом, вставшим между ними под дождём. Кладбище было тихим, если не считать мягкого шелеста дождя, редкого скрипа деревьев на ветру и далёкого, приглушённого шума дороги за оградой. Где-то неподалёку каркнула ворона, и этот звук прозвучал в сером воздухе так резко, словно кто-то нарочно решил напомнить: здесь не место для разговоров о жизни. Татьяна смотрела на мокрую землю у своих ног. Потом — на собственные руки. Затем снова на камень Михаила. И вдруг почувствовала, как внутри поднимается то, что она уже несколько недель пыталась не произносить вслух, потому что сама от себя за это почти испытывала отвращение. Она глубоко вдохнула, и этот вдох вышел рваным, будто её грудь не хотела принимать воздух. — Знаете… — начала она тихо, не поднимая глаз. — Наверно, это прозвучит безумно. И бессердечно. И, возможно, просто ужасно. Мужчина чуть повернул к ней голову. Она с трудом сглотнула. — Но у меня такое ощущение, будто… — её голос дрогнул, и она зло стиснула зубы, не желая расплакаться не потому, что ей было слишком больно, а потому, что она вообще не была уверена, есть ли там слёзы в достаточном количестве. — Будто это произошло так давно, что боль… притупилась. Она подняла на него взгляд — виноватый, растерянный, почти испуганный. — Боже, простите. Я говорю ужасные вещи. На её губах мелькнула слабая, больная улыбка — та, что появляется у людей, которые пытаются заранее осудить себя сами, чтобы никто другой не успел сделать это первым. — Я стою здесь, смотрю на могилу собственного мужа и чувствую себя чудовищем, потому что мне кажется, будто я уже отгоревала его. Хотя, по всем человеческим меркам, я должна до сих пор задыхаться от этого. Она опустила глаза. — А я не задыхаюсь. Я просто... устала. Последнее слово прозвучало почти шёпотом. Мужчина долго ничего не говорил. Татьяна уже успела пожалеть, что вообще открыла рот, когда он вдруг тихо, с неожиданной хриплой честностью произнёс: — Это не бессердечно. Она подняла на него взгляд. Он смотрел не на неё, а на мокрый камень перед собой, на фотографию мужчины и девочки, и в его лице было что-то такое неподдельно надломленное, что у Татьяны внутри всё сжалось. — Иногда, — сказал он после короткой паузы, — человеку кажется, что он горюет не один месяц, а будто целую жизнь. Он усмехнулся — едва заметно, без капли веселья. — И тогда реальный месяц уже не имеет значения. Татьяна замерла. Эти слова ударили в неё странно точно. Будто он нащупал что-то, что жило в ней всё это время, но не имело формы. — Да, — выдохнула она, и в этом коротком звуке было больше облегчения, чем она хотела бы показать. — Да. Именно так. Она смотрела на него уже внимательнее. На шрам на щеке. На напряжённую линию челюсти. На то, как он держал плечи — не просто прямо, а так, словно привык в любой момент либо ударить, либо выдержать удар. И всё это тоже казалось ей почему-то знакомым. До болезненности. Того странного чувства, когда память не даёт тебе картинку, но оставляет в теле реакцию. — Мы ведь лежали в одной палате, да? — тихо спросила она. — В больнице. Он кивнул. — Да. — Я так и подумала. Она чуть нахмурилась. — У меня всё время ощущение, будто я должна вас помнить лучше, чем помню на самом деле. На этот раз он посмотрел на неё прямо. И в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то трудноуловимое — не испуг, не удивление, а какая-то настороженная, болезненная тень, словно её слова задели в нём ту же самую трещину. — У меня тоже, — признался он после паузы. Дождь зашумел сильнее, будто в ответ на это признание. Татьяна почти невольно шагнула чуть ближе, не нарушая расстояния, но уже не так отчуждённо, как минуту назад. — Простите, — сказала она осторожно. — Как вас зовут? Он на секунду замешкался, будто имя было чем-то, что нужно не просто произнести, а сначала вытащить из какой-то глубокой, неохотно открывающейся внутренней тьмы. — Лев. Это имя прозвучало тяжело, просто и странно правильно. У Татьяны по спине почему-то прошёл холодок. Словно что-то в ней — очень старое, очень упрямое, давно забытое — тихо шевельнулось в ответ. Она сглотнула. — Татьяна. Он кивнул так, будто это имя тоже почему-то уже не было для него совсем новым. И на несколько секунд они снова замолчали, стоя среди дождя, мокрой земли и чужих мёртвых, с этим странным, тревожным ощущением, что их встреча не должна была быть первой. Что что-то между ними уже происходило. Очень важное, от чего в груди поднималась неясная, почти мистическая тоска. Татьяна первой отвела взгляд. А потом, сама не понимая, почему ей вдруг стало так тяжело просто стоять на месте, тихо сказала: — Наверное, глупо спрашивать такое у почти незнакомого человека… Лев посмотрел на неё молча. Она нервно сжала ручку зонта. — Но у вас… — её голос стал ещё тише, почти стыдливым, — не бывает ощущения, будто с вами произошло что-то ужасное, чего вы не помните? Дождь продолжал стучать по зонту. Ветер качнул мокрые ветви. И Лев не ответил сразу. Только медленно поднял взгляд на лесополосу за кладбищем, тёмную от дождя, будто именно там, за деревьями, за серой пеленой, за дрожащими силуэтами стволов, скрывалось нечто такое, чему он не мог дать ни имени, ни формы — и всё же чувствовал его отчётливо. Потом его пальцы, сжимавшие ручку зонта, чуть напряглись. И он тихо, почти мёртво произнёс: — Каждый чёртов день. — И у меня каждый день. Татьяна произнесла это почти сразу, быстро, будто боялась, что если промедлит хотя бы на секунду, то уже не решится сказать вслух то, что и без того долго жило в ней вязким, неотвязным, липким страхом. Её голос не дрожал в привычном смысле — он был куда хуже: глухой, натянутый, как струна, которую уже давно перетянули до опасного предела, и теперь она лишь чудом не лопалась. Лев повернул к ней голову. Дождь шёл по-прежнему ровно, без истерики, бури, но в этой его спокойной монотонности было нечто удушающее, словно сама погода с холодной терпеливостью ждала, когда между ними наконец произнесётся что-то по-настоящему важное. Мокрые ветви старых кладбищенских деревьев скрипели над головой, надгробия темнели от воды, и всё вокруг — земля, воздух, камни, даже тусклый свет дня — казалось тяжёлым, наполненным тем, что не должно было иметь имени. Татьяна опустила взгляд, потом снова подняла его, но уже не на Льва, а куда-то мимо, словно её сознание вдруг попыталось ухватиться за нечто, что ускользало каждый раз, стоило только приблизиться. И в следующую секунду она едва заметно дёрнулась. Не просто вздрогнула от холода. Это было именно то нервное, почти болезненное движение человека, которому на миг почудилось, будто память, до сих пор запертая где-то глубоко, вдруг тронулась с места — не открылась, нет, но казалось с той стороны кто-то приложил ладонь к двери. Татьяна стиснула губы. — А ещё, — начала она и тут же запнулась, как будто даже это короткое вступление далось ей через силу. — Среди моих вещей после аварии… Точнее, в моей куртке... нашли кинжал. Последнее слово прозвучало особенно странно среди кладбищенской сырости, дождя, могил и их приглушённого разговора. Оно было чужим, тяжёлым, острым даже на слух, само по себе нарушало ткань обыденности, в которую они оба так отчаянно пытались вписаться весь этот месяц. Лев ничего не сказал. Только его взгляд стал чуть внимательнее. Татьяна же, сама того не замечая, начала едва заметно мотать головой, как делают люди, когда нервозность уже не помещается внутри и ищет себе выход хотя бы в движении. Её пальцы крепче сжали ремешок сумки, плечи напряглись, а дыхание стало чуть рванее. — Понимаете, — продолжила она, и теперь в её голосе уже звучала не просто растерянность, а почти суеверный страх перед собственными словами, — мой муж никогда бы не купил ничего подобного. Он не был таким человеком. И я тоже. Она сглотнула. Дождь тихо барабанил по зонту. Где-то совсем рядом с кладбищенской оградой прошелестела машина по мокрой дороге, но этот звук быстро утонул в общей серой глухоте. — Я сначала подумала, что, может быть, это чья-то ошибка. Может, в больнице перепутали вещи. Или, не знаю, кто-то подбросил. Но… Она запнулась, и Лев увидел, как на её лице проступает то редкое выражение, которое бывает у людей, когда они стыдятся не поступка, а собственного необъяснимого ощущения. — Но он выглядит так, будто это очень ценная вещь, — тихо закончила она. — Не сувенир. Не дешёвая безделушка. И самое жуткое, наверное, в том, что когда я взяла его в руки, мне показалось, я уже держала его раньше. Лев чуть прищурился. Ветер качнул край его пальто. Татьяна быстро, почти виновато подняла на него глаза, словно заранее готовилась увидеть на его лице либо вежливое недоверие, либо молчаливое сочувствие к женщине, которая сильно ударилась головой в аварии. Но Лев не усмехнулся. Не посмотрел на неё как на сумасшедшую. И, возможно, именно поэтому она, не дожидаясь ответа, почти поспешно добавила: — Это, наверное, звучит глупо. — Нет, — отозвался он хрипло. — Не звучит. Его голос прозвучал так спокойно и сухо, что Татьяна даже на миг замолчала. А потом Лев, чуть качнув подбородком в сторону её сумки, произнёс: — Могу взглянуть? Она моргнула, будто не сразу поверила, что он действительно попросил об этом. — Да, конечно. Сейчас. Сказав это, Татьяна тут же принялась неловко расстёгивать сумку, и в этом простом движении было столько внутренней спешки и напряжения, что казалось, она не просто достаёт вещь, а вытаскивает наружу какое-то доказательство собственного необъяснимого безумия. Её пальцы слегка дрожали. Она несколько раз задела подкладку, ремешок, какой-то платок, связку ключей, маленькое зеркальце, прежде чем наконец нащупала то, что искала. И в тот миг, когда она вынула кинжал из сумки, даже воздух между ними сделался плотнее. Он был не слишком длинным, но и не декоративным — это ощущалось сразу. Рукоять, потемневшая от времени, была украшена едва заметной резьбой, сложной, похожей на ритуальный, словно принадлежала не просто оружию, а предмету, за которым тянулась история. Металл клинка не блестел дешёвой новизной, напротив — в нём было что-то старое, благородное и тревожное, как бывает у вещей, переживших многое и всё ещё не потерявших своей опасной значимости. Татьяна протянула его Льву неуверенно всё ещё сомневалась, имеет ли право вообще кому-то это показывать. Он взял кинжал в руки. И в ту же секунду в нём что-то ёкнуло. Не образ или воспоминание. Вовсе не ясная сцена. Гораздо хуже. Это было похоже на внезапный удар током по внутренностям — короткий, бессловесный, но такой точный, что всё его тело на миг отреагировало раньше разума. Пальцы сомкнулись на рукояти чуть крепче. Челюсть непроизвольно напряглась. Где-то глубоко, под рёбрами, будто шевельнулась память, не желая оформляться в картинку, но уже причиняя боль одним своим приближением. Перед глазами, на долю секунды, мелькнуло что-то настолько неуловимое, что он едва не решил, это просто игра дождя и усталого сознания. Женская рука. Кровь на пальцах. Тёмный лес. Чей-то крик. И это исчезло так же быстро, как вспыхнуло. Лев замер. Татьяна тут же заметила это. — Что такое? — спросила она тише, чем прежде. Он не ответил сразу. Только медленно перевёл взгляд с клинка на её лицо, потом снова на рукоять, осторожно провёл большим пальцем по знакомому узору — и от этого касания внутри стало ещё хуже. Может тело помнило вещь, которую разум предал забвению. Ладонь уже держала её прежде. Не раз. Не случайно. — У меня был точно такой же, — сказал он наконец. Голос его прозвучал ниже и хриплее, чем секунду назад. Татьяна уставилась на него так, будто не расслышала. — Что? Лев всё ещё смотрел на кинжал, не отрываясь, словно пытался силой взгляда выжечь из него ответ. — Был, — повторил он уже тише. — Точно такой же. Он поднял глаза на Татьяну. И в этих глазах теперь не было привычной сухой жёсткости. Только сосредоточенная, настораживающая, почти злая растерянность человека, который ненавидит необъяснимое, но уже слишком глубоко в него втянут. — Но я, судя по всему, потерял его. Между ними повисла тишина. Не обычная пауза. А та, что приходит после слов, которые не должны были совпасть. Татьяна смотрела на него так, словно в этот момент весь мир под ногами чуть качнулся. Кладбище, дождь, могилы, больница, авария, месяц беспамятного существования — всё это вдруг показалось не просто трагедией, а плохо собранной декорацией, за которой скрывалось нечто большее, нечто настолько большое и страшное, что мозг отказывался к нему приблизиться. Она медленно выдохнула. — Это невозможно. Лев мрачно усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — После того, как я очнулся в больнице и понял, что жив, хотя не помню почти ничего между дорогой и реанимацией, слово “невозможно” как-то потеряло для меня прежний вес. Татьяна нервно провела языком по губам. — Вы хотите сказать, что это ваш кинжал? — Нет, — отрезал он сразу, но затем нахмурился ещё сильнее. — Или… не знаю. Он перевернул оружие в ладони, всматриваясь в мелкие детали. — У моего на рукояти был маленький скол вот здесь. Он коснулся ногтем едва заметной выщербинки. И замолчал. Потому что она там была. Совсем крошечная. Настолько незначительная, что её невозможно было заметить случайно. Но она была. Татьяна тихо втянула воздух. — Боже… Лев застыл. На его лице впервые за всё время появилось выражение, в котором проступило нечто почти опасное — не страх, нет, а яростное, глубинное сопротивление той мысли, которая уже начала складываться в голове против его воли. — Этого не может быть, — сказал он уже не ей, а скорее самому себе. — Но это есть, — едва слышно ответила Татьяна. И снова между ними повисло молчание, только теперь оно уже не было осторожным и неловким. Теперь оно было наполнено чем-то живым. Татьяна смотрела на кинжал в его руках и вдруг почувствовала, как у неё начинает колотиться сердце — не просто от тревоги, а от какого-то почти животного ощущения, что за этим предметом тянется не только тайна, но и кровь. Чужая. Своя. Её ладони похолодели. — Когда я впервые его увидела, — сказала она очень тихо, — мне почему-то стало страшно не потому, что это оружие. Лев поднял на неё взгляд. — А потому, что мне показалось, что кто-то подарил его мне. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым эхом. И в ту же секунду Лев почувствовал, как внутри него будто что-то с силой ударилось о стенки памяти. Не воспоминание — его тень. Короткая. Ослепительно острая. Женщина напротив него. Её пальцы. Лицо в темноте. Этот клинок между ними. И чувство — не просто защиты, не просто доверия, а чего-то гораздо глубже, опаснее, невыносимо личного. Он резко втянул воздух, и Татьяна тут же это заметила. — Вам что-то вспомнилось? Он не ответил сразу. Только сжал кинжал так. Потом произнёс: — Нет. Пауза. И затем, уже совсем другим тоном, низким, настороженным, почти мрачным: — Но, кажется, скоро вспомнится. Женщина отвела взгляд куда-то в сторону. — Раньше никогда не верила в мистику, но ведь такое не может быть? Да? Татьяна произнесла это почти шёпотом, но в её голосе не было ни кокетства, ни лёгкой неловкости, с которой люди обычно касаются странных тем, чтобы тут же посмеяться над собой и свести всё к случайности. Нет — в этих словах жила настоящая, тяжёлая, взрослая тревога. Та самая, которая появляется не от чужих историй и суеверий, а от столкновения с чем-то, что уже успело коснуться тебя лично и оставить внутри не царапину, а след, который невозможно нащупать, но невозможно и отрицать. Дождь всё так же сыпал на чёрную землю кладбища тонкой, настойчивой сеткой, и в этом его непрерывном шелесте чудилось что-то почти гипнотическое — будто сама погода убаюкивала живых, чтобы им было легче не задавать лишних вопросов, не заглядывать слишком глубоко, не пытаться понять, почему некоторые вещи ощущаются страшнее любой логики. Лев молчал. Он смотрел на женщину напротив, и чем дольше смотрел, тем сильнее в нём росло это мучительное, нелепое, почти раздражающее чувство внутреннего несоответствия: он знал, что не знает её. Это было фактом. Простым, очевидным, неоспоримым фактом. Они не были знакомы до аварии. Он бы запомнил такую женщину — с её усталым, нервным взглядом, с тем, как она будто всё время держит внутри себя слишком много боли и не позволяет ей выплеснуться наружу полностью, с тем странным, почти болезненным достоинством, которое бывает у людей, уже переживших слишком многое и потому разучившихся драматизировать вслух. Он бы точно её запомнил. И всё же… Почему тогда у него было ощущение, будто между ними уже лежит целая жизнь? Не знакомство. Никакой мимолетной симпатии. А именно что-то куда более древнее, тёмное и тяжёлое — словно их связывало не одно событие и не один разговор, а цепь вещей, через которые невозможно пройти и остаться чужими. Это ощущение раздражало его почти до злости. Лев вообще не любил то, что не мог контролировать, а уж тем более то, что не мог назвать. Он всегда был человеком простых, грубоватых, земных импульсов. Женщины в его жизни случались легко, быстро, без особой душевной архитектуры — желание, несколько фраз, тело, привычная мужская самоуверенность, а затем отстранение, скука, следующий поворот дороги. Не потому, что он считал себя подлецом — нет, просто ему всегда было легче существовать поверхностно, чем позволять кому-то действительно подбираться к внутренностям. Он мог быть внимательным, мог быть даже обаятельным, когда хотел, но по-настоящему заинтересовывался редко и почти никогда — глубоко. А после аварии… После больницы... Этого странного месяца, в котором каждый день ощущался как жизнь, прожитая не до конца. С ним будто что-то произошло. Неуловимо. Необратимо. Он стал чаще замирать на каких-то пустяках, чаще вслушиваться в собственные ощущения, чаще испытывать это проклятое, выматывающее чувство дежавю, от которого внутри начинало неприятно холодеть. Некоторые люди казались ему почему-то не случайными, некоторые вещи — уже бывшими, а некоторые взгляды — слишком знакомыми для тех, кого он, по всем законам реальности, видел впервые. И Татьяна сейчас была именно такой. Он не знал её. Но что-то в нём уже реагировало на неё так, будто потеряло её однажды. Эта мысль пришла так внезапно, что он едва заметно напрягся. Потерял. Почему именно это слово? Он отвёл взгляд, будто надеялся, что если перестанет на неё смотреть, внутреннее беспокойство хоть немного ослабнет. Но не ослабло. Напротив — рядом с ней оно только усиливалось. Даже дождь, даже холод, даже кладбищенская сырость перестали ощущаться как главные детали этой сцены. Важным вдруг стало только то, как она стоит напротив, как её пальцы нервно сжимают ремешок сумки, как её лицо то и дело кажется ему знакомым до боли, а потом вновь ускользает из памяти, словно издевательски прячась за тонкой плёнкой забвения. Татьяна, не получив ответа сразу, чуть смутилась и слабо, почти виновато усмехнулась — так, как улыбаются люди, уже пожалевшие о собственной откровенности. — Простите, — тихо сказала она. — Наверное, звучит нелепо. Просто в последнее время я всё чаще ловлю себя на ощущении, будто вокруг столько совпадений, чтобы они были просто совпадениями. И это пугает. Лев снова посмотрел на неё. На этот раз внимательнее. Гораздо внимательнее, чем позволил бы себе обычно. — Нелепо было бы, если бы ты нашла у себя в кармане леденец и решила, что это знак судьбы, — отозвался он наконец. — А кинжал, которого у тебя не должно быть, и который, как выясняется, я, возможно, держал в руках до аварии. Это уже немного другая категория странностей. Он сказал это сухо, почти грубовато, но без насмешки. Татьяна опустила взгляд на кинжал, всё ещё лежавший в его руке. И почему-то от этого зрелища её сердце снова неприятно дрогнуло. Этот мужчина, которого она по-настоящему не знала, держал в руках вещь, которая, по всем законам здравого смысла, не должна была связывать их вообще ничем. И всё же именно в эту секунду ей казалось, будто между ними натянулась невидимая нить — опасная, старая, пропитанная чем-то таким, что ещё не всплыло на поверхность, но уже было достаточно сильным, чтобы изменить выражение их лиц. Она медленно выдохнула. — Я ведь действительно никогда не верила в подобное, — сказала она тише. — Даже когда люди рассказывали всякие истории про знаки, судьбу, вещие сны и прочее… мне всегда казалось, что это способ объяснить хаос. Просто придумать смысл там, где его нет. Она чуть нахмурилась. — Но сейчас мне впервые кажется, что, возможно, некоторые вещи действительно не случайны. Лев смотрел на неё, и ему вдруг стало почти физически тесно в собственной груди. Он не был романтиком. Никогда. Даже в юности. И уж точно не в том состоянии, в каком находился теперь. Но что-то в этой женщине, в её голосе, в странной растерянной честности, в том, как она сама не понимает, почему говорит ему всё это, — цепляло его куда глубже, чем следовало. Он поймал себя на том, что уже не думает о том, как скоро уйдёт отсюда. Не думает о том, как неловко задерживаться на кладбище рядом с почти незнакомой женщиной. Даже о том, что вообще-то стоит напротив могилы близких людей и должен, по-хорошему, быть погружён в совершенно иные чувства. Нет. Он думал только о том, что не хочет заканчивать этот разговор. И это осознание было настолько непривычным, что на мгновение даже выбило его из внутреннего равновесия. Он перевёл взгляд на фотографию мужчины и девочки на соседней могиле, затем — на могилу Михаила, потом вновь на Татьяну. Даже здесь, среди смерти. В месте, где любое слово о будущем звучало почти кощунственно. Он всё равно хотел, чтобы она не ушла. Лев едва заметно повёл челюстью, словно внутренне спорил сам с собой. Стоит ли вообще это говорить? Здесь? Сейчас? У могил тех, кого они потеряли? Это было неприлично. Даже жестоко. И всё же жизнь, если она действительно каким-то чудом всё ещё продолжалась, иногда прорывалась в самых неуместных местах. Не потому, что люди быстро забывали мёртвых, а потому, что иначе боль поглотила бы их целиком. Он опустил взгляд на кинжал, затем аккуратно протянул его обратно Татьяне. Её пальцы коснулись его руки, когда она брала оружие назад, и это было совсем короткое, случайное прикосновение — не больше секунды, не больше доли жеста. Но этого хватило. Лев едва заметно застыл. И Татьяна тоже. Что-то в этом соприкосновении было неуместно тёплым. Не физически — нет, от дождя их руки были прохладными. Но внутри. Будто это касание не случилось впервые, тело узнало раньше, чем разум. Она быстро отвела пальцы, словно сама испугалась того, как остро ощутила эту крошечную, нелепую деталь. Лев тоже не сразу нашёл, что сказать. И, пожалуй, именно потому, что иначе он бы передумал, он произнёс почти сразу, не давая себе возможности отступить: — Как насчёт обсудить это… Он осёкся на полуслове. На несколько секунд. Не из-за нерешительности как таковой — скорее из-за осознания того, насколько странно и почти неуместно прозвучит продолжение именно здесь, посреди мокрого кладбища, у могил людей, которых они пришли оплакивать. Он даже коротко посмотрел в сторону, хотел убедиться, что сам не сошёл с ума окончательно. Татьяна молча ждала. И в этом ожидании не было насмешки. Только тихая настороженность. Тогда Лев, всё-таки решившись, продолжил: — …за чашкой кофе? На мгновение дождь будто зазвучал громче. Татьяна моргнула. Она явно не ожидала этого. И не потому, что он ей не нравился — нет, тут дело было глубже и страннее. Просто предложение прозвучало настолько внезапно и одновременно настолько естественно, будто они оба уже давно шли к этой фразе, сами того не замечая. На её лице отразилось растерянное изумление. — Кофе? — переспросила она, и в её голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то почти живое. Не ужас, не боль, не тревога — а слабый отблеск той нормальности, которой им обоим, кажется, отчаянно не хватало. Лев чуть пожал плечом. — Ну, не на кладбище же нам дальше обсуждать мистику, кинжалы и ощущение, что мы, возможно, сходим с ума. Это было сказано сухо, но в уголке его рта мелькнула тень усмешки — такой короткой и сдержанной, что её можно было бы не заметить, если бы Татьяна не смотрела на него так внимательно. И, вопреки всему, она вдруг тихо, почти невольно, хрипловато усмехнулась в ответ. Это был первый звук, хоть немного похожий на облегчение, который сорвался с неё за весь этот разговор. Она отвела взгляд, будто смутившись собственной реакции, и крепче прижала кинжал к груди вместе с сумкой, словно сама ещё не решила, защищает ли она эту вещь или боится её. — Это, пожалуй, звучит разумнее, чем стоять тут и делать вид, что всё происходящее нормально, — призналась она после короткой паузы. Лев чуть кивнул. Внутри у него почему-то стало легче. Но достаточно, чтобы он это заметил. — Тогда пойдём, — сказал он. И в этих простых словах было нечто большее, чем просто приглашение выпить кофе. Это звучало почти как: пойдём, пока всё окончательно не развалилось. пойдём, пока мы ещё можем делать вид, что просто разговариваем. пойдём, пока нас не догнало то, что уже идёт за нами по пятам. Татьяна посмотрела на него ещё раз. Дольше, чем следовало бы. С тем странным, необъяснимым чувством, которое бывает, когда человек напротив кажется тебе одновременно почти чужим — и слишком важным, чтобы просто разойтись после случайной встречи. И, наконец, сказала: — Хорошо. Они оба ещё не знали, что этот кофе не станет обычным разговором двух выживших после аварии. *** Аэропорт жил своей собственной, нервной, почти театральной жизнью. Где-то справа с металлической вежливостью объявляли о посадке на рейс, слева у кого-то надрывно плакал ребёнок, чуть поодаль чемодан с грохотом свалился с тележки, вызвав у его владельца такую скорбь на лице, будто внутри лежала не одежда, а вся его родословная. Люди сновали туда-сюда бесконечным, разноцветным потоком — уставшие, сонные, раздражённые, влюблённые, торопливые, растрёпанные после перелётов и слишком хорошо одетые для того, чтобы выглядеть естественно. Всё вокруг двигалось, гудело, перекатывалось голосами, шагами, колёсиками багажа, запахом дешёвого кофе и слегка несвежего кондиционированного воздуха. И посреди всего этого беспокойного человеческого водоворота Лука выглядел так, словно его вот-вот должны были не просто познакомить с родственницей любимого человека, а вывести на публичный суд. Он стоял рядом с Дэниэлем слишком прямо, собранно, напряжённо, казалось если расслабит плечи хоть на секунду, то рассыплется прямо здесь, на блестящем полу зала прилёта, в аккуратную грузинскую эмоциональную катастрофу. Его пальцы уже в который раз нервно дёрнули край рукава, потом ремешок часов, затем ручку пакета с гостинцами, который он зачем-то держал с такой серьёзностью, будто там находилось не вино и сладости, а дипломатическое предложение о мире между государствами. Дэниэль, напротив, выглядел так, будто находился не на грани семейного знакомства, а на слегка абсурдном свидании с паникой своего парня и получал от этого искреннее, почти нежное удовольствие. Он стоял чуть развёрнутый к Луке, одной рукой держа куртку, другой — лениво придерживая ремень сумки на плече, и в его больших, выразительных глазах уже начинала разгораться та самая мягкая, весёлая искра, которая всегда появлялась, когда Лука становился слишком серьёзным в ситуациях, где, по мнению Дэниэля, надо было либо смеяться, либо падать в обморок с драматизмом, но никак не мучить себя заранее. Лука в очередной раз тяжело выдохнул, повернулся к нему и, понизив голос так, будто собирался сообщить государственную тайну, пробормотал: — ღმერთო ჩემო, დანიელ, ვნერვიულობ. (Боже мой, Дэниэль, я нервничаю.) Он сказал это так искренне и так мрачно, что Дэниэль едва не расхохотался прямо ему в лицо, но сдержался только потому, что слишком хорошо знал: если сейчас засмеётся слишком открыто, Лука либо оскорбится, либо начнёт нервничать в два раза сильнее, а это уже было опасно для окружающей среды. Вместо этого он лишь вскинул брови, чуть склонил голову набок и с преувеличенной серьёзностью спросил: — რატომ? (Почему?) Лука посмотрел на него так, будто ответ был очевиден даже автоматическим дверям аэропорта. — რა მოხდება, თუ შენს დას არ მოვწონვარ? და ის არ დაამტკიცებს ჩვენს ურთიერთობას. (Что будет, если я не понравлюсь твоей сестре? И она не одобрит наши отношения.) Дэниэль несколько секунд просто смотрел на него. Потом моргнул. И, наконец, с выражением человека, которому только что сообщили, что на Землю летит метеорит, но не очень убедительно, негромко переспросил: — სერიოზულად? (Серьёзно?) Лука насупился ещё сильнее. — დიახ, სერიოზულად! (Да, серьёзно!) — ლუკა, — протянул Дэниэль уже с той интонацией, в которой нежность и лёгкое издевательство всегда шли рука об руку, — შენ ისეთი სახე გაქვს, თითქოს ჩემი და არა, არამედ მეფის დედა მოდის და უნდა გადაწყვიტოს, გადაგჭრან თუ არა შუაზე. (Лука, у тебя такой вид, будто сейчас выходит не моя сестра, а мать короля, которая должна решить, разрубить тебя пополам или нет.) Лука раздражённо выдохнул через нос. — ნუ ხუმრობ. (Не шути.) — როგორ არ ვიხუმრო, როცა შენ მართლა მზად ხარ გულის შეტევისთვის? (Как мне не шутить, когда ты буквально готов к сердечному приступу?) Он чуть наклонился ближе и уже мягче, почти ласково добавил: — ნუ ნერვიულობ, ლუკა. ჩემი და ძალიან სასარგებლო და ტკბილია. (Не нервничай, Лука. Моя сестра очень отзывчивая и милая.) Лука медленно повернул к нему голову и прищурился, с тем видом, с каким человек готовит особенно весомое обвинение, сухо заметил: — შენზე ვსაუბრობთ იმავე დასზე? (Мы точно говорим об одной и той же сестре?) Дэниэль оскорблённо ахнул. — ქეთევანი მართლა ტკბილია! (Кетеван правда милая!) — როცა არ ყვირის. (Когда не орёт.) — ეგ ემოციურობაა. (Это эмоциональность.) — როცა ხალხს თვალებით კლავს? (Когда она убивает людей взглядом?) — ეგ ოჯახური ნიჭია. (Это семейный талант.) Лука, несмотря на напряжение, всё же не удержался и коротко фыркнул себе под нос. Дэниэль тут же победоносно вскинул палец. — აი! შენ უკვე იცინი. საქმე გამოსწორდა. (Вот! Ты уже смеёшься. Значит, всё не так плохо.) — მე არ ვიცინი, მე ნერვული დაშლის ზღვარზე ვარ. (Я не смеюсь, я на грани нервного срыва.) — რაც შენს შემთხვევაში თითქმის ერთი და იგივეა. (В твоём случае это почти одно и то же.) Лука уже собирался достойно обидеться, как вдруг Дэниэль, всё ещё слегка улыбаясь, осторожно, незаметно переплёл свои пальцы с его. И это простое прикосновение, тихое и уверенное, мгновенно сбило с Луки часть внутреннего напряжения. Он опустил взгляд на их руки и посмотрел на Дэниэля снова. Тот не отводил глаз. И, несмотря на шум, суету, бесконечное движение чужих людей вокруг, в этом маленьком островке между ними вдруг стало удивительно спокойно. — ის ჩემი დაა, — тихо сказал Дэниэль, уже без шуток. — თუ შენ მიყვარხარ, მასაც ეცოდინება, რატომ. (Она моя сестра. Если я люблю тебя, она тоже поймёт, почему.) У Луки на мгновение перехватило дыхание. Не от громкости признания — они давно были вместе, давно знали это друг о друге, давно пережили достаточно, чтобы не бояться слова “люблю”. Но от того, как он это сказал. Буднично. Уверенно. Как нечто само собой разумеющееся. Лука отвёл взгляд чуть в сторону, потому что чувствовал: если продолжит смотреть на него прямо сейчас, то либо растает, как идиот, либо окончательно забудет, что вообще-то они находятся в общественном месте, а не в личной мелодраме. — კარგი, — пробормотал он чуть тише. — მაგრამ თუ ის შემხედავს და იტყვის, რომ შენ უკეთესს იმსახურებ… (Хорошо. Но если она посмотрит на меня и скажет, что ты заслуживаешь кого-то получше…) Дэниэль, не дав ему закончить, немедленно возмущённо сжал его пальцы крепче. — მაშინ მე ვეტყვი, რომ ძალიან გვიანია და უკვე შენზე ვარ გაფუჭებული. (Тогда я скажу ей, что уже слишком поздно, и я уже безнадёжно испорчен тобой.) Лука всё-таки тихо засмеялся. Настояще. Негромко, сдержанно, но уже без прежней скованности. И именно в этот момент из автоматических дверей зоны прилёта вместе с потоком уставших пассажиров, чемоданов, детских курток, туристических рюкзаков и запаха самолётной духоты появилась она. Девушка сразу выделялась из толпы. Не потому, что старалась. И не потому, что была особенно ярко одета — хотя её одежда, безусловно, притягивала взгляд. Она выделялась той редкой породой внутреннего присутствия, которая не зависит ни от роста, ни от громкости, ни от желания быть замеченной. Просто некоторые люди входят в пространство так, будто воздух сам немного меняет форму вокруг них. Она шла навстречу, катя за собой чемодан, и в её походке было что-то одновременно нервное и независимое — словно она могла в следующую секунду либо закурить прямо у входа в аэропорт, либо вступить в философский спор с первым же человеком, который не так на неё посмотрит. Её лицо было красивым той тревожной, чуть готической красотой, которая не стремится понравиться всем и именно поэтому цепляет сильнее. Короткие тёмные волосы лежали нарочито небрежно, обрамляя лицо с чёткими, почти графичными чертами. Бледная кожа делала её похожей на человека, который либо слишком редко видит солнце, либо сознательно предпочитает сумерки. А глаза — глубокие, чуть затуманенные, с тем особым внутренним напряжением, которое сразу выдавало натуру не просто эмоциональную, а бурную, живую, склонную либо любить до безумия, либо ненавидеть так же красиво. При росте, придававшем ей внешнюю хрупкость, в её осанке не было ничего ломкого. Наоборот — она двигалась с той внутренней несгибаемостью, которая иногда сильнее физической силы. Она и правда напоминала персонажа из старой готической новеллы — художницу, младшую сестру, человека, за которым всегда идёт собственный сюжет. Её многослойный наряд делал образ ещё более странно цельным: светлая блуза с широкими рукавами, поверх которой был надет длинный коричневый сарафан или туника, а сверху — красный жилет с бахромой, будто она приехала не из аэропорта, а со страницы какого-то фольклорного сна. На шее тонко поблёскивала цепочка с кулоном-пацификом, словно маленькая ироничная попытка мира удержаться на шее у человека, который, судя по выражению лица, мог в любой момент устроить эмоциональный локальный апокалипсис. Высокие коричневые ботинки и широкие пэчворк-брюки из крупных квадратов рыжего, бордового и коричневого только довершали впечатление. Она увидела их почти сразу. Сначала её взгляд упал на Дэниэля. И лицо, до этого собранное и чуть усталое после дороги, мгновенно изменилось. Оживилось. Словно кто-то внутри неё щёлкнул выключателем. — გამარჯობა, ქეთევან! — воскликнул Дэниэль. (Привет, Кетеван!) И, не дожидаясь ничего, тут же шагнул к ней. Кетеван едва успела отпустить ручку чемодана, как он уже обнял её крепко, по-настоящему, с той смесью облегчения и почти детской радости, которая бывает только у людей, переживших слишком много времени в разлуке. — დანიელ! (Дэниэль!) Она прижалась к нему так же сильно, а потом тут же отстранилась, схватила его за плечи и, не теряя ни секунды, быстро оглядела с головы до ног тем оценивающим, тревожным взглядом, который бывает только у сестёр. — შენ გამხდარი ხარ. (Ты похудел.) — გამარჯობის ნაცვლად პირდაპირ დიაგნოზი? (Вместо приветствия сразу диагноз?) — იმიტომ, რომ მართლა გამხდარი ხარ. (Потому что ты правда похудел.) — ეს სიყვარულია. (Это любовь.) — ეს ცუდი კვებაა. (Это плохое питание.) Лука, всё ещё стоявший в полушаге позади, невольно опустил глаза в пол, потому что почувствовал, как внутри у него снова начинает собираться тревога. Вот оно. Сейчас. Момент истины. Дэниэль, будто только сейчас вспомнив, что вообще-то явился сюда не один, немедленно развернулся в его сторону с выражением человека, который собирается представить миру не просто парня, а личную национальную гордость. — და აი, — торжественно произнёс он, чуть разведя руками, — ჩემი ცხოვრების კატასტროფა და სიყვარული ერთ სხეულში — ლუკა. (А вот и — катастрофа и любовь всей моей жизни в одном теле — Лука.) — დანიელ! (Дэниэль!) — возмущённо прошипел Лука, мгновенно покраснев. Кетеван медленно перевела взгляд на него. И несколько секунд просто молча смотрела. Настолько долго, что Лука успел в мыслях: — трижды пожалеть, что вообще приехал, — мысленно уехать обратно, — и символически умереть в зоне прилёта. Девушка чуть прищурилась. Посмотрела на Дэниэля. Потом снова на Луку. И вдруг совершенно серьёзно спросила: — ეს ის არის, ვის გამოც ღამით სამ საათზე “არ ვიცი, როგორ ვთქვა, მაგრამ მგონია, რომ მიყვარს” ტიპის შეტყობინებებს მწერდი? (Это тот самый, из-за которого ты писал мне в три часа ночи сообщения в духе “я не знаю, как это сказать, но, кажется, я влюблён”?) Лука медленно, с достоинством человека, которого прямо сейчас публично хоронят, повернул голову к Дэниэлю. — შენ ამას წერდი? (Ты писал это?) Дэниэль мгновенно вспыхнул. — ქეთევან! (Кетеван!) Но было поздно. Кетеван уже с совершенно безжалостным, но искренне довольным выражением лица скрестила руки на груди и кивнула: — დიახ. თან ბევრჯერ. თან ძალიან დრამატულად. (Да. Причём много раз. Причём очень драматично.) Лука поднял брови. Посмотрел на Дэниэля так, будто перед ним внезапно открылся новый, чрезвычайно ценный пласт компромата. — ოჰ… (Ох…) — არა, ლუკა, ნუ დაიწყებ. (Нет, Лука, даже не начинай.) — არა, არა… მე უბრალოდ ვფიქრობ, როგორ გამოვიყენო ეს ინფორმაცია შენს წინააღმდეგ მომავალში. (Нет-нет… я просто думаю, как использовать эту информацию против тебя в будущем.) Кетеван, наконец, усмехнулась искренне. И в этой усмешке было всё: и облегчение, и симпатия, и то едва уловимое женское одобрение, которое Лука, как ни старался держаться спокойно, всё равно тут же почувствовал. Она шагнула ближе. Посмотрела ему прямо в глаза. И, к его абсолютному внутреннему шоку, просто раскрыла руки и коротко, уверенно обняла его. — სასიამოვნოა, ლუკა. (Приятно познакомиться, Лука.) Он замер буквально на долю секунды, а затем осторожно обнял её в ответ, всё ещё не до конца веря, что его, кажется, не собираются сжигать на семейном костре. — მეც, ქეთევან. (Мне тоже, Кетеван.) Она отстранилась и внимательно посмотрела на него. — შენ ძალიან ნერვიულობდი, არა? (Ты очень нервничал, да?) Лука, не успев придумать достойную ложь, мрачно ответил: — დიახ. (Да.) Кетеван медленно кивнула. — კარგია. ეგ იმას ნიშნავს, რომ ჩემი ძმა მართლა გიყვარს. (Это хорошо. Значит, ты правда любишь моего брата.) И на этот раз Лука уже не нашёлся, что ответить сразу. Потому что шутка шуткой, неловкость неловкостью, но сказано это было с такой неожиданной прямотой, что на мгновение даже весь шум аэропорта как будто ушёл на второй план. Дэниэль же, явно не желая, чтобы атмосфера окончательно скатилась в трогательную семейную драму, хлопнул в ладони и бодро заявил: — კარგი, სანამ ყველანი აქ დავიწყებთ ტირილს და აღსარებებს, წავედით. მე მშია, ქეთევანი ალბათ გაბრაზებულია, ლუკა კი უკვე ერთი ნაბიჯითაა პანიკური სიკვდილისგან. (Так, пока мы все тут не начали плакать и исповедоваться, пойдёмте. Я голоден, Кетеван наверняка злая, а Лука уже в одном шаге от панической смерти.) — მე აღარ ვარ პანიკაში, — тут же с достоинством возразил Лука. (Я уже не в панике.) Кетеван взглянула на его мёртвую хватку на пакете с подарками и сухо заметила: — შენ ისე უჭერ იმ პარკს, თითქოს იქ დოკუმენტებია და არა ტკბილეული. (Ты так держишь этот пакет, будто там документы государственной важности, а не сладости.) Дэниэль немедленно согнулся пополам от смеха. Лука закрыл глаза и тяжело выдохнул. И понял сразу две вещи. Во-первых, Кетеван ему, к сожалению, очень понравилась. А во-вторых — это будет очень шумная семья. Лука, который только-только начал внутренне верить в то, что переживёт это знакомство без сердечного приступа, нового повода для тревоги, кажется, не пережил. Потому что одно дело — понравиться сестре своего парня. И совсем другое — внезапно осознать, что этот самый парень, судя по всему, успел за твоей спиной выдать о тебе слишком много информации, включая, возможно, то, как ты спишь, дышишь, чихаешь, морщишься, существуешь и, вероятно, в какие моменты у тебя особенно драматичное лицо. Они двинулись по залу прилёта, и их маленькая процессия выглядела так, будто участвовала одновременно в семейной встрече, комедии положений и лёгком психологическом эксперименте над Лукой. Дэниэль шёл посередине, одной рукой придерживая ремень сумки, другой помогая Кетеван с чемоданом, хотя она, судя по выражению лица, скорее позволяла ему это из вежливости, чем действительно нуждалась в помощи. Лука шёл рядом, всё ещё с пакетом подарков в руках, который теперь окончательно приобрёл вид чемоданчика с компроматом, а не с гостинцами. Кетеван же, похоже, входила в тот редкий тип младших сестёр, которые в первые же пять минут способны создать вокруг себя атмосферу одновременно домашнюю, язвительную и опасно располагающую к правде. Она слегка повернула голову к Луке и, заметив его всё ещё сдержанную, но вполне читаемую скованность, чуть смягчилась во взгляде. — უბრალოდ ცოტა ვნერვიულობ, — признался Лука, и на этот раз его голос прозвучал уже не трагически, а почти по-человечески, будто он наконец сдался и решил, что скрывать очевидное всё равно бесполезно. (Просто немного нервничаю.) Кетеван коротко кивнула, как будто услышала не признание, а ожидаемое подтверждение давно поставленного диагноза. — დიახ, დანიელმა თქვა, რომ ნერვიულობდით. (Да, Дэниэль говорил, что ты нервный.) Лука сделал ещё один шаг. Потом остановился не физически, а внутренне. Очень медленно повернул голову в сторону Дэниэля. Тот, почувствовав этот взгляд кожей, уже заранее начал выглядеть виноватым. Лука прищурился. И с той опасной, предельно вежливой интонацией, которая у него появлялась только тогда, когда он уже готовился к эмоциональному допросу, спросил: — კიდევ რა მითხარი ჩემზე? (Что ещё ты рассказал обо мне?) Это прозвучало нервно, но не истерично — скорее как вопрос человека, который подозревает, что за его спиной была раскрыта целая биографическая энциклопедия, и теперь пытается понять масштабы катастрофы. Дэниэль немедленно принял выражение святой невинности. Той самой, настолько неубедительной, что она могла обмануть разве что очень наивного голубя. — მე? არაფერი ისეთი. (Я? Ничего такого.) Кетеван, которая явно не собиралась помогать брату сохранять лицо, даже не дала Луке времени развить подозрение самостоятельно. С совершенно спокойным видом, как будто сообщала что-то бытовое и абсолютно допустимое, она сказала: — მან ასევე მითხრა, როგორ ტკბილად ნაოჭებ ცხვირს ძილში. (Он ещё рассказал мне, как мило ты морщишь нос во сне.) На этом месте Лука, кажется, умер. Не метафорически. А вполне духовно, красиво и моментально. Он застыл посреди людского потока так, что едва не устроил небольшую авиакатастрофу среди чемоданов и проходящих мимо пассажиров. Его глаза округлились, потом сузились, потом снова округлились, словно мозг не мог решить, какое именно эмоциональное состояние будет наиболее уместным в случае такого предательства. Затем повернулся к Дэниэлю всем корпусом. И с той глубокой, по виду оскорблённой интонацией, которую обычно люди берегут для тяжёлых жизненных разочарований, выдохнул: — დანიელ! (Дэниэль!) Дэниэль вскинул руки, будто на него уже навели оружие. — კარგი, კარგი, ჯერ ერთი, ეგ იყო ძალიან საყვარელი ინფორმაცია! (Ладно, ладно, во-первых, это была очень милая информация!) — ეს პირადი ინფორმაცია იყო! (Это была личная информация!) — ლუკა, შენ ისე ლაპარაკობ, თითქოს შენი ცხვირი სახელმწიფო საიდუმლოა. (Лука, ты говоришь так, будто твой нос — государственная тайна.) Кетеван издала короткий, сдержанный смешок, который явно означал, что на её глазах начинает происходить именно то, на что она и надеялась: живой, нелепый, влюблённый семейный хаос. Лука перевёл взгляд на неё, всё ещё возмущённый, но уже заметно проигрывающий собственному смущению. — ეს არ არის სასაცილო. (Это не смешно.) — ოჰ, პირიქით, ძალიანაც სასაცილოა, — невозмутимо отозвалась Кетеван. — თან მართლა საყვარელია. (О, наоборот, очень даже смешно. И правда очень мило.) Лука прикрыл глаза, как человек, который на мгновение всерьёз задумался о том, чтобы раствориться в воздухе и больше никогда не возвращаться в грузинскую романтическую действительность. — ღმერთო… (Господи…) Но Дэниэль, разумеется, не собирался на этом останавливаться. Потому что если уж его репутация в глазах Луки начала рушиться, то, по его глубочайшему внутреннему убеждению, рушиться она должна была красиво, с размахом и желательно вместе с чужим самообладанием. Он шагнул ближе к Луке, с тем самым взглядом, который всегда предвещал либо нежность, либо катастрофу, и совершенно невинно добавил: — კარგად, რაც შეეხება მას? ეს მართლაც cute! (Ну а что такого? Это правда очень мило!) Лука повернул к нему голову. И если бы взглядом действительно можно было причинять физический вред, Дэниэль уже лежал бы где-нибудь между стойкой выдачи багажа и магазином беспошлинной торговли. — შენ ჩემს ძილშიც კი მადევნებ თვალს? (Ты что, даже во сне за мной наблюдаешь?) — რა თქმა უნდა. ეს ჩემი რომანტიკული მოვალეობაა. (Конечно. Это моя романтическая обязанность.) — ეს უკვე დაკვირვებაა. (Это уже слежка.) — არა, ეს სიყვარულია. (Нет, это любовь.) — არა, ეს ავადმყოფობაა. (Нет, это болезнь.) — შეიძლება ორივე. (Может, и то и другое.) Кетеван на этом месте уже не пыталась делать вид, что ведёт себя прилично. Она шла рядом с ними, катя чемодан, и смотрела на происходящее с художественным удовлетворением, будто её старший брат внезапно оказался не просто в отношениях, а в хороших, настоящих, живых отношениях — тех самых, где люди могут спорить о чём-то совершенно идиотском с выражением, будто на кону их честь, достоинство и вся эмоциональная безопасность Кавказа. Она покосилась на Луку, который всё ещё выглядел одновременно возмущённым, смущённым и предательски тронутым. И с абсолютно прямым лицом спросила: — მართლა ნაოჭებ? (Ты правда морщишь нос?) Лука издал звук, который находился где-то между стоном, протестом и тихим проклятием. — ქეთევან… (Кетеван…) — მე უბრალოდ ვიზუალიზაციას ვცდილობ. (Я просто пытаюсь это представить.) — ნუ ცდილობ. (Не пытайся.) — უკვე ვცადე. (Уже попыталась.) Дэниэль на этом месте согнулся от смеха так внезапно, что чуть не уронил сумку. — ღმერთო, მე შენ მიყვარხარ, — выдохнул он, глядя на Луку с откровенным, тёплым весельем, что сердиться на него долго становилось почти невозможно. (Господи, как же я тебя люблю.) И вот тут произошло то, чего Лука никак не ожидал. Потому что на такую фразу невозможно ответить достойно, когда: ты стоишь посреди аэропорта, твой парень только что публично выдал семейной аудитории, что ты мило морщишь нос во сне, его сестра, судя по всему, уже мысленно записывает всё это в личную хронику компромата. Он попытался сохранить лицо. Правда попытался. Очень. Но всё, чего сумел добиться — это ещё более неловко сжал пакет, отвёл взгляд и буркнул себе под нос с той обречённой нежностью, которая всегда выдавала его сильнее любых признаний: — მეც. (Я тоже.) Дэниэль тут же замолчал. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы выражение его лица изменилось. Вся шутливая бравада, вся болтливость, всё привычное эмоциональное мельтешение вдруг на миг отступили, и он посмотрел на Луку так открыто, так тепло и глубоко, что даже Кетеван, уловив этот короткий обмен взглядами, слегка отвела глаза в сторону — не из неловкости, а из уважительного такта. Потому что шутки шутками. А любовь всё равно всегда видна. Даже если она прячется за идиотскими спорами о морщащемся носе. Через пару шагов Кетеван, уже окончательно решив, что Лука прошёл первое испытание достойно, чуть толкнула его плечом своим — мягко, почти по-сестрински — и заявила: — კარგი, საბოლოო დასკვნა ასეთია: შენ მართლა ძალიან ნერვიული ხარ, მაგრამ მაინც მომწონხარ. (Ладно, окончательный вывод такой: ты правда очень нервный, но всё равно мне нравишься.) Лука, застигнутый этим признанием врасплох, моргнул. — მართლა? (Правда?) Кетеван пожала плечом. — დიახ. თან უკვე აშკარაა, რომ ჩემს ძმას ზედმეტად უყვარხარ, ასე რომ აზრიც აღარ აქვს წინააღმდეგობას. (Да. К тому же уже очевидно, что мой брат любит тебя слишком сильно, так что сопротивляться уже бессмысленно.) — აი, ხედავ? — победоносно тут же влез Дэниэль. — მე გეუბნებოდი, რომ მოგეწონებოდა. (Вот видишь? Я же говорил, что ты ей понравишься.) Лука выдохнул. Посмотрел сначала на Кетеван. И, наконец, чуть улыбнулся — уже по-настоящему, без нервного напряжения, без защитной иронии, без попытки держать лицо так, будто оно является последним бастионом его гордости. — კარგი, მაშინ მეც მომწონხარ. (Хорошо, тогда ты тоже мне нравишься.) Кетеван кивнула так, будто именно этого и ждала. — მშვენიერია. ახლა წავიდეთ, სანამ აქ დანიელი კიდევ რამე საშინლად პირადულს არ მოყვება შენზე. (Прекрасно. А теперь пойдём, пока Дэниэль не рассказал о тебе что-нибудь ещё чудовищно личное.) Дэниэль, конечно же, мгновенно оживился: — ოჰ, მე კიდევ ბევრი რამე მაქვს სათქმელი— (О, мне ещё есть что рассказать—) — არა! — почти одновременно воскликнули Лука и Кетеван. И именно в этот момент они оба посмотрели друг на друга. Замерли на секунду. А потом синхронно рассмеялись. И Дэниэль, увидев это, только счастливо закатил глаза к потолку аэропорта, словно мысленно благодарил все силы мира за то, что его самые любимые люди, похоже, уже начали ладить. Они уже почти вышли из зоны прилёта, когда шум аэропорта — этот бесконечный гул голосов, катящихся чемоданов, глухих объявлений из динамиков и торопливых шагов чужих людей — вдруг на мгновение перестал казаться просто фоном и сделался чем-то почти зловещим, будто среди обыденности, среди стекла, кафеля, электрического света и человеческой суеты кто-то незримо приоткрыл тонкую щель в нечто совсем иное. До этого всё ещё держалось на шутках. На неловком знакомстве, мягкой семейной иронии. Тёплой, смешной попытке привыкнуть к тому, что после долгой разлуки жизнь, кажется, наконец начала складываться в нечто живое и человеческое. Но подобные вещи — как правило — не длятся долго. Иногда судьба не стучит, она просто подходит к тебе в переполненном аэропорту, выглядит совершенно обычной и вручает в руки бумажный конверт. Они как раз шли втроём — Дэниэль чуть впереди, что-то эмоционально объясняя сестре, Лука рядом с ним, всё ещё сдержанно отходящий от позора с «морщащимся во сне носом», а Кетеван, катя за собой чемодан, слушала их с той внимательной полуулыбкой, в которой уже поселилось почти родственное расположение. И именно в этот момент к ним подошёл мужчина. Он возник не то чтобы внезапно — скорее странно незаметно, как бывает с людьми, которых не запоминаешь ни до, ни после, будто они существуют только ради одной короткой функции, после которой снова растворяются в толпе. На вид ему было около пятидесяти; ничем особенно не примечательный, в тёмном пальто, с сероватым, усталым лицом и взглядом человека, который, кажется, сам не до конца понимает, зачем делает то, что делает. Он остановился прямо перед Лукой. — Простите, — произнёс он по-русски, слегка хрипло, будто спешил, но при этом не хотел привлекать лишнего внимания. — Вас попросили передать. И прежде чем кто-либо из троих успел толком что-то спросить, мужчина протянул Луке плотный светлый конверт без марки, без подписи, без каких-либо внешних обозначений — просто бумагу, запечатанную так аккуратно, будто внутри находилось нечто официальное или, напротив, слишком личное для чужих глаз. Лука машинально взял его. И тут же нахмурился. Пальцы его чуть сильнее сжали край бумаги, а по лицу скользнуло то едва уловимое выражение, которое у него появлялось всякий раз, когда происходило нечто слишком странное, чтобы объяснить это случайностью, но ещё недостаточно ясное, чтобы испугаться по-настоящему. — Кто попросил? — спросил он по-русски, вскинув глаза. Но мужчина уже сделал шаг назад. Он коротко пожал плечами, как будто и сам не имел ни малейшего понятия, во что только что впутал этих троих, и пробормотал: — Не знаю. Мне просто дали и сказали отдать именно вам. И почти сразу ушёл, быстро, не оборачиваясь, растворившись среди людей так легко, что уже через несколько секунд невозможно было понять, куда именно он делся. Дэниэль уставился ему вслед с выражением, в котором смешались раздражение, любопытство и очень живой, очень искренний внутренний вопль: что это, чёрт возьми, сейчас было. Кетеван остановилась рядом, чуть приподняв брови. А Лука всё ещё держал конверт так, словно тот внезапно потяжелел у него в руках. — ღმერთო… — пробормотал он себе под нос. (Господи…) Дэниэль немедленно подался ближе, заглядывая ему через плечо с тем азартом, который у него включался всякий раз, когда жизнь внезапно начинала напоминать либо дешёвый триллер, либо плохую, но очень увлекательную мистическую драму. — გახსენით, მინდა ვიცოდე რა არის იქ, — сказал он без паузы, и в его голосе звучало то самое нетерпеливое, почти детское любопытство, которое всегда появлялось в нём быстрее страха. (Открывай, я хочу знать, что там.) Лука перевёл на него взгляд, словно всерьёз рассматривал вариант ударить его этим же конвертом по лбу за чрезмерный энтузиазм. Но, конечно, не ударил. Потому что, как бы абсурдно всё это ни выглядело, ему самому уже стало слишком интересно. А ещё — и это он понял не сразу — внутри него вдруг шевельнулось нечто неприятное. Старое. Необъяснимое. Как если бы тело раньше разума узнало в этой бумаге отголосок чего-то давно забытого и очень важного. Пальцы его осторожно поддели край. Шуршание плотной бумаги прозвучало почему-то слишком громко. Даже воздух вокруг будто стал тише. Даже аэропорт — место, где никогда не бывает по-настоящему тихо, — словно отступил на шаг назад. Лука вытащил сложенный лист. Развернул. Пробежал глазами первую строчку. И в тот же миг выражение его лица изменилось. Дэниэль это заметил сразу. Кетеван — тоже. Потому что до этого Лука выглядел просто удивлённым. Теперь же он выглядел так, будто бумага в его руках только что произнесла его имя голосом покойника. — А? — выдохнул он уже по-русски, совершенно машинально, не отрывая взгляда от написанного. Дэниэль немедленно наклонился ещё ближе. — რა არის იქ? (Что там?) Лука несколько секунд молчал. Не потому, что не хотел отвечать. А потому, что его мозг, кажется, ещё не успел переварить увиденное. Строчки были написаны аккуратно. Просто короткая фраза, которая при иных обстоятельствах выглядела бы как чья-то дурацкая шутка или бред сумасшедшего. Но в эту секунду она не казалась ни шуткой, ни бредом. Потому что что-то в ней отозвалось слишком глубоко… знакомо. Он сглотнул и прочитал вслух по-грузински, всё ещё не до конца веря собственным глазам: — ის ამბობს: „ჩვენ უნდა დავიჭიროთ ხელი, რომ ყველაფერი ისევ გვახსოვდეს.“ (Тут написано: «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить».) Дэниэль сначала нахмурился. Потом, совершенно искренне, уставился на Луку так, будто ждал, что тот сейчас скажет: ха-ха, я пошутил. Но Лука не пошутил. Он просто перевернул лист. И замер ещё сильнее. Потому что внизу, под этой единственной фразой, был указан адрес. Российский. Старый район. Улица. Дом. И дата — сегодняшняя. Кетеван, до этого державшаяся чуть в стороне, теперь подошла ближе, и её голос, до сих пор ироничный и спокойный, впервые прозвучал уже не с любопытством, а с осторожностью: — და მითითებულია იმ ადგილის მისამართი, სადაც უნდა წახვიდეთ. (И тут указан адрес места, куда нужно прийти.) Несколько секунд они просто стояли посреди потока людей, окружённые обычной жизнью, и при этом будто уже наполовину шагнули в какую-то чужую, тревожную, нелепую и до боли знакомую тень. Дэниэль первым нарушил молчание. — როგორ ფიქრობთ, უნდა წავიდეთ? (Как думаете, нам стоит поехать?) Он спросил это с куда большей серьёзностью, чем можно было ожидать от человека, который ещё десять минут назад радостно обсуждал чужой нос во сне. И именно это, пожалуй, напугало Луку сильнее всего. Потому что если даже Дэниэль перестал шутить — значит, что-то действительно было не так. Лука опустил глаза на письмо ещё раз. Затем медленно поднял их. На секунду его взгляд стал очень далёким. Как будто он смотрел не на зал аэропорта, а куда-то вглубь собственной памяти, где за тонкой пеленой стояли деревья. Темнота. Сырой холод. Чей-то крик. И руки. Чьи-то руки, которые он пытался удержать, но не смог. Он долго молчал, прежде чем заговорить. А когда всё же заговорил, голос его стал тише и куда более серьёзным, чем прежде: — მე ასე ვფიქრობ. ხანდახან კოშმარები მაქვს. ტყე, შიში და მომაკვდავი ძმა ჩემს მკლავებში… (Я думаю, да. Иногда мне снятся кошмары. Лес, страх и умирающий брат у меня на руках…) После этих слов воздух как будто стал холоднее. Дэниэль мгновенно изменился в лице. Всё, что до этого могло казаться странной игрой, внезапно перестало быть игрой. Он знал о кошмарах Луки. Знал, что тот иногда просыпается среди ночи в поту, с перехваченным дыханием и совершенно диким, растерянным взглядом, будто выныривает не из сна, а из чужой смерти. Лука никогда не рассказывал подробности. И потому сейчас, услышав вслух именно это — умирающий брат у меня на руках — он почувствовал, как где-то под рёбрами неприятно сжалось. Кетеван тоже больше не выглядела насмешливой. Теперь в её лице было что-то иное. Тревога. Сестринская. Она остановила чемодан и, повернувшись к ним обоим, уже без тени шутки сказала: — ლუკა, შენ ორივე მეშინია. სერიოზულად მიდიხართ ამ მისამართზე? რა მოხდება, თუ ეს არის შენიშვნა ზოგიერთი მანიაკისგან? (Лука, вы оба меня пугаете. Вы серьёзно собираетесь ехать по этому адресу? А если это записка от какого-нибудь маньяка?) И это был, надо признать, совершенно разумный вопрос. Пожалуй, единственный действительно разумный вопрос за последние несколько минут. Потому что да — если взглянуть на ситуацию без мистики, ночных кошмаров, дрожащего ощущения дежавю, без этого странного, тянущего изнутри чувства узнавания, всё выглядело предельно паршиво: неизвестный мужчина, неподписанное письмо, загадочная фраза, какой-то адрес, и предложение буквально поехать туда и, судя по содержанию, держаться за руки, чтобы что-то вспомнить. Звучало это не как начало хорошего решения. Звучало это как вступление к криминальной хронике. Лука нервно усмехнулся, не отрывая взгляда от письма. — Когда ты так это говоришь, звучит ещё хуже. Он сказал это уже по-русски, скорее автоматически, чем намеренно. Кетеван вскинула бровь. — Потому что это и есть плохо. — Или важна, — тихо сказал Дэниэль. Лука и Кетеван одновременно посмотрели на него. И в этот раз он уже не улыбался. Совсем. На его лице была та редкая, непривычная серьёзность, которая появлялась в нём только тогда, когда он сам чувствовал: за внешней нелепостью скрывается что-то слишком настоящее, чтобы отмахнуться. Он перевёл взгляд на письмо в руках Луки. И проговорил, уже почти шёпотом: — შენც ხედავ ამას, არა? (Ты ведь тоже это чувствуешь, да?) Лука не ответил сразу. Потому что ответ был простым. И страшным. Да. Он чувствовал. Не понимал — но чувствовал. Словно кто-то стоял за его плечом и дышал в затылок не угрозой, а памятью. Этот адрес был не приглашением. А возвращением. Он поднял голову. Посмотрел сначала на Дэниэля и Кетеван. Потом снова на конверт. И, наконец, очень тихо, но уже с тем внутренним упрямством, которое у него появлялось, когда он что-то решал окончательно, произнёс: — წავიდეთ. (Поехали.) Кетеван уставилась на него так, будто он только что добровольно согласился зайти в подвал из фильма ужасов и ещё заплатить за это деньги. — სერიოზულად?! (Серьёзно?!) — დიახ. (Да.) — თქვენ ორნი აშკარად ან ძალიან მამაცები ხართ, ან საერთოდ ჭკუიდან გადახვედით. (Вы двое либо очень смелые, либо окончательно сошли с ума.) — ორივე, ალბათ, — пробормотал Дэниэль, и в этот раз его усмешка вышла бледной, но всё же живой. (Наверное, и то и другое.) Кетеван посмотрела на них обоих с тем выражением, которое бывает у людей, внезапно осознавших, что все самые важные события в жизни их близких, судя по всему, неизбежно будут происходить максимально странным, подозрительным и психологически небезопасным образом. Тяжело выдохнула. Покачала головой. И заявила с мрачной решимостью человека, который уже всё понял о своей судьбе: — კარგი. მაშინ მეც მოვდივარ. (Ладно. Тогда я тоже еду.) Лука сразу вскинул голову. — არა. (Нет.) — კი. (Да.) — ქეთევან— (Кетеван—) — დანიელ, უთხარი შენს შეყვარებულს, რომ თუ ის მიდის რაღაც უცნაურ მისამართზე უცნობი წერილის გამო, მე მას მარტო არ გავუშვებ. (Дэниэль, скажи своему парню, что если он едет по какому-то странному адресу из-за письма от неизвестно кого, я его одного не отпущу.) Дэниэль, который по всем законам логики должен был сейчас попытаться её переубедить, вместо этого посмотрел на Луку с абсолютной, обречённой солидарности и кивнул: — სამწუხაროდ, ის მართალია. (К сожалению, она права.) Лука закрыл глаза. Очень ненадолго. Осознал, что теперь у него не одна проблема, а сразу две — мистическое письмо и упрямая младшая сестра любимого человека, и, если быть честным, второе иногда было страшнее. Он снова открыл глаза. Сжал конверт в руке. И тихо выдохнул: — Отлично. Потом, чуть помедлив, добавил уже почти с мрачной иронией: — Если нас там убьют, я хотя бы заранее скажу, что это была ужасная идея. — არა, — тут же отозвался Дэниэль. — თუ იქ რამე ძალიან საშინელი დაგვხვდება, მე პირველი ვიტყვი: „მე გითხარით, რომ ეს საინტერესო იქნებოდა.“ (Нет. Если там нас ждёт что-то очень страшное, я первым скажу: «Я же говорил, что это будет интересно».) Кетеван издала тихий, неверящий смешок. — თქვენ მართლა ერთი მეორეზე უარესები ხართ. (Вы правда стоите друг друга.) И, пожалуй, в этом было что-то пугающе правильное. Потому что пока вокруг них всё ещё жили аэропорт, люди, объявления, чемоданы, обычный день и обычная реальность, трое уже стояли на самом краю чего-то другого. Чего-то, что пока не называло себя вслух. Но уже тянуло к себе. Тонко. Терпеливо. Будто знало наверняка: они всё равно приедут. *** Старое церковное подворье жило по своим, почти отдельным от мира законам. Не то чтобы здесь время останавливалось — нет, оно всё так же шло, просто делало это тише, осторожнее, само понимало, что на этой земле не стоит особенно шуметь. Дни тут пахли сырым деревом, воском, влажным камнем, супом из большой алюминиевой кастрюли, чёрным хлебом, старой тканью и холодом, который даже летом умел прятаться в углах. По утрам колокола медленно раскатывали над округой свой глубокий, чуть дрожащий голос, и казалось, он проходит не только через воздух, но и через грудную клетку, задевая внутри что-то древнее, необъяснимое и почти болезненное. Тамара говорила, что именно это ей здесь и нравится. Не спокойствие даже, а то, что здесь всё словно дышит не так, как в остальном мире. После аварии — той самой, после которой она проснулась в больнице и поняла, что жива, но при этом что-то важное внутри неё навсегда сместилось, — она неожиданно для самой себя потянулась к религии. Не истерично, не ффанатично не с жадным отчаянием человека, который хочет получить немедленные ответы на все свои кошмары, а почти робко, почти по-детски, как тянутся к свету в незнакомом доме, если долго блуждали в темноте и теперь боятся, что снова могут потеряться. Церковь не вылечила её, не избавила от тревоги. Не сделала речь легче, а сны — добрее. Но здесь ей хотя бы не приходилось объяснять, почему иногда посреди белого дня у неё вдруг подрагивают руки, по ночам она просыпается в слезах, не в силах вспомнить, что именно ей приснилось, но твёрдо зная: это было не просто сновидение. Здесь просто давали ей работу, тёплую постель, чай, молитвы и право быть молчаливой, если она не могла говорить. И потому Тамара осталась. Она работала на кухне — готовила для священника, послушников, редких паломников и всех тех, кого церковь принимала под свой старый, скрипучий, пахнущий ладаном и картофельной похлёбкой кров. Работала она хорошо, почти безошибочно, с той сосредоточенной, тихой старательностью, которая всегда жила в её пальцах, даже когда голос предавал. Она резала овощи с удивительной аккуратностью. Месила тесто, словно это был единственный способ успокоить собственное сердце. И всегда, сама того не замечая, напевала себе под нос что-то очень тихое — не мелодию, а просто привычный шёпот, в котором было больше жизни, чем ей казалось. А Тимофей… Тимофей, как это часто бывало с ним, оказался рядом совершенно необъяснимым образом. Точнее, объяснение у него, конечно, имелось. И даже не одно. В зависимости от настроения он выдавал разные версии. Иногда говорил, что пришёл сюда потому, что «у Бога, по слухам, неплохая кухня и бесплатная крыша над головой». В другой раз с мрачной ухмылкой заявлял, что это отличное место, чтобы «переждать конец света, если он начнётся». А последний раз просто пожимал плечами и смеялся тем своим странным, нервным смешком, от которого людям бывало не по себе, потому что в нём всегда звучало что-то чуть-чуть неправильное, треснувшее, как стекло, которое ещё держится, но уже никогда не станет прежним. На самом деле он и сам толком не знал, зачем пошёл за Тамарой. Может, действительно из-за еды или крыши. А может, потому что после всего пережитого именно она почему-то оставалась для него чем-то вроде тихого ориентира — не человеком, который его спасёт, не ангелом, не моральным компасом, а просто живым доказательством, что рядом с кем-то всё ещё можно находиться, не разрушая всё вокруг одним своим присутствием. Он устроился при церкви уборщиком. И, надо признать, эта работа ему подходила. Во-первых, от него никто не ждал светских манер. Во-вторых, полы, лестницы, старые скамьи, коридоры, подсобки и пыльные окна редко осуждали тебя за тяжёлое прошлое. В-третьих, когда ты человек с психиатрической историей, нервным смехом, репутацией «того самого странного парня» и биографией, в которой числится непредумышленное убийство, выбор вакансий, прямо скажем, не слишком широк. Мир не любит сложных людей. Особенно тех, у кого сложность видна сразу. А Тимофей, к сожалению или к счастью, всегда был именно таким — человеком, в котором тревога, мрачный юмор, внутренний надлом и странная, почти болезненная потребность в близости жили в одном теле и постоянно мешали друг другу. Его здесь терпели. Что уже было немало. А иногда, вопреки здравому смыслу, даже начинали к нему привязываться. Особенно Тамара. И, как ни странно, Влад. Влад жил при церкви по совсем другой причине. Ему просто некуда было особенно идти. После аварии, после больницы, всего того, что врачи, родственники, знакомые и посторонние люди называли «чудом выживания», он остался человеком, которому этот мир вдруг стал слишком неудобен для самостоятельного существования. Он был слеп. И ему было тяжелее от того, не с рождения, ведь человек, всю жизнь живший в темноте и научился с ней договариваться, а в его случае болезненно, тяжело, с памятью о зрении, которое ещё недавно было у него и теперь отсутствовало так ощутимо, будто кто-то вырвал из реальности не только картинку, но и часть его достоинства. Сам себя он обслуживал настолько, насколько мог. Но жить одному ему было бы трудно. И потому церковь оставила его у себя. Ему выделили крошечную комнату — такую же скромную, как и всё здесь: узкая кровать, тумбочка, деревянный шкаф, столик у стены, икона в углу, старое покрывало, скрип пола и маленькое окно, в которое по утрам бился слабый, пыльный свет. Позже в эту же комнату подселили Тимофея. Сначала это показалось Владу наказанием. Потом — формой испытания. А затем, к его собственному удивлению, стало чем-то вроде дружбы. Потому что, как бы раздражающе, пугающе и местами абсолютно невыносимо ни вёл себя Тимофей, у него была одна очень опасная черта: если он к кому-то привязывался, то начинал заботиться так, будто это его единственный способ искупить всё, что в нём сломано. А Влад, несмотря на постоянные язвительные вздохи и сухие замечания, прекрасно это чувствовал. Тимофей таскал ему воду. Помогал разбирать нитки. Провожал, если нужно было выйти во двор. Следил, чтобы тот не убился о порог или не перепутал свои вещи. Иногда без спроса подсовывал ему лишний кусок хлеба, яблоко, кружку чая или свежую булку с кухни, сопровождая это каким-нибудь чудовищно неуместным комментарием вроде: — Ешь, слепыш, а то помрёшь раньше, чем успеешь закончить свою религиозную вышивальную карьеру. На что Влад обычно сухо отвечал: — Если я и умру, то исключительно от твоего голоса. И в такие моменты Тимофей смеялся. Не тем жутковатым смешком, от которого у случайных людей по спине шёл холодок. А почти нормально. Даже искренне. Влад же занимался иконной вышивкой. Это само по себе казалось почти невозможным. И всё же он делал это — медленно, осторожно, по ппамяти по осязанию, по какому-то удивительному внутреннему чувству пространства, формы и линии, которое, кажется, обострилось в нём после потери зрения. Его пальцы двигались по ткани с такой точностью, будто глаза просто переселились в руки. Нити ложились удивительно ровно. Лики святых, пусть и созданные почти вслепую, выходили не грубыми, не схематичными, а какими-то странно трогательными — чуть несовершенными, но живыми, будто не вырисованными, а нащупанными изнутри. Отец Михаил — суховатый, немногословный священник лет шестидесяти с неожиданно добрыми глазами — однажды долго рассматривал очередную работу Влада, а потом только тихо сказал: — Иногда Господь забирает один способ видеть, чтобы открыть другой. На что Тимофей, который в этот момент как раз тащил ведро с водой, немедленно буркнул: — А иногда Господь просто странно шутит. Отец Михаил тогда посмотрел на него с тяжёлым церковным терпением. Тамара тихо ахнула. А Влад, не поднимая головы от пялец, сухо заметил: — Он хотя бы шутит смешнее, чем ты. И на этом разговор, к общему удовлетворению, закончился. Однако всё это — кухня, работа, подворье, колокола, уборка, вышивка, редкие шутки, общие трапезы, серые рассветы и запах ладана — не могли до конца спрятать того, что жило под поверхностью. Потому что авария не ушла. Она просто… переоделась. Днём она пряталась где-то глубоко, под бытом, обязанностями, ритуалами, разговорами, под смехом и усталостью. А ночью возвращалась. Не всегда прямо. Но всегда достаточно сильно, чтобы после пробуждения человек какое-то время не мог вспомнить, где он находится и почему сердце так бьётся. Тамаре снились леса. Тёмные. Мокрые. Такие, в которых не бывает птиц. Во сне она шла куда-то босиком, хотя наяву терпеть не могла холодную землю, и всё время чувствовала, будто за деревьями кто-то стоит. Не двигается. Просто смотрит. Иногда она просыпалась с застрявшим в горле криком, вся в липком поту, с пальцами, судорожно сжимающими край одеяла, будто это был чей-то рукав, который она боялась отпустить. Тимофею снилось хуже. Ему никогда не удавалось потом пересказать сон связно, но отдельные фразы всё же прорывались — бессвязные, жуткие, смешные в своей абсурдности, если бы не то, как он их произносил. «Окно». «Зубы». «Кто-то смеётся». «Руки». «Кровь». «Лес хочет, чтобы я вернулся». Последнее он однажды сказал среди ночи вслух. Так спокойно, будто сообщал время. И Влад, лежавший на соседней кровати, тогда не спал ещё очень долго. А самому Владу снились… шаги. Почти всегда только они. Чьи-то быстрые, беспокойные шаги по деревянному полу. Чужое тяжёлое дыхание. Голоса, которых он не узнавал, но почему-то боялся потерять. И иногда — особенно в последние недели — ему чудилось, будто в этих снах кто-то зовёт его по имени. Не зло. Не ласково. Просто так, будто очень давно знает. Из-за этого утро в их маленькой комнатушке часто начиналось не с бодрости и новых надежд, а с довольно специфической смеси церковного быта, нервной сонливости и бытового абсурда. Вот и в это утро всё началось с того, что Тимофей проснулся от собственного же смешка. Сел на кровати. Несколько секунд молча смотрел в полумрак. Потом потёр лицо обеими руками, будто пытался стереть с кожи остатки сна, и тихо выдохнул: — Ну и дрянь мне приснилась. С соседней кровати, не открывая глаз, отозвался Влад: — Удивительно. Обычно дрянь мне только разговаривает рядом. Тимофей повернул к нему голову. С лицом глубоко уязвлённого театрального достоинства. — Ты сегодня особенно остроумен, Владыка Тьмы. — Я живу с тобой. Это закаляет. Тимофей фыркнул. Потом, почесав затылок, лениво свесил ноги с кровати и поморщился от холодного пола. Комната была ещё серая, не до конца проснувшаяся; в окне едва светлело, и в этом предрассветном полумраке всё вокруг казалось особенно тихим и хрупким — будто до первого колокольного удара мир ещё не решил, быть ему обычным или снова стать странным. Тимофей потянулся. Позвоночник тихо хрустнул. Он встал, прошёл пару шагов и тут же чуть не врезался в табуретку. — Боже, — пробормотал он. — Это иронично, что в комнате со слепым я чаще спотыкаюсь. Влад сел на кровати, нащупывая рукой край покрывала. — Потому что я хотя бы знаю, где у меня мебель. — О, вот оно. Утреннее унижение. Значит, день начался хорошо. Он уже собирался продолжить этот святой ритуал бессмысленного словесного яда, когда в коридоре послышались знакомые, осторожные шаги. Тихие. Узнаваемые. И даже если бы Тимофей не различал их по звуку, он всё равно бы почувствовал — каким-то почти животным, совершенно необъяснимым образом — что это Тамара. Он чуть повернул голову к двери. Замер. И почему-то внутренне собрался, хотя сам бы никогда не признал этого даже под пытками. Через пару секунд раздался робкий, н еуверенный стук. Похоже было на то, что человек за дверью заранее извинялся за то, что вообще смеет кого-то тревожить. — Войдите, святой дух, — немедленно отозвался Тимофей. Из-за двери повисла короткая пауза. Потом ручка осторожно опустилась. И в комнату заглянула Тамара. На ней был простой тёмный платок, завязанный сзади, светлая кофта с закатанными рукавами и старенький передник, на котором виднелось маленькое мучное пятно — очевидное доказательство того, что она уже успела с утра повоевать с тестом или крупой. Её рыжие волосы всё равно кое-где выбивались из-под ткани, будто отказывались подчиняться даже церковной дисциплине, а лицо было чуть бледнее обычного. Не болезненно, а как после плохого сна. Она сначала посмотрела на Влада. Потом на Тимофея. И тихо сказала: — З-завтрак ч-ч-через д-десять м-м-м… минут. — Ты говоришь это так, что мне кажется нас на казнь зовут, — заметил Тимофей. Тамара чуть сжала губы, явно пытаясь решить, стоит ли вообще реагировать. Вопреки себе, всё же тихо фыркнула. — Е-если б-б-бы это б-была к-казнь, т-т-ты б-б-был б-бы у-уже п-первым. Тимофей уставился на неё с неподдельным изумлением. Потом медленно прижал ладонь к груди. — Это сейчас была угроза? Влад, не видя их лиц, но явно прекрасно улавливая интонации, сухо произнёс: — Нет. Это была справедливость. И вот тут Тамара, сама того не ожидая, улыбнулась уже заметнее. Совсем немного. И Тимофей почему-то сразу перестал валять дурака. Не совсем, конечно. Полностью он, вероятно, не мог перестать даже при апокалипсисе. Но что-то в его лице всё же смягчилось. Он чуть прищурился, глядя на неё внимательнее, и уже тише спросил: — Опять плохо спала? Вопрос прозвучал почти буднично. Как между делом. Незнающему Тимофея человеку могло показаться, что ему всё равно. Но Тамара знала его уже достаточно, чтобы уловить за этой нарочитой небрежностью настоящую тревогу. Она отвела глаза. Нервно поправила край передника. И кивнула. — О-оп-пять… Влад тоже чуть повернул голову в её сторону. И хотя лицо его оставалось спокойным, в голосе мелькнуло то самое едва заметное участие, которое он прятал под сухостью лучше, чем большинство людей под улыбкой: — Лес? Тамара вздрогнула. Но оба это заметили. Она подняла взгляд. — Д-да… Именно в такие моменты их странное маленькое церковное существование начинало казаться не убежищем, а только передышкой. Как что-то далёкое, забытое и очень важное не исчезло. А просто ждало. Ждало, пока они вспомнят. И почему-то именно в эту секунду, когда утро ещё только собиралось окончательно вступить в свои права, колокол ещё не ударил, воздух в комнате был полон сырого холода и недосказанности, Тимофей вдруг очень странно, почти нехотя усмехнулся. Но в этот раз в его смехе не было обычной дурашливости. Только смутная тревога, замаскированная под привычную маску. Он провёл ладонью по лицу и тихо сказал: — Ну, замечательно… Потом поднял глаза на них обоих и добавил уже с той самой своей кривоватой, тревожно-весёлой интонацией: — Похоже, нас троих коллективно преследует какая-то очень настойчивая херня. — М-м-мож-жет э-это д-д-демо-он нас пр-р-ре-еследуе-ет? — выдавила Тамара наконец, и голос её дрогнул так, словно сам воздух в горле цеплялся за каждую букву и не хотел выпускать её наружу. Тимофей, стоявший возле стола и ковырявший ногтем облупившуюся краску на подоконнике, обернулся. — Ой, не чуди, Томочка, — протянул он с нарочитой мягкостью, ласково, как разговаривают с ребёнком, который испугался грозы. — Если бы за нами бегал демон, он бы давно уже плюнул на такую скучную компанию. Ну сама посуди. Слепой иконописец, церковная повариха и псих с шваброй. Очень, конечно, аппетитный состав для адского охотника. С кровати у противоположной стены донёсся тяжёлый вздох. Влад, сидевший, чуть сгорбившись, над пяльцами, замер с иглой в пальцах. Его лицо, лишённое глаз, при тусклом свете выглядело особенно жутко и печально одновременно — не как лицо чудовища, а как лицо человека, которого сама жизнь когда-то искалечила слишком грубо и слишком окончательно. Он чуть повернул голову в сторону Тимофея, безошибочно определяя, где тот стоит. — Ты когда-нибудь устаёшь быть идиотом? — устало спросил он. — Никогда, — радостно отозвался Тимофей. — Это мой дар. Господь, видимо, лично поцеловал меня в темечко и сказал: "Иди, сын мой, и раздражай всех до скончания времён". — Т-ты н-не с-смеёшься н-над э-этим, — тихо сказала Тамара, и в её голосе было не возмущение, а почти беспомощная мольба. — Я... я с-серьёзно. И вот тогда что-то в Тимофее всё-таки дрогнуло. Это было не сразу заметно — просто его улыбка на мгновение стала менее широкой, а взгляд, до этого беспечно блуждавший по комнате, задержался на её лице чуть дольше обычного. Он видел, как она дрожит. Видел, мелко подрагивают её плечи, хотя в комнате не было холодно. Она пытается держаться, всегда пыталась, и как плохо у неё это сейчас выходит. Он оттолкнулся от подоконника и медленно подошёл ближе. — Я знаю, что ты серьёзно, — сказал он уже совсем другим тоном, гораздо тише, чем прежде. — Просто если я тоже начну говорить серьёзно, то мы тут все трое сейчас дружно обосремся от ужаса, а я, между прочим, только полы вымыл. Мне будет обидно. Тамара вскинула на него взгляд — и, вопреки всему, почти улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Одним только дрогнувшим уголком губ. Это было настолько слабое, почти несостоявшееся движение, что любой другой, возможно, его бы и не заметил. Но Тимофей заметил. И почему-то от этого его собственное сердце кольнуло так странно, будто внутри него тоже вдруг натянулась какая-то тонкая, болезненная струна. — Во-от, — удовлетворённо кивнул он, словно только что выполнил великую миссию. — Уже лучше. А то сидишь, как будто сейчас лично сатана из-под кровати вылезет и начнёт тебе проповеди читать. Хотя, если честно… — он наклонился чуть ближе и заговорщически понизил голос, — если он всё-таки вылезет, я его первым делом попрошу объяснить, почему у священников такой отвратительный компот по четвергам. — Тимофей, — предупредил Влад. — Что "Тимофей"? — тут же отозвался тот, не оборачиваясь. — Я, между прочим, говорю как человек, переживший местную кухню. Это мученичество. Меня потом канонизируют. Святой Тимофей, покровитель несъедобных супов и нервных женщин. — П-прекрати, — выдохнула Тамара, но теперь уже не от страха, а скорее от того, что не знала — то ли расплакаться, то ли засмеяться, а это всегда было самым опасным состоянием для человека, у которого нервы и так держатся на последней нитке. Она опустила лицо в ладони. И именно в этот момент её плечи вдруг дрогнули сильнее. Не от смеха. От слёз. Сначала тихо, напервый взгляд незаметно, могло показаться она пыталась проглотить этот срыв, не дать ему выйти наружу. Но потом дыхание у неё сбилось, стало неровным, рваным, и по комнате разлился тот хрупкий, страшный звук, который всегда бьёт сильнее любого крика — сдавленное женское рыдание, когда человек уже слишком устал притворяться, что держится. Тимофей замер. Совсем. Даже его лицо, обычно такое подвижное, словно не умевшее находиться в покое, вдруг застыло в какой-то непривычной, детской растерянности. — Эй… — тихо сказал он. Тамара только помотала головой, не поднимая лица. — Эй, ну ты чего, — уже совсем негромко повторил он и, не зная, что ещё сделать, присел перед ней на корточки, чтобы оказаться ниже её взгляда, даже если она решит на него посмотреть. Она не посмотрела. Тогда он осторожно, неуверенно коснулся её запястья. Для человека, который шутил о Библии, издевался над церковными порядками, смеялся в лицо тревоге и говорил о самых мерзких вещах ввиде анекдота, это прикосновение оказалось неожиданно бережным. Настолько, что даже Влад, сидящий в стороне, чуть повернул голову и замер, не вмешиваясь. — Тамара, — позвал Тимофей уже без всякой дури в голосе, и в этом одном слове вдруг прозвучало что-то редкое, пугающее своей искренностью. — Слушай меня. Если это и правда что-то… нехорошее. Что-то, что за нами тянется. То оно сначала разберётся со мной. Она медленно подняла голову. Глаза у неё были влажные, красные, ресницы слиплись. — П-почему? Тимофей чуть криво усмехнулся. — Потому что я самый раздражающий. Даже демоны любят тихонь. Но на этот раз он не дал шутке повиснуть в воздухе как обычно. Он наклонился ближе и уже серьёзно добавил: — И потому что я не дам ему тебя тронуть. В комнате стало так тихо, что слышно было только, как за стенами старой церковной постройки шуршит дождь по крыше и где-то в коридоре скрипит плохо прибитая доска. Влад опустил руки на колени, и даже он ничего не сказал — будто понял, что в эту секунду любое слово будет лишним. Тамара смотрела на Тимофея долго, почти недоверчиво. Она ведь знала, каким он бывает. Знала его хохот в неподходящие моменты, жуткие остроты, резкие, дёрганые перепады, хищную, больную иронию, похожую детскую привычку превращать всё страшное в фарс, лишь бы не смотреть этому в лицо. Но сейчас перед ней сидел не шут, не сумасшедший и не опасный дурак, каким его считали многие. Перед ней сидел человек, которому самому, возможно, было страшнее, чем всем остальным, и который всё равно обещал заслонить её собой. И от этого в груди у неё болезненно сжалось. Она неуклюже, срываясь на нервное дыхание, протянула руку и вдруг сама схватила его за рукав, будто боялась, что если отпустит, то он растворится, окажется очередным дурным сном или обманом памяти. — Н-не г-говори т-так, — выдохнула она почти шёпотом. — Б-будто т-ты у-уже р-решил… — Я много чего решаю, — попытался было съехать он в привычный тон, но вышло слабо. — Например, что завтра украду у батюшки его лучшие конфеты. — Т-ты н-невыносим! — А ты всё равно меня терпишь, — тут же ответил он, и на этот раз в его усмешке не было насмешки. Только что-то очень тёплое. Тамара всхлипнула — и, к собственному ужасу, действительно тихо рассмеялась сквозь слёзы. Влад, услышав это, только устало покачал головой. — Господи, — пробормотал он. — Если вы сейчас начнёте целоваться при мне, я попрошу переселить меня хоть в колокольню. — О, смотри-ка, — оживился Тимофей, мгновенно подхватывая привычную интонацию, хотя голос у него всё равно оставался мягче обычного. — А слепой-то у нас, оказывается, ревнивый. — Я не ревнивый, я несчастный. — Это одно и то же. — Н-не о-одно и т-то же, — автоматически возразила Тамара, и Тимофей посмотрел на неё с таким довольством, будто только что вытащил человека из ледяной воды. — Во-от, — сказал он тихо. — Вот так уже лучше. Но внутри, под всеми этими дурацкими репликами, под кривой ухмылкой, под напускной лёгкостью, в нём уже поднималось то тяжёлое, липкое чувство, которое он ненавидел больше всего. Предчувствие. Не догадка. Именно предчувствие — тупое, животное, мерзкое, как запах сырой земли на кладбище, как скрип двери в пустой палате, как чужое дыхание в темноте, когда ты ещё не обернулся, но уже знаешь: за спиной кто-то есть. И он, сам того не желая, вдруг подумал о том, что, возможно, Тамара была не так уж неправа. Может, за ними и правда что-то шло, что не осталось в той аварии. Не сдохло там, где должно было. И от этой мысли даже ему — Тимофею, который смеялся на похоронах собственных страхов — впервые за долгое время стало по-настоящему не по себе. Тимофей, как и всегда, почувствовал, когда воздух в комнате становится слишком тяжёлым для нормального человеческого дыхания. Это было его странным, звериным талантом — улавливать тот момент, когда тишина перестаёт быть просто тишиной и начинает душить. Когда мысли у людей делаются слишком громкими. Когда за шутками уже никто не смеётся не потому, что не смешно, а потому что внутри каждого медленно поднимается холодный страх, которому стоит только дать имя — и он уже не отпустит. И, видимо, именно поэтому он решил сделать то, что делал всегда. Испортить серьёзность. Самым отвратительным, неподходящим и абсолютно тимофеевским способом. Он всё ещё сидел перед Тамарой на корточках, чуть наклонив голову набок, и смотрел на неё так, будто собирался сказать что-то невероятно важное, почти трогательное. Настолько, что даже она, всё ещё влажными от слёз глазами, на мгновение напряглась, ожидая от него редкого проблеска душевной глубины. И именно тогда, с почти торжественной интонацией, он произнёс: — Томочка, лучше подумай над моим вчерашним предложением. Тамара моргнула. А затем её лицо медленно, почти трагически вытянулось, потому что она сразу поняла, о каком именно предложении идёт речь. — Т-ты пр-ро то, чт-т-тобы пр-ровес-сти в-время в-в ком-м-мнате д-для ис-с-спове-едей? — выдохнула она так, словно сама постановка вопроса уже была актом морального падения. — Я н-н-н-не со-огласна, э-это неп-п-правильно-о и б-б-богохульс-ство! Тимофей приложил руку к груди и с таким оскорблённым видом откинулся назад, будто его только что прилюдно обвинили в убийстве архиепископа. — Богохульство? — переспросил он с величайшим потрясением. — Тамара, солнце моё церковное, это не богохульство, а… — он театрально возвёл глаза к потолку, будто искал там вдохновение или хотя бы поддержку небес, — …эксперимент по укреплению духовной близости. Влад, до этого молча слушавший их с кровати, тяжело выдохнул носом. — О нет, — сухо сказал он. — Опять. — Не "опять", а "снова, потому что идея гениальная", — немедленно возразил Тимофей и, встав с корточек, начал расхаживать по комнате с видом человека, читающего публичную лекцию. — Вы только представьте себе: интимный полумрак, свечи, деревянные стены, атмосфера покаяния… Люди туда веками ходят душу открывать, а мы бы, так сказать, углубили традицию. — Т-Т-ТИМОФЕЙ! — Тамара вспыхнула так ярко, что, казалось, ещё немного — и её можно будет использовать вместо лампы. Он тут же расплылся в довольной улыбке. — Что? Я же не уточнял, что именно открывать. — О, Господи, — простонал Влад, потирая переносицу так, будто это хоть как-то могло облегчить его существование. — Вот, кстати, не надо Господа вмешивать, — совершенно серьёзно заметил Тимофей. — Он и так, уверен, слишком много уже видел. Тамара, забыв даже про недавние слёзы, закрыла лицо ладонями с таким отчаянием, будто молилась о немедленном божественном возмездии. — Т-ты у-ужас-сный ч-человек… — Но харизматичный, — мгновенно уточнил он. — Н-нет! — Немножко? — Н-нет! — Совсем чуть-чуть? — НИ-НИКАКОГО "Ч-ЧУТЬ"! Тимофей довольно засмеялся — своим привычным, нервным, немного жутковатым смехом, который в другой обстановке мог бы насторожить, но здесь, в этой маленькой комнате с облупившимися стенами, странным образом начал работать как лекарство. Кривое, сомнительное, с побочными эффектами, но всё же лекарство. Потому что Тамара, как ни пыталась удержаться, всё-таки снова улыбнулась. На этот раз заметнее. И, поймав это, он сразу притих. Ненадолго, всего на несколько секунд, но этого хватило, чтобы в его взгляде мелькнуло что-то совсем иное — не шутовское, не колючее, не опасное. Что-то тёплое. Он опёрся бедром о край стола и посмотрел на неё чуть мягче. — Ну а если без шуток, — сказал он уже спокойнее, — ты бы и правда никогда не согласилась? Тамара, всё ещё красная до ушей, осторожно убрала руки от лица и с подозрением уставилась на него. — Н-на ч-что и-именно?.. — Ну, например… — он лениво пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно невинном, хотя блеск в его глазах выдавал обратное, — запереться со мной где-нибудь наедине, чтобы я тебя смущал до потери сознания. — Т-ты у-уже э-это д-делаешь и б-без з-запирания! — выпалила она так быстро, что сама, кажется, испугалась собственной откровенности. В комнате повисла короткая пауза. Тимофей моргнул. Потом расплылся в такой победной, почти хищной ухмылке, что Влад сразу понял: всё, сейчас будет катастрофа. — Так-так-так, — протянул Тимофей, медленно выпрямляясь. — Значит, ты всё-таки замечаешь. — Я н-не э-это и-имела в-в в-виду! — в ужасе отозвалась Тамара. — Да нет, именно это, — с удовольствием сообщил он. — И мне, признаться, приятно. Я уж думал, ты меня воспринимаешь исключительно как местное наказание за грехи. — А р-разве н-нет?.. — Одно другому не мешает, — невозмутимо парировал он. Влад, не выдержав, фыркнул. — Я живу с тобой в одной комнате и клянусь, если ты сейчас начнёшь заигрывать громче, чем обычно, я попрошу батюшку провести экзорцизм. И не над ней. Над тобой. — Поздно, — тут же ответил Тимофей. — Меня уже много лет как не спасёт ни один священник. А потом, неожиданно даже для самого себя, он снова посмотрел на Тамару — уже не так, как человек, который просто дразнит, а так, будто в ней было что-то, что его действительно удерживало здесь. В этой церкви. В этой странной, поломанной жизни. В этом времени после аварии, которое всё ещё казалось ему чужим, как плохо пришитая кожа. Он не понимал, когда именно это началось. Когда её заикание перестало казаться ему просто особенностью речи и стало чем-то почти родным. Когда её вечное смущение начало вызывать в нём не желание только шутить, а ещё и странное, почти болезненное желание защитить. Когда её присутствие стало успокаивать его сильнее, чем сигарета, смех или даже привычное внутреннее безумие, с которым он жил годами. Это его злило. И одновременно тянуло. Он подошёл ближе. Тамара сразу насторожилась, будто почувствовала, что в этот раз он идёт к ней не просто с очередной идиотской репликой. — Ч-чего? — тихо спросила она, неосознанно подавшись назад, хотя отступать ей было уже некуда — позади была только кровать. Тимофей остановился совсем рядом. Так близко, что она могла различить тонкие морщинки у его глаз, следы усталости на лице, то нервное, почти незаметное подёргивание уголка рта, которое обычно пряталось за улыбкой. И, как назло, именно сейчас он не выглядел привычным шутом. Он выглядел… настоящим. Что, возможно, было даже опаснее. — Да вот думаю, — сказал он негромко, наклоняясь чуть ближе, — может, ты всё-таки не потому отказываешься от комнаты для исповедей, что это "богохульство"… Тамара замерла. — А п-почему? Он чуть прищурился, будто смаковал момент. — Потому что боишься, что тебе понравится. — ТИМОФЕЙ! Её вопль прозвучал настолько искренне возмущённо, что даже Влад не выдержал и рассмеялся — коротко, сипло, почти удивлённо, словно сам не ожидал, что ещё способен на такой звук. А Тимофей, довольный до неприличия, отступил на полшага и поднял руки в жесте полной невинности. — Всё-всё, молчу. Видишь, какой я послушный. Прямо ангел. — П-падший, — машинально буркнула Тамара. Он замер. Потом очень медленно улыбнулся. Не как обычно. Не широко, не насмешливо, не с той странной, ломкой неуместностью, которой он прикрывался от мира. А мягко. — Но всё ещё ангел в твоих глазах? — спросил он тихо. И вот тут Тамара окончательно потерялась. Она смотрела на него несколько долгих секунд, не в силах выдавить из себя ни слова, потому что её сердце вдруг так неуместно, так предательски сильно ударилось о рёбра, что стало почти больно. Ей хотелось оттолкнуть его. Назвать бессовестным. Сказать, чтобы он немедленно перестал. Но почему-то вместо этого она только нервно отвела взгляд и прошептала, почти неразборчиво: — Т-ты н-невыносим… Тимофей усмехнулся. Но в этот раз не стал добивать её ещё одной пошлостью. Вместо этого он просто осторожно, будто проверяя, можно ли ему вообще такое позволено, дотронулся двумя пальцами до её кисти. Совсем легко. Почти невесомо. И, к удивлению их обоих, Тамара не отдёрнула руку. В комнате снова стало тихо. Но теперь эта тишина уже не душила. Она просто была наполнена чем-то странным, зыбким, неловким и тёплым — чем-то, что не хотелось называть вслух, чтобы не спугнуть. И именно поэтому, конечно же, Тимофей не выдержал первым. — Ну всё, — шепнул он с хитрой усмешкой, не убирая пальцев с её руки. — Раз уж ты меня не оттолкнула, я официально считаю это согласием хотя бы на поцелуй возле алтаря. — Т-ТЫ НЕВМЕНЯЕМЫЙ! — задохнулась Тамара, резко выдернув руку, и от её возмущённого вида Тимофей расхохотался так заразительно, что даже Влад снова покачал головой с обречённой улыбкой. — Нет, ну ты посмотри, — сказал Влад в пустоту. — Сначала демон, теперь это. Господи, если ты меня слышишь, лучше бы и правда демон. Тимофей, заметив, как Влад приподнялся на своих хрупких ногах, чтобы дотянуться до столешницы, мгновенно скривил губы в привычной кривоватой усмешке, которую, казалось, он вытащил прямо из своей внутренней кладовой идиотских шуток. — Хватит молиться, слепой крот, — сказал он, наклоняясь вперёд и тихо щёлкая пальцами у лица Влада, словно играл на воображаемой скрипке. — Лучше пойдём, а то в похлебку утреннюю нашу съедят и останется нам, дай Бог, только горох. Кстати, что ты приготовила на сегодня, Томочка? Тамара, всё ещё с лёгким покраснением от предыдущих слов, осторожно поправляя волосы, которые падали на глаза, как тёмная занавесь. Её голос был едва слышен, прерываясь почти на каждом слоге: — С-суп с-с к-кур-рицей… Тимофей широко улыбнулся. — Тогда помоги мне, — сказал Влад с видом человека, который знает, что каждый его шаг теперь — маленькое приключение, — у меня уважительные причины есть для медленной ходьбы. — Ага, понимаю, — Тимофей сделал театральный вздох, словно жизнь его вдруг стала трагедией, достойной драматической пьесы, — уважительные причины. Ну давай-ка, мистер “пойди медленно”, посмотрим, как ты справишься с этой адской скоростью. Влад ухмыльнулся сквозь напряжение, его пальцы осторожно касались стен, чтобы не споткнуться, и Тимофей, словно видя это, решительно сунул руки в свои карманы, покачал головой и продолжил в привычном, почти шутовском тоне: — Слушай, Томочка, пока Влад будет бороться с этим кошмаром под названием “полумедленная ходьба”, ты можешь меня подстраховать, а то я, знаешь ли, могу случайно уронить половник прямо в суп, и тогда уж точно только горох останется. Тамара моргнула, потом робко кивнула. — Ты всегда т-так ш-шут-ишь, — пробормотала она, едва слышно, и на её губах играла крошечная улыбка, которую Тимофей мгновенно уловил и тут же раздувал своей собственной бурей смеха. — Всегда! — воскликнул он, отбрасывая голову назад, и такой заразительный, почти демонический смех пронёсся по комнате, будто сорвав с полок пыль скучной реальности. — И не смей меня менять! Если я перестану быть дураком, кто будет развлекать тебя утром перед супом? — Ти-тимофей, — выдохнула Тамара.— И и-и я не знаю, с-смеяться ли или… — Или что? — Тимофей склонился над ней, глаза блестели хитростью и странной, почти нечеловеческой нежностью одновременно. — Или прятаться за мою шутку, как за броню, да? Влад тихо фыркнул с края комнаты, его пальцы снова осторожно обводили поверхность стен, и Тимофей, не теряя ни секунды, повернулся к нему, — Смотри-ка, даже слепой крот понимает юмор! Вот что значит талант! Тамара тихо вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то мягкое и доверчивое, несмотря на всю странность, нервозность и смятение, которое наполняло комнату. — Хорошо, — сказала она наконец, слегка улыбаясь, — т-только т-ты п-постарайся не р-разлить суп… — Обещаю, Томочка, — Тимофей сделал надменно важный поклон, — ни одна капля не пострадает, пока я здесь. И если пострадает, то только по воле святого покровителя кастрюль! Влад тихо рассмеялся, не видя, но ощущая вибрацию комнаты, и даже сам воздух, казалось, стал чуть теплее, чуть живее, когда трое этих странных, сломанных, но невероятно живых существ, начали этот обычный утренний ритуал — суп, шутки и едва заметное, но настоящее тепло. К тому моменту, когда они, наконец, добрались до трапезной, утро уже окончательно вступило в свои права, но это было не то светлое, золотистое утро, какое рисуют на иконах за спинами святых, — нет, это был серый, влажный, промозглый рассвет, будто сам день родился усталым и не хотел начинаться. За высокими церковными окнами тянулся тусклый свет, разбавленный мелким дождём, который всё ещё моросил, стуча по стеклу с такой настойчивой монотонностью, словно кто-то невидимый снаружи терпеливо выстукивал одним пальцем странное предупреждение. Трапезная была просторной, но неуютной в своей церковной правильности: длинные деревянные столы, натёртые до тусклого блеска; тяжёлые скамьи; побелённые стены, на которых висели старые иконы в потемневших рамках; полки с жестяными кружками; запах хлеба, куриного бульона, свечного воска и сырой ткани. Всё это вместе создавало ощущение не дома, а места, где люди временно прячутся от мира, пока Бог решает, что с ними делать дальше. За столами уже сидели другие обитатели и работники церкви — кто-то из послушниц, несколько пожилых женщин в платках, сухой как жердь старик-сторож с вечно поджатыми губами, двое молчаливых мужиков, помогавших на хозяйстве, и полная женщина с красными от вечного жара руками, которая пекла хлеб и считала, что все вокруг едят слишком мало и грешат неуважением к еде. Разговоры здесь, как всегда, были приглушёнными, казалось даже во время завтрака никто не хотел лишний раз шуметь в присутствии распятия на дальней стене. Когда вошли Тимофей, Влад и Тамара, несколько человек машинально подняли головы. И, как всегда, на долю секунды в воздухе повисло то самое неловкое, вязкое ощущение, которое возникало всякий раз, когда в любое спокойное помещение входил Тимофей — человек, способный испортить, оживить или взорвать атмосферу буквально одной фразой. Он это, конечно же, заметил. — Ну что, — объявил он так, словно входил не в трапезную, а на сцену перед полным залом, — встречайте своих любимчиков. Один слепой, одна святая и один душевнобольной. Практически идеальный состав для начала апокалипсиса. Кто-то перекрестился. А старая матушка Клавдия, которая вечно сидела ближе всех к окну и была убеждена, что Тимофей — это отдельное испытание, посланное ей лично за какие-то молодые грехи, поджала губы так сильно, что её рот стал похож на нитку. — С утра бы без этого, — буркнула она, подвигая к себе кружку с чаем. — Люди едят. — Вот именно, — с самым серьёзным видом согласился Тимофей, усаживаясь на лавку и тут же хватая кусок хлеба. — Люди едят. А я, между прочим, тоже человек. Иногда. Когда не лаю на луну и не совращаю невинных церковных кухарок. Тамара, которая только начала аккуратно разливать суп по мискам, едва не уронила половник прямо в кастрюлю. — Ти-тимофей, — выдохнула она, мгновенно покраснев так, будто он не сказал глупость, а при всех стянул с неё платье. — А что? — он невинно повернулся к ней, распахнув глаза с такой фальшивой чистотой, что это было почти искусством. — Я же не уточнил, кого именно совращаю. Может, это вообще был Влад. Влад, которого он в этот момент усаживал рядом с собой, замер на полпути, чуть наклонив голову. — Пожалуйста, — устало произнёс он тем голосом человека, который давно уже не надеется на справедливость, — хотя бы во время еды не делай так, будто Господь зря дал тебе язык. — Господь много чего зря людям дал, — философски отозвался Тимофей, принимая от Тамары миску. — Кому-то совесть, кому-то деньги, кому-то уродливые усы, а мне — шарм. — Тебе, — сухо заметил Влад, нащупывая ложку, — он дал испытание для окружающих. Сидевший напротив мужик с лопатистыми руками хрюкнул в миску, подавившись смешком, а Тимофей тут же театрально прижал ладонь к груди. — Предательство. От слепого. Прямо с утра. Владик, я ранен. — Жаль, не смертельно, — пробормотал тот. Тамара поставила перед собой миску и села осторожно, как всегда чуть сскованно, думая, даже лавка могла осудить её за то, как она двигается, говорит, существует. Она сидела прямо, обеими руками обхватив ложку, словно ей было важно держаться за что-то материальное и понятное, чтобы не дать внутренней тревоге снова расползтись по телу. Тимофей, разумеется, заметил и это. Он заметил всё. Её пальцы, которые чуть подрагивали. То, как она то и дело бросала быстрые взгляды в окно. Как неестественно долго молчала даже для себя, старалась слушать чужие разговоры, но всё равно была не здесь, а где-то в своих вязких, туманных мыслях, где сон и воспоминание, кошмар и предчувствие давно уже сплелись в один узел. Он шумно зачерпнул ложку супа, сделал вид, что пробует его с чрезвычайной серьёзностью, потом медленно, с видом великого гурмана, прикрыл глаза. — М-м-м, — протянул он. — Томочка, если ты и дальше будешь так готовить, я, пожалуй, даже покаюсь. Тамара, несмотря на всё своё напряжение, не смогла сдержать маленькой, беспомощной улыбки. — Т-т-ты и п-пока-яние — э-это н-несов-м-мес-стимые в-вещи. — О, нет, — возразил Тимофей, повернувшись к ней с неожиданно мягким выражением лица. — Я вполне способен на раскаяние. Например, если ты попросишь меня на коленях. Она тут же вспыхнула ещё сильнее. — Ти-тимо-офей! — Что? — с самым честным видом переспросил он. — Я имел в виду — на коленях перед иконой. Господи, Томочка, ну что у тебя за мысли с утра? Теперь уже даже Влад тихо фыркнул. А пожилая женщина через стол перекрестилась во второй раз. — Господи, прости, — шепнула она в тарелку. — Он сегодня особенно активный, — пробормотал кто-то с другого конца стола. — Это потому что его с утра не ударили, — мрачно заметил сторож. — Я слышал! — радостно отозвался Тимофей. — И, кстати, если вы решите исправить это упущение, то хотя бы не по лицу. Я им ещё пользуюсь. По столу прокатился приглушённый смешок, неровный, сдержанный, но живой. И в этом было что-то почти удивительное: каким-то невозможным, абсурдным способом Тимофей умел вытаскивать людей из мрачности — не аккуратно, не деликатно, не красиво, а грубо, криво, почти кощунственно, словно срывал с тоски простыню и орал ей в лицо, чтобы она проваливала. И всё же иногда это работало. Даже здесь. Но потом, как это часто бывало, лёгкость продержалась недолго. Потому что, пока все ели, а ложки тихо звякали о миски, пока кто-то жаловался на холод, другой просил передать соль, третий обсуждал, что у ворот снова скрипит петля, — Тамара вдруг застыла. Совсем. Так резко, что это было заметно даже на фоне всей общей утренней суеты. Её ложка замерла на полпути. Пальцы сжались. Взгляд, до этого рассеянный, вдруг стал стеклянным, будто она увидела не трапезную, не стол, не людей — а что-то другое, что-то наложившееся поверх этой реальности, как прозрачная, но жуткая плёнка. Тимофей нахмурился первым. — Томочка? Она не ответила. Только судорожно вдохнула. Потом медленно повернула голову в сторону окна. Дождь всё так же шёл. За стеклом был двор, мокрый гравий, перекошенная скамья, серая стена хозяйственной пристройки и голые ветки яблони. Ничего. Совсем ничего. И всё же её лицо стало таким, будто она только что увидела среди этой безобидной картины нечто, от чего кровь в жилах начинает густеть. — Тома? — уже тише позвал Влад, уловив перемену в воздухе раньше, чем кто-либо ещё. Она сглотнула. Её губы дрогнули. И, не отрывая взгляда от окна, она едва слышно прошептала: — М-мне п-показалос-сь… Тимофей уже не улыбался. Он чуть подался к ней, его плечо почти коснулось её руки. — Что? Тамара медленно моргнула, будто пыталась стряхнуть наваждение, но не могла. А потом её голос, дрожащий, слабый, но совершенно настоящий, сорвался почти в шёпот: — Т-там к-кто-то с-стоял… И в трапезной, где ещё секунду назад было пусть и кривое, но всё же живое утро, вдруг стало так тихо, будто кто-то невидимый одним движением прижал ладонь ко рту каждого из присутствующих. Молчание, повисшая после слов Тамары, держалась ещё несколько мучительно долгих секунд — не как обычная пауза в разговоре, а как натянутая до предела нить, которая вот-вот должна была либо лопнуть, либо впиться кому-нибудь в горло. Тимофей, однако, откинулся на спинку лавки, крутанул ложку в пальцах и, чуть прищурившись, посмотрел на Тамару с иронией, где почему-то странным образом уживалась с почти заботливой мягкостью. — Думаю, ты ещё не отошла от стресса после дурного сна, — сказал он уже тише, без обычного балаганного нажима, словно намеренно старался не спугнуть её ещё больше. — После таких ночей и не такое померещится. Мне вот однажды приснилось, что я женился, и, знаешь, до сих пор считаю это самым страшным кошмаром в своей жизни. Кто-то с осуждением цокнул языком. Матушка Клавдия, кажется, беззвучно шевельнула губами, снова поминая Господа всуе, но Тимофей уже не смотрел на неё. Его внимание по-прежнему было приковано к Тамаре. Она сглотнула, будто пыталась проглотить не слова, а комок холодного воздуха, вставший в горле. — Я-я… — только и смогла выдавить она, и это короткое, надломленное начало повисло между ними так беспомощно, что даже Влад чуть повернул голову в её сторону, насторожившись. И именно в этот момент дверь трапезной со скрипом открылась. Все невольно обернулись. На пороге стоял один из церковных работников — долговязый мужчина лет сорока пяти с редкими усами, помятым лицом и неизменно таким видом, будто вся его жизнь состояла из чужих проблем, которые он почему-то обязан разносить по расписанию. В одной руке он держал кепку, в другой — плотный светлый конверт, чуть помятый по краям, как если бы его долго мяли в нерешительности, прежде чем всё-таки передать. Он неловко переступил с ноги на ногу, оглядел сидящих и прочистил горло. — Э-э, — начал он, словно заранее не был уверен, что его вообще стоит слушать. — Тут значит письмо. Никто сразу не отозвался. — Для кого? — спросил сторож с того конца стола, подозрительно щурясь, будто ожидал, что конверт сейчас раскроется и выпустит на свободу сатану. Мужчина заглянул на лицевую сторону. — Для... — он нахмурился, разбирая почерк, — Тимофея Рябина, Тамары Соколовой и Влада Градова. Тамара побледнела так заметно, что даже в тусклом свете это бросилось в глаза. Влад чуть нахмурился. А Тимофей, напротив, оживился мгновенно, будто кто-то внезапно подбросил ему бесплатное развлечение. — Так, интересно, — протянул он с тем подозрительным воодушевлением, с каким нормальные люди обычно не реагируют на загадочные письма, приходящие в церковь на троих психически и жизненно побитых постояльцев. — Это уже либо начало большой любви, либо очень кривого детектива. — Вряд ли любви, — сухо заметил Влад, сидевший рядом. — Насколько я помню, мне давно никто не писал романтических посланий. — Не прибедняйся, — немедленно отозвался Тимофей, поднимаясь с места и вытягивая руку за конвертом. — Ты у нас загадочный, молчаливый, трагичный и слепой. Половина женщин в плохих романах уже бы влюбилась. — А вторая половина, — тихо пробормотал Влад, — сбежала бы, услышав тебя. Тимофей театрально оскорбился, прижав конверт к груди. — Завидуй молча. Работник церкви, кажется, не совсем понимал, почему обычная доставка письма превращается в представление, и, с явным облегчением передав конверт, поспешил отступить назад. — Ну, я это передал, — буркнул он и почти сразу исчез за дверью, словно не хотел иметь ничего общего с дальнейшим развитием событий. Тимофей проводил его взглядом, затем опустился обратно на лавку и покрутил конверт в руках. Он был самый обычный — плотная бумага, немного желтоватая, без марок, обратного адреса, только их имена, выведенные чьей-то уверенной рукой. Но именно в этой обыденности было что-то тревожное, что-то настолько неуместное в церковной трапезной, среди мисок с супом и дешёвого чая, что воздух вокруг вдруг стал как будто гуще. Тамара смотрела на конверт так, словно он мог в любой момент зашипеть. — Т-т-ты о-откроешь? — выдохнула она едва слышно. — Конечно открою, — сказал Тимофей, но в его голосе на этот раз уже не было привычной легкомысленности, только тонкий, почти невидимый слой шутливости поверх чего-то более внимательного. — Не зря же судьба прислала нам утреннюю макулатуру. Он подцепил край ногтем и осторожно вскрыл конверт. Шуршание бумаги в наступившей тишине прозвучало почему-то особенно громко. Внутри лежал один-единственный сложенный лист. Просто короткое послание. Тимофей развернул его. Сначала он всё ещё выглядел насмешливо-собранным. Потом его взгляд пробежал по первой строчке. Затем — по второй. И в этот момент что-то в его лице изменилось. Не сильно. Не настолько, чтобы это сразу заметили все. Но Влад, не видя, всё равно уловил эту перемену каким-то шестым, выстраданным чувством. — Что там? — спросил он, вытягивая голову чуть вперёд. — Будьте добры мне прочесть, я ведь нихрена не вижу. Тимофей моргнул, будто на секунду выпал из реальности, а затем медленно выдохнул. — О, это прекрасно, — сказал он наконец, и голос его был каким-то странным — вроде бы всё ещё насмешливым, но уже с неприятным металлическим привкусом. — Нам, похоже, прислали либо приглашение в секту, либо очень невежливое письмо из прошлого. Он опустил взгляд на лист и, уже нарочито чётко, с той театральной дикцией, которой иногда пользовался специально, когда хотел вывести ситуацию в абсурд, начал читать вслух: — «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». Он сделал короткую паузу. Никто не пошевелился. Даже дождь за окном, казалось, стих. Только ложка кого-то из женщин тихо звякнула о край миски и тут же замерла. Тимофей продолжил, теперь уже медленнее: — «Если хотите узнать правду, приезжайте по адресу…» Он назвал улицу. Место, которое никому из них не было знакомо — по крайней мере, не должно было быть знакомо. И всё же… Тамара вдруг сдавленно втянула воздух. Влад сжал край стола. А у Тимофея внутри что-то коротко и мерзко дёрнулось, словно в самой глубине памяти кто-то слепо, грязными ногтями, провёл по запертой двери. Лес. Холод. Крики. Чьи-то руки. Кровь на пальцах. Он резко сморгнул это ощущение, будто стряхивал воду с лица. — Ну что ж, — проговорил он после паузы, нарочито бодро, но слишком уж быстро, — поздравляю нас. Мы официально стали героями плохой мистической истории. Осталось только, чтобы в конце нас кто-нибудь всех зарезал под органную музыку. — Ти-тимофей, — голос Тамары дрогнул так, будто она едва удерживала себя от паники. — Э-это н-н-нельзя и-игн-но-ориро-вать! — Я и не собираюсь, — неожиданно спокойно ответил он, не сводя глаз с письма. — Потому что, знаешь, Томочка, если бы это было просто чьё-то идиотское развлечение, мне бы сейчас не хотелось блевать от ощущения, будто я уже однажды читал что-то подобное. Влад медленно выпрямился. — Прочитай ещё раз, — сказал он тихо, и его голос теперь был уже совершенно другим — не усталым, не ироничным, а напряжённым, натянутым, как леска. — С самого начала. Тимофей взглянул на него. Потом на Тамару. Затем снова на лист. И, сам того не желая, чуть крепче сжал бумагу в пальцах. — Ладно, — пробормотал он. — Только если после этого окажется, что нас реально заманивают в какой-нибудь сарай для ритуальных убийств, я хочу, чтобы это было записано официально: я с самого начала был против. — Т-ты н-не б-был пр-ротив, — слабо выдохнула Тамара. — Да, — признал он, криво усмехнувшись. — Но я хочу, чтобы в протоколе звучало красиво. И он снова опустил взгляд к письму. А в трапезной, где ещё недавно пахло только супом и хлебом, теперь отчётливо витало что-то иное — неуловимое, древнее, тревожное, как запах сырой земли после разрытой могилы. *** В гримёрке, которую телеканал гордо именовал «творческой комнатой», а по факту она представляла собой тесное помещение с двумя продавленными креслами, узким диванчиком, электрическим чайником и зеркалом, окружённым лампочками, пахло одновременно пудрой, дешёвым лаком для волос, старой проводкой и крепким чёрным чаем, который Лариса заваривала, скорее пыталась не согреться, а вызвать дух самого здравого смысла — и тот, к слову, к ним в последнее время действительно наведывался всё реже. За тонкой стеной ещё слышался глухой гул студии: кто-то таскал ккабели другой ругался на оператор и требовал принести кассету с записью, и вся эта будничная телевизионная суета казалась оскорбительно нормальной на фоне того, чем они занимались в эфире — рассказывали о вещах, которые, по всем законам привычного мира, вообще не должны были существовать. Лариса сидела боком в кресле, поджав одну ногу под себя и держа в ладонях чашку так, словно грелась не от чая, а от самого факта, что сейчас не нужно было ни улыбаться в камеру, ни говорить таинственным голосом о знаках, тенях и людях, которым снятся чужие смерти. Серебристо-голубые волосы, собранные лентой, уже слегка растрепались после съёмки, несколько прядей выбились и падали ей на лицо, отчего она выглядела не как телевизионная «проводница в потустороннее», а как уставшая женщина, которая слишком много знает и мало спит. Виталий, напротив, сидел на краю дивана с такой прямой спиной, из-за чего могло показаться, что он сейчас находился в кадре, хотя галстук уже был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а очки он держал в руке, устало потирая переносицу двумя пальцами. Его газетная вырезка всё так же торчала из кармана фланелевой рубашки, ручка и карандаш по привычке были при нём, а на ладони ещё виднелись следы синих чернил — он, как и раньше, продолжал что-то помечать, выписывать, фиксировать, возможно боялся, что если перестанет записывать происходящее, то оно растворится, как дурной сон. Некоторое время они молчали. Не тяжело, не неловко — просто так, как молчат люди, которые уже слишком привыкли к присутствию друг друга, чтобы заполнять каждую паузу словами. За окном, едва различимым за грязноватым стеклом, утро медленно стекало в город. Вдалеке гудели машины, фонари выключались один за другим, а отражения лампочек в зеркале делали комнату похожей на маленькую сцену утренника, на который они почему-то всё ещё продолжали играть какие-то роли, хотя спектакль давно вышел из-под контроля. — Ну, — наконец сказал Виталий, осторожно отпивая чай и морщась, потому что тот оказался слишком горячим, — поздравляю. Сегодня вы в прямом эфире убедили женщину из Твери, что её покойная тётя не злится на неё за проданную дачу. Лариса повернула к нему голову и подняла бровь. — Во-первых, не «убедила», а передала энергетический отклик. Во-вторых, тётя действительно не злилась. — Ага, — с очень серьёзным видом кивнул он. — Особенно после того, как вы сказали: «Я чувствую, что ей нравится, что на участке теперь растёт клубника». — Потому что ей нравилась клубника. — Лариса. — Что? — На том участке, по словам звонившей, сейчас шиномонтаж. Лариса на секунду замерла. Потом фыркнула. Потом, не выдержав, тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ну, — протянула она с видом женщины, которая готова защищать даже откровенную ерунду, если произнесла её достаточно уверенно. — Значит, клубника была в её сердце. Виталий посмотрел на неё долгим, тяжёлым, совершенно обречённым взглядом человека, который когда-то мечтал заниматься большой журналистикой, разоблачать коррупционные схемы, вскрывать общественные язвы, а в итоге сидит в гримёрке и пьёт чай с женщиной, способной с каменным лицом сказать фразу «клубника была в её сердце». И всё же уголок его рта дрогнул. — Вот именно поэтому, — произнёс он, откинувшись назад, — я не понимаю, как так вышло, что я провожу с вами больше времени, чем с любым адекватным человеком. — Потому что адекватные люди с тобой не выдерживают, Виталик. — А вы, значит, выдерживаете? — Я мошенница, помнишь? — невинно отозвалась она, сделав маленький глоток. — У меня профессиональная выдержка. Он усмехнулся, но усмешка быстро сошла с лица, уступив место чему-то более тихому, задумчивому. — Ты уже давно не мошенница, — сказал он неожиданно мягко. Слова прозвучали просто, буднично, но в тесной комнате они почему-то осели в воздухе тяжёлой, почти ощутимой пылью. Лариса не сразу ответила. Она опустила взгляд в чашку, где в тёмной поверхности чая дрожало отражение лампочек, и несколько секунд смотрела на него так, будто пыталась найти там не своё лицо, а какую-то правду, которую слишком долго обходила стороной. — Не знаю, — тихо сказала она. — Иногда мне кажется, что я просто очень удачно сменила вывеску. Раньше я дурила людей за деньги, а теперь делаю это с камерой и микрофоном. — Нет, — отрезал Виталий неожиданно твёрдо, и в его голосе прозвучало то самое упрямство, с которым он когда-то, наверное, вцеплялся в каждую ниточку расследования. — Не так. Раньше ты говорила то, что люди хотели услышать. А теперь ты говоришь то, что действительно видишь. Разница, поверь, колоссальная. Она подняла на него взгляд. И что-то в его лице — в усталой серьёзности, в этих внимательных голубых глазах за стеклом очков, в его нелепой, почти трогательной привычке говорить о ней так, будто он сам до конца не заметил, когда перестал относиться к ней как к объекту исследования и начал относиться как к человеку — ударило по ней неожиданно сильно. — Ты, между прочим, — медленно произнесла Лариса, слегка щурясь, — десять дней после больницы на меня смотрел так, будто я лично изобрела шарлатанство. — Потому что я был уверен, что ты шарлатанка. — А теперь? Виталий выдержал паузу. — А теперь, — сказал он, не отводя глаз, — я считаю, что ты чрезвычайно раздражающая, подозрительная, театральная женщина с пугающей любовью к лунным кулонам, которая, к моему величайшему сожалению, иногда оказывается права. Лариса тихо рассмеялась. — «Иногда»? — Ладно, часто. — Уже лучше. — Но это не значит, что мне нравится соглашаться с тобой. — Зато тебе нравится приходить ко мне домой в десять вечера с фразой: «Лариса, мне опять снилась чёрная дверь, а потом ребёнок без лица, и я, разумеется, не напуган, просто хочу сверить детали». Виталий чуть кашлянул, словно поперхнулся собственным достоинством. — Я приходил по делу. — Конечно. — Это действительно было по делу. — В халате? — Было поздно. — И с тортом? — Это был жест вежливости. — И с бутылкой коньяка? Он мрачно посмотрел на неё. — Вы невыносимы. — А ты всё равно пришёл. Вот тут он замолчал уже иначе. Не потому, что не нашёлся с ответом, а потому, что ответ был очевиден. Лариса это тоже почувствовала. Напряжение между ними изменилась — едва уловимо, но необратимо. Оно стало гуще, теплее, опаснее. Не такое, какое хочется разрушить первым попавшимся словом, а такое, в котором начинаешь слышать собственное сердце слишком отчётливо. Виталий отвёл взгляд, посмотрел на свои руки, потом на столик, зачем-то на чайник, видимо надеясь, что там срочно мог найтись спасительный повод сменить тему. — Вообще, — сказал он наконец нарочито деловым тоном, — сегодняшний случай с той девочкой был странным. Лариса тут же стала серьёзнее. — Которая сказала, что у неё под кроватью кто-то дышит? — Да. — Это был не выдуманный страх. — Я тоже так подумал. Она чуть наклонилась вперёд, чашка в её руках тихо звякнула о кольцо. — И что именно ты почувствовал? — Не знаю, как это объяснить, — медленно произнёс он, хмурясь, будто сам раздражался от того, что не может разложить всё по привычным полочкам. — Что-то уже смотрело на нас. Ещё до эфира. Показалось не девочка пришла со своей историей, а история пришла через неё. Лариса не усмехнулась, не попыталась перевести это в шутку, хотя обычно любила прикрывать тревогу иронией. Вместо этого она только кивнула. — Я тоже это почувствовала, — сказала она очень тихо. — И ещё… Она осеклась. — Что? — сразу насторожился он. Лариса помедлила. Потом поставила чашку на столик и потёрла пальцами виски. — Глупость, наверное. — Я журналист. Моя работа — слушать глупости и искать в них закономерность. Да и я слышал достаточно много историй, чтобы выработать иммунитет. — А моя — продавать их за рекламное время, — сухо напомнила она, но в голосе уже не было прежней лёгкости. — Когда девочка говорила, у меня на секунду всплыло одно слово. — Какое? Лариса медленно подняла глаза. — «Помни». Виталий замер. Внутри него, как ему показалось, кто-то резко дёрнул за невидимую струну. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на чашке, чуть напряглись. Взгляд стал расфокусированным — не пустым, а таким, будто он внезапно смотрел не на Ларису, не на гримёрку, не на вечерний город за стеклом, а куда-то глубже, туда, где уже месяцами что-то шевелилось под поверхностью памяти, не желая оформляться во что-то понятное. — Что? — сразу насторожилась она. — Ты тоже… Он вдохнул. — Мне это слово снится, — сказал он хрипло. — Постоянно. Без лица, без голоса, без контекста. Просто… кто-то шепчет его мне прямо в ухо. «Помни». Лариса смотрела на него так пристально, что, казалось, ещё чуть-чуть — и увидит сквозь кожу, кости и разум, прямо в ту трещину, через которую в него просачивалось нечто забытое. — Виталий, — медленно проговорила она, — а если это не просто сон? Он криво усмехнулся, но вышло это не как насмешка, а как попытка не показать, что ему не по себе. — С тех пор как я работаю с тобой, фраза «если это не просто сон» перестала быть для меня достаточно безумной, чтобы её сразу отвергать. Лариса вдруг подалась ближе. Не театрально, а невольно — так человек наклоняется, когда его что-то по-настоящему задевает. — Тогда, может быть, нам стоит перестать делать вид, что мы просто снимаем передачу, — сказала она почти шёпотом. — Потому что, Виталий, я всё чаще думаю, что это всё не началось после аварии. Я думаю, это что-то не закончилось. Он долго смотрел на неё. На её усталое лицо, на глубокие тени под глазами, на странную смесь силы и хрупкости, на женщину, которую он когда-то был готов разоблачить на первой полосе, а теперь ловил себя на мысли, что если весь мир вдруг окончательно сойдёт с ума, он, пожалуй, предпочёл бы сходить с ума рядом с ней. И это осознание было куда опаснее любых призраков. — Ты сейчас понимаешь, — сказал он наконец тихо, — что если бы мне кто-то рассказал ещё два месяца назад, что я добровольно сижу вечером с экстрасенсом, обсуждаю вещие кошмары и не хочу, чтобы она уходила домой… Он осёкся. Лариса очень медленно улыбнулась. Не широко. Без игривости. Так улыбаются люди, которые внезапно услышали нечто куда более важное, чем то, что им, возможно, собирались сказать. — Не хочешь, чтобы я уходила домой? — переспросила она мягко, и в голосе её мелькнуло почти кошачье удовольствие. Виталий на секунду прикрыл глаза. — Господи, как же я не люблю, когда ты цепляешься к формулировкам. — А я люблю, — мурлыкнула она. — Особенно когда формулировки интересные. Он посмотрел на неё с обречённостью человека, который только что сам себе выкопал яму и теперь вынужден стоять в ней с достоинством. — Я имел в виду, — сухо произнёс он, — что разговор не закончен. — Угу. — И что у нас, вероятно, есть некая... общая проблема. — Угу. — И что, возможно, стоит сегодня не расходиться сразу после съёмок. — Угу, — повторила Лариса, уже откровенно наслаждаясь его мучениями. — Перестань так смотреть. — Как? — Как ведьма, которая уже знает ответ и просто ждёт, пока жертва сама его произнесёт. — А ты, между прочим, очень красиво краснеешь, когда нервничаешь. — Я не краснею. — Краснеешь. — Это от ламп. — Конечно. Он шумно выдохнул, отставил чашку и потёр лицо ладонью. Лариса смотрела на него с такой живой, тёплой усмешкой, что ему вдруг стало почти физически трудно отвести взгляд. Потому что она была красива не «вопреки» своей странности, а именно из-за неё. Из-за этой нервной остроты в чертах, из-за серебристых волос, усталой мудрости, которую не изображают — её только проживают, из-за того, как она могла в одну секунду нести откровенную чушь про энергетические потоки, а в следующую — смотреть на тебя так, будто знает о твоих страхах больше, чем ты сам. И это, если уж быть честным, пугало его сильнее любой мистики. — Ладно, — сдался он, наконец посмотрев ей прямо в глаза. — Да. Я не хочу, чтобы ты сейчас уходила. Улыбка Ларисы дрогнула. На этот раз — не шутливая. И почему-то именно от неё у него внутри всё опасно сжалось. — Хорошо, — ответила она так же тихо. — Тогда не уйду. За стеной кто-то опять заорал на осветителя, в коридоре хлопнула дверь, чайник щёлкнул, остывая, а они всё сидели в тесной гримёрке, среди ламп, кружек и странных снов, и между ними впервые так отчётливо возникло нечто, что уже невозможно было списать ни на профессиональное сотрудничество, ни на мистику, ни на случайность. И, возможно, если бы кто-то тогда заглянул в эту комнату, он увидел бы только мужчину и женщину, уставших после съёмок. Но если бы он присмотрелся внимательнее, то заметил бы ещё кое-что. Как в тот момент, когда Лариса потянулась за сахарницей, её пальцы случайно коснулись руки Виталия. Как он не отдёрнул ладонь. Она тоже не убрала свою сразу. И как оба, будто бы ничего особенного не произошло, продолжили сидеть неподвижно — слишком долго для случайности, молча для простого жеста, настороженно для людей, которые ещё не готовы назвать происходящее своим именем. Виталий сначала даже не шелохнулся. Лишь едва заметно напряглись сухожилия на запястье, да дыхание на долю секунды сбилось — не сильно, не театрально, но достаточно, чтобы Лариса, внимательно смотревшая на его лицо, это уловила. Она чуть прищурилась, будто прислушивалась не к звукам комнаты, а к чему-то внутри него. — Если хочешь, я уберу руку, — сказала она тихо, с той самой мягкой насмешкой, которая обычно скрывала её тревогу, но теперь звучала не колко, а почти нежно. — Хотя, если честно, это будет ужасно драматично. Почти как в плохом сериале, где двое взрослых людей по полчаса страдают из-за одного прикосновения. Виталий перевёл на неё взгляд. — Ты сейчас специально это говоришь, чтобы мне стало ещё труднее вести себя достойно? — Разумеется. — Прекрасно. Он вздохнул, но не отстранился. Напротив — очень медленно, будто сам не до конца осознавая, что делает, слегка развернул ладонь, позволяя её пальцам устроиться удобнее. Это движение было таким осторожным, почти боязливым, что Лариса вдруг ощутила, как что-то у неё внутри болезненно и трогательно сжалось. Потому что за всей его рассудочностью, за скепсисом, за этим вечно собранным видом мужчины, который привык всё объяснять, проверять и раскладывать по схемам, в нём жила поразительно незащищённая часть — та, которая, видимо, редко позволяла себе тянуться к кому-то просто потому, что рядом теплее. — Ну вот, — прошептала она, чуть склонив голову. — А говорил, что не хочешь, чтобы я уходила, только из-за разговора. — Я и сейчас могу это отрицать, — невозмутимо ответил он. — Конечно можешь. — Более того, я это и сделаю. — А я не поверю. — Ты вообще в последнее время мало уважаешь мою интеллектуальную репутацию. Лариса тихо фыркнула. — Виталик, ты ведущий передачи, где с серьёзным лицом обсуждаешь, может ли нечисть портить водопровод. Какая репутация? — Научно-аналитическая, между прочим. — Особенно после сегодняшнего выпуска, где ты двадцать минут спорил с женщиной, уверенной, что её покойный кот реинкарнировал в участкового. — И, замечу, я выиграл спор. — Нет, ты просто сказал: «Ваш участковый действительно выглядит подозрительно пушистым». — Это была журналистская дипломатия. Она засмеялась уже свободнее, чуть прикрывая глаза, и в этом смехе было что-то удивительно живое — не то искусственное, громкое хихиканье, которым люди часто защищаются от неловкости, а настоящее, усталое, тёплое веселье, которое появляется только рядом с тем, с кем действительно спокойно. Виталий смотрел на неё и думал о том, что эта женщина, по-хорошему, должна была бы его раздражать гораздо сильнее, чем раздражает. И о том, что это уже давно перестало быть раздражением. Комната стала как будто меньше. Или просто мир сжался до пределов этого тесного пространства, где было только отражение ламп в зеркале, остывающий чай, глухие звуки коридора и их ладони, всё ещё лежащие одна на другой так естественно, словно делали это уже не первый раз. Лариса первой отвела взгляд. И именно в этот момент её лицо на секунду изменилось. Не сильно, чтобы кто-то посторонний вообще заметил. Но Виталий заметил. Мышцы у её рта чуть напряглись, глаза на долю секунды расфокусировались, а зрачки дрогнули так, будто она увидела нечто совсем не относящееся к этой комнате. — Лариса? — сразу насторожился он. Она моргнула. Ещё раз. Медленно вдохнула. — Подожди... — шепнула она, не отнимая руки, но словно перестав ощущать всё вокруг. — Подожди, я… И тут её взгляд вдруг застыл где-то за его плечом. Только там не было ничего, кроме облупленной стены и вешалки с чьим-то старым пальто. Но она смотрела так, словно видела не их гримёрку, а что-то другое. Далёкое, тёмное и болезненно знакомое. Перед её внутренним взором на короткое, страшно короткое мгновение вспыхнуло помещение, которого не могло существовать в её нынешней жизни. Сырой, тускло освещённый бетонный бункер. Воздух, тяжёлый от пыли, крови и плесени. Стены, на которых дрожал жёлтый, умирающий свет. И она сама — не здесь, не в кресле, не с чашкой чая, а там, посреди холодного подземелья, с топором в руках. Пальцы сжимают рукоять до боли. Сердце колотится так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. А перед ней — двое. Два Виталия. Одинаковых. Оба смотрят на неё. Говорят почти одним голосом. Один просит не верить второму. Второй — не верить первому. И в ней самой тогда было столько ужаса, что он буквально раздирал её изнутри, потому что ей нужно было выбрать, кому из них жить. Или умереть. Топор был тяжёлым. Ладони дрожали. А кто-то — чей-то голос, знакомый, отчаянный — кричал ей из темноты: «Лариса, смотри внимательнее! Он не тот!» Она резко дёрнулась. Настолько, что чай в чашке качнулся и едва не выплеснулся на стол. Виталий тут же подался к ней. — Что с тобой? Она часто моргала, словно пыталась вытолкнуть из глаз чужую картину. — Ничего, нет, не ничего… Господи! — Ты побледнела. — Я… — Лариса провела свободной рукой по лицу, будто стирала с него остатки чужой пыли. — Я сейчас… увидела тебя. — Это, строго говоря, не новость. Я сижу прямо перед тобой. Она коротко, нервно выдохнула, но улыбнуться толком не смогла. — Нет, не так. Другого тебя. И ещё одного тебя. Виталий замер. Ни насмешки. Ни скептического «что за бред». Только мгновенное, очень внимательное напряжение. — Рассказывай, — тихо сказал он. Лариса посмотрела на него так, будто сама боялась собственных слов. — Это было место под землёй. Бетон. Сырость. Очень холодно. И я стояла там с топором. Передо мной был ты. Но не один. Двое. Одинаковые. И мне нужно было понять, кто настоящий. Несколько секунд Виталий не двигался вообще. Потом его лицо, незаметно, исказилось странным выражением — не страхом даже, а тем особым ужасом узнавания, когда невозможная чужая фраза внезапно попадает точно в уже существующую трещину внутри тебя. Он снял очки. Положил их на стол. Потёр глаза большим и указательным пальцем. И только потом, глядя куда-то в сторону, хрипло произнёс: — У меня тоже было. Лариса подалась к нему ближе. — Что? Он не сразу ответил. Будто ему самому было трудно озвучить это вслух, потому что слова делали увиденное слишком реальным. — Нитки, — сказал он наконец. — Верёвочки. Ткань. Узлы. Твои руки. Лариса непонимающе моргнула. — Мои руки? — Да, — он нахмурился сильнее, словно пытался вытащить из глубины памяти застрявший осколок. — Я видел, как мы что-то делаем вместе. Сидим очень близко. Почти плечом к плечу. Ты ругаешься, потому что у меня ничего не получается, а я говорю, что вся эта конструкция похожа на дохлую паучью задницу. Лариса уставилась на него,а потом вдруг — совершенно не к месту, почти истерично захохотала. — Паучью задницу? — Это не смешно, — сдержанно произнёс он, хотя уголок его губ уже предательски дрогнул. — У меня, между прочим, тут экзистенциальный кризис. — Нет, это очень смешно, — она уже смеялась по-настоящему, хотя в глазах её всё ещё стояло напряжение. — Из всех мистических видений тебе досталось именно это? Не кровавый ритуал, не жуткий лес, а ты и я, вяжущие… что? Он поднял на неё глаза. — Талисманы. Улыбка сошла с её лица не сразу, а постепенно, как будто кто-то медленно пригасил свет. Потому что это слово ударило в неё неожиданно сильно. Что-то дрогнуло в груди. Словно на дне памяти шевельнулся знакомый жест: грубая нитка между пальцев, сухие палочки, запах трав, её собственный голос, который говорит: «Нет, Виталик, не так, ты всё испортил», а он, раздражённо щурясь, отвечает: «Я журналист, а не деревенская ведьма». И рядом было тепло. Несмотря на ужас и на то, что вокруг творилось нечто страшное. Там, в этом неясном обрывке, они почему-то были вместе. — Боже, — очень тихо сказала она. Теперь они смотрели друг на друга уже иначе. Не как двое людей, которых просто тянет друг к другу. А как двое, между которыми вдруг открылась крошечная дверь в нечто общее, старое, пережитое, но насильно забытое. Эта дверь пугала, но одновременно притягивала. И, возможно, именно поэтому никто из них не отнял руку. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила Лариса едва слышно. Виталий медленно кивнул. — Что либо мы оба сходим с ума совершенно синхронно... — начал он. — ...ибо это действительно воспоминания, — закончила она. Он посмотрел на их сцепленные ладони. — Мне, если честно, второй вариант нравится даже меньше. — Почему? — Потому что тогда придётся признать, что я, вероятно, когда-то добровольно вязал с тобой магические обереги. Лариса, несмотря на всё, снова не удержалась от смешка. — А что, это так ударяет по твоей мужественности? — Это разрушает весь мой научный образ. — Поздно, — с мягкой издёвкой отозвалась она. — Ты уже сидишь в гримёрке и держишь за руку женщину, которая, возможно, в прошлой жизни учила тебя плести защитные узлы от лесной нечисти. Он не торопясь, лениво, наклонил голову набок. — Ты сейчас понимаешь, что звучишь для меня всё менее абсурдно? — Это комплимент? — Это повод для беспокойства. Она усмехнулась, но теперь уже тише. Почти ласково. И прежде чем успела подумать, стоит ли это делать, чуть крепче сжала его пальцы. Не демонстративно. Просто так, как человек сжимает чужую руку, когда хочет сказать: я тоже чувствую это, и мне тоже страшно, но я всё ещё здесь. Виталий заметил. И ответил тем же — так же осторожно, будто боялся спугнуть не только её, но и сам момент. Лариса посмотрела на него. На его уставшее лицо, на тонкую складку между бровей, на напряжение, которое он по привычке прятал за иронией. И вдруг совершенно неожиданно для самой себя спросила: — А если мы действительно были знакомы раньше? Не в больнице. Не после аварии. А… до этого. Где-то там. Он не улыбнулся. Только тихо, почти беззащитно ответил: — Тогда, возможно, это многое объясняет. — Например? Он помолчал достаточно долго, чтобы ответ был случайным. А потом сказал — спокойно, но так, что у неё внутри всё отозвалось одним болезненным, тёплым ударом: — Например, почему мне с тобой так не чуждо. Лариса опустила взгляд. Снаружи опять что-то громыхнуло — кто-то, видимо, уронил стойку или ящик с аппаратурой. Из коридора донеслось возмущённое: «Да аккуратнее вы, мать вашу!» — и эта обыденная, смешная, раздражённая реальность вдруг так нелепо контрастировала с тем, что происходило между ними, что Лариса невольно усмехнулась. — Если всё это действительно воспоминания, — сказала она, чуть склонившись к нему, — то, возможно, я в какой-то момент спасла тебе жизнь. — Вполне вероятно, — сухо согласился он. — И не один раз. — Тоже допускаю. — И ты после этого в меня безнадёжно влюбился. Виталий повернул к ней голову. — Вот как ты незаметно подвела разговор к главному. — Я женщина многослойная. Почти как лук. Или как шизофренический обряд. — Это худшее сравнение флирта, которое я слышал в жизни. — Но ты всё равно понял, что это был флирт. Он хотел что-то ответить. Правда хотел. У него даже уже дрогнули губы, уже появился тот самый взгляд, из которого обычно рождалась какая-нибудь сухая, умная, чуть язвительная реплика. Но вместо этого он вдруг замолчал. Потому что прямо в этот момент его собственное сознание будто на миг разошлось по шву. Перед глазами мелькнуло нечто быстрое, яркое и чужое, чтобы сразу это осмыслить. Ночь. Лес. Холод. Чей-то истеричный крик вдали. Лариса — не здесь, не в гримёрке, а там, в темноте, сидит на полу, сжавшись, с кровью на рукаве и каким-то диким, измученным взглядом. А он — рядом. Он протягивает ей что-то маленькое, связанное из ниток и палочек. Неловкое. Кривое. Местами уродливое. И говорит, кажется, с очень серьёзным лицом: «Вот. Если эта штука не защитит тебя от зла, то хотя бы напугает зло своей отвратительной формой». И она, несмотря на всё, смеётся. Смеётся так, будто этот смех в ту секунду спас ей жизнь. Виталий вздрогнул. И это уже не укрылось от Ларисы. — Что ты увидел? — тут же спросила она. Он посмотрел на неё так, будто ещё не до конца вернулся. А потом, к её удивлению, очень тихо, почти с нежностью, которая редко проскальзывала в его голосе, произнёс: — Ты смеялась. Она нахмурилась. — И это всё? — Нет, — он чуть покачал головой. — Но это было главное. Лариса не знала, почему именно от этой фразы у неё вдруг защипало в глазах. Может быть, потому что в ней было что-то бесконечно человеческое. Что-то большее, чем память. Большее, чем загадка. Сквозь весь этот туман, смерть, страх, аварию, беспамятство и странные сны, к ним всё равно пробивалось самое простое и самое важное: они были рядом друг с другом в чём-то страшном. И, возможно, именно поэтому сейчас так легко оставались рядом в тишине. — Ну что, — произнесла она спустя несколько секунд, чтобы не дать моменту стать слишком болезненным. — Если мы и правда пережили вместе какой-то мистический кошмар, то, полагаю, чашка чая после эфира — это уже почти свидание. Виталий поднял бровь. — «Почти»? — Не наглей. — Я? Это ты уже второй раз за утро подводишь меня к романтическим формулировкам. — Потому что сам ты, очевидно, до пенсии бы ходил вокруг да около. — Это называется осторожность. — Это называется трусость. — А это уже клевета. Она улыбнулась. Он тоже. И в этой улыбке, совсем небольшой, почти невидимой для постороннего глаза, было куда больше нежности, чем в десятке громких признаний. Лариса чуть повернула ладонь и, сама не зная зачем, кончиком большого пальца легко провела по его коже. Очень коротко. Невесомо. Но от этого простого жеста у него внутри всё будто бы сжалось и одновременно стало теплее. Он накрыл её руку второй ладонью. Осторожно. Надёжно. Без лишних слов. И, пожалуй, именно в этом было всё, что им сейчас нужно. Не громкая страсть или театральные обещания. А эта странная, аккуратная близость двух людей, которые пока ещё не помнили, кем были друг другу в самом тёмном месте своей жизни, но уже снова начинали становиться чем-то важным. И где-то очень глубоко, за пределами их осознанной памяти, среди лесной сырости, крови, ниток, песен, талисманов и страха, что-то уже шептало почти ласково, почти обречённо: Вы уже были рядом. И снова будете. Стук в дверь прозвучал до странного неуместно. Не громкий, не настойчивый — всего лишь три коротких, ровных удара, но в тишине тесной гримёрной они легли так, будто кто-то снаружи не просто просил войти, а уже знал, что его впустят. За тонкой стеной ещё дышал студийный коридор: кто-то смеялся далеко у монтажной, хлопнула дверь, проскрипела тележка с аппаратурой, однако здесь, в этой маленькой комнате с круглыми лампами вокруг зеркала, с пудрой, салфетками, чашками недопитого чая и полураскрытой папкой с конспектами, внезапно стало так тихо, словно всё это осталось где-то за стеклом. Лариса замолчала на полуслове. Она сидела боком к столику, одной рукой всё ещё придерживая чашку, а другой бессознательно касалась кулона у шеи, и в этот миг её лицо, обычно живое, чуть насмешливое, с той самой почти сценической уверенностью, которой она прикрывала собственную усталость, как будто застыло в предчувствии, которое она не смогла бы объяснить даже самой себе. Виталий тоже перестал двигаться. Он ещё секунду назад хотел что-то сказать — возможно, снова съязвить, чтобы скрыть неловкость, оставшуюся после слишком близкого, слишком тёплого разговора, после этих обрывков памяти, после её взгляда, который он слишком долго не должен был держать, — но теперь просто поднял голову и нахмурился. Стук повторился. На этот раз чуть твёрже. — Открыто, — сказал он, и голос его прозвучал суше, чем он рассчитывал. Дверь приоткрылась не сразу — сперва в щели показался только кусок коридорного света, потом плечо, а затем внутрь заглянул один из студийных помощников, молодой парень в серой рубашке, которого они оба видели здесь уже десятки раз, но чьё имя, как назло, никто из них не помнил. — Извините, что мешаю, — произнёс он, чуть запыхавшись, словно поднимался бегом. — Тут странная штука. Просили передать лично вам. Он протянул вперёд конверт. Простой, плотный, светлый, без марки, без штампа и каких-либо пометок — только два имени, написанные от руки чёрными чернилами. Ларисе Черновой и Виталию Дроздову. У Виталия внутри неприятно кольнуло. Это было мгновенное, животное ощущение, не имеющее отношения к логике: он уже видел такой почерк. Или вообще сам этот жест — чужую руку, протягивающую что-то, после чего жизнь неизбежно меняется. Лариса поставила чашку на стол. — Кто просил? — спросила она негромко. Парень пожал плечами. — Какой-то мужчина. Я его раньше здесь не видел. Сказал только, что это срочно и что вы… — он запнулся, словно сам почувствовал, насколько глупо это прозвучит, — …поймёте. — Очень обнадёживающе, — сухо заметил Виталий. Парень неловко усмехнулся. — Ну, я просто передал. — Спасибо, — сказала Лариса. Он кивнул и исчез так же быстро, как появился. Дверь закрылась. И снова стало тихо. Но теперь это уже была не уютная тишина после утренних съёмок, не усталое молчание двух людей, которые внезапно начали друг другу нравиться сильнее, чем следовало бы. Нет. Теперь тишина стала настороженной, будто вся комната напряглась вместе с ними. Виталий первым подошёл ближе. — Ну что, — произнёс он с кривой усмешкой, в которой было заметно больше тревоги, чем иронии, — либо нас наконец решили официально пригласить в секту, либо твои поклонники окончательно сошли с ума. — Не исключаю оба варианта, — тихо ответила Лариса, хотя улыбнуться толком не смогла. Она взяла конверт в руки. Её пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть, но Виталий это заметил. И сам не понял, почему в следующее мгновение автоматически положил ладонь поверх её запястья — не навязчиво, таким образом хотел сказать: если там что-то плохое, ты не одна. Лариса перевела взгляд на его руку. Затем на него. И, как ни странно, вместо того чтобы отстраниться, только выдохнула чуть осторожнее. — Открывай, — сказал он уже мягче. Она кивнула. Край конверта разорвался с сухим шорохом. Внутри лежал один-единственный сложенный лист. Лариса развернула его. И сразу побледнела. Виталий это заметил мгновенно. — Что там? Она не ответила. Просто смотрела в текст так, что могло показаться буквы на бумаге в какой-то момент перестали быть буквами и превратились во что-то живое, тревожное, давно знакомое. — Лариса? — голос его стал жёстче. — Что там написано? Тогда она, не отрывая взгляда от листа, едва слышно прочла: — «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». И в ту же секунду что-то внутри Виталия сорвалось вниз. Не мысль или образ. Скорее ощущение — тяжёлое, как падение в тёмную воду. Ему на миг почудилось, что в комнате похолодало. Перед глазами вспыхнуло что-то рваное, чужое и одновременно пугающе родное: тусклый жёлтый свет, стены, похожие на подземный бункер, запах сырости, клубки ниток, переплетённые в чьих-то пальцах, и голос Ларисы — не этот спокойный, сегодняшний, а дрожащий, сорванный, живой, говорящий что-то быстро, лихорадочно, будто от этого зависело чьё-то спасение. А потом — ещё один удар. Образ. Лариса. С топором в руках. Её лицо — белое как мел. И два его собственных лица перед ней. Два Виталия. Один — испуганный. Другой — улыбающийся не по-человечески. Он резко моргнул. Картинка исчезла. Но сердце уже колотилось с такой силой, словно только что он действительно стоял перед этой сценой и ждал удара. — Чёрт, — выдохнул он и отступил на полшага. Лариса подняла голову. В её глазах плескался тот же самый ужас узнавания. — Ты тоже это увидел? — спросила она почти шёпотом. Виталий сглотнул. — Если ты сейчас скажешь, что видела меня в количестве двух штук, я, пожалуй, впервые в жизни поверю в то, что вселенная решила конкретно надо мной поиздеваться. Лариса коротко, нервно усмехнулась — и это прозвучало так хрупко, что у него внутри болезненно сжалось. — Я видела не только это, — сказала она, всё ещё глядя куда-то мимо него. — Как будто мы были где-то под землёй. И я держала в руках топор. И мне казалось, что если я ошибусь, кто-то умрёт. — Отлично, — пробормотал Виталий, проводя ладонью по лицу. — Просто прекрасно. Значит, не я один схожу с ума. — А ты что видел? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Затем, вопреки своему обычному желанию всё рационализировать, всё высмеять, всё разложить по полочкам, ответил честно: — Тебя. Она замерла. Он отвёл глаза в ссторону может собственное признание смутило его больше, чем следовало. — Не в том смысле, — быстро добавил он, хотя от этого стало только хуже. — То есть и в том тоже, наверное, но я не об этом сейчас. Я видел, как мы что-то плели. Или вязали. Какие-то нитки. Верёвки. Талисманы, что ли. Очень сосредоточенно. Как будто это было важно. Жизненно важно. Лариса опустилась обратно на стул. Лист в её пальцах дрожал. — Я тоже это помню, — сказала она едва слышно. — Нитки. Узлы. Символы. И… лес. При слове лес у обоих что-то отозвалось слишком глубоко. Словно за этим словом стояло не просто место, а целая чёрная, живая, голодная бездна. Виталий сел напротив, но не слишком близко — ровно настолько, чтобы при желании снова можно было дотронуться до неё. — Там есть ещё что-нибудь? — спросил он, кивнув на письмо. Лариса опустила взгляд ниже. Её губы слегка приоткрылись. — Да. — Ну конечно, — мрачно сказал Виталий. — Почему бы и нет. — Тут адрес. Он сразу напрягся. — Какой адрес? — Не знаю это место, — она провела пальцем по строчке. Виталий взял лист из её рук. Пробежал глазами по аккуратному, почти безличному почерку. Адрес действительно был указан. И почему-то, глядя на эти слова, он ощутил тошнотворную уверенность: если они туда поедут, назад они вернутся уже не такими. Если вообще вернутся. Он поднял взгляд на Ларису. Она смотрела на него пристально, без улыбки, игры ипривычной своей таинственности. Просто как человек, который действительно боится. И именно это странным образом заставило его собраться. — Так, — произнёс он, стараясь вернуть голосу привычную сухую уверенность. — Давай рассуждать логически. Вариант первый: это чей-то идиотский розыгрыш. Вариант второй: нас пытаются втянуть в какую-то крайне дурную историю. Вариант третий… — он вздохнул. — …я даже не хочу его озвучивать, потому что он звучит как начало плохого мистического сериала, который я бы сам же и разнёс в эфире. — Но ты думаешь именно о нём, — тихо сказала Лариса. — Да. — И я тоже. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок, будто там мог внезапно появиться вразумительный ответ. — Меня бесит, — сказал он после паузы, — что это всё звучит как бред. И бесит ещё сильнее то, что я не могу просто выбросить это письмо в мусорку и забыть. Лариса долго молчала. Потом произнесла: — Потому что ты чувствуешь, что это не случайно. — Да. — И если не поедешь, будешь думать об этом каждый день. Он перевёл на неё взгляд. И нехотя кивнул. Она чуть улыбнулась — печально, устало, но уже как будто твёрже. — Тогда, кажется, у нас проблема, Виталий. — Какая именно? — Мы оба слишком любопытные для собственной безопасности. Он фыркнул. — Ну, это давно было ясно. — Значит… — Лариса замялась, но всё же договорила. — Поедем? Он не ответил сразу. Вместо этого ещё раз посмотрел на лист. На строчку: «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». И почему-то именно эти слова вызвали в груди не только страх. Но и странную, болезненную тоску. Где-то за пределами памяти действительно существовало что-то, что они потеряли. Нечто важное. То, что когда-то уже связывало их крепче, чем они сейчас могли себе представить. Он медленно поднял голову. — Поедем, — сказал наконец. Лариса выдохнула — не с облегчением, нет, скорее так, как выдыхает человек, окончательно согласившийся войти в тёмную комнату, если другого пути всё равно нет. А затем вдруг протянула ему руку. Просто так. Без театральности ишуток. Только с очень тихим, незащищённым вопросом в глазах: если это правда, ты не отпустишь? Виталий посмотрел на её ладонь. На тонкие пальцы. Дрожь, которую она всё ещё старалась скрыть. И, не позволив себе передумать, накрыл её руку своей. Тёплой и крепкой. В ту же секунду воздух вокруг будто качнулся. Лампы у зеркала моргнули. Где-то очень далеко — или очень близко — послышался глухой лесной шёпот, которого здесь не могло быть. И оба одновременно замерли, чувствуя, как под самой кожей, на границе памяти, уже начинает медленно, неотвратимо шевелиться нечто забытое. *** Пока у большинства нормальных людей утро уже давно успело обрести хоть какой-то внятный смысл — в виде наскоро проглоченного завтрака, суетливой дороги на работу, недопитого кофе, чужих локтей в автобусе и привычного раздражения на жизнь, — у Сергея оно, как и в последние недели, тянулось тяжёлой, вязкой, болезненной серостью, которая не начиналась толком и не заканчивалась. Он лежал на кровати, не меняя позы уже, кажется, целую вечность. Одеяло сбилось к ногам, простыня под спиной была тёплой и смятой, в комнате стоял запах прокуренного воздуха, старой древесины и чего-то такого, что бывает только в квартирах людей, давно переставших по-настоящему заботиться о собственном быте. На стуле у стены висела вчерашняя рубашка. А на подоконнике стояла пепельница, в которой окурков накопилось столько, что возникало впечатление, кто-то методично пытался выкурить из себя всё живое. На полу валялась одна костыльная накладка — он, видимо, вчера снял её и так и не удосужился поставить как надо. Сквозь тонкие занавески пробивался бледный утренний свет. Он был каким-то выцветшим, словно и солнце за окном тоже не особенно понимало, зачем ему сегодня подниматься. Сергей смотрел в потолок. Долго. Без единой мысли — или, наоборот, с таким количеством мыслей, что они давно уже превратились в один бесформенный, тяжёлый ком, который просто давил изнутри, не давая ни вдохнуть нормально, ни, тем более, заставить себя встать. Последние дни — да кого он обманывал, последние недели — подняться с кровати становилось подвигом. И дело было даже не в ноге. Хотя, конечно, и в ней тоже. Всегда в ней тоже. Проклятая культя, затянутая грубой тканью, иногда ныла так, будто тело до сих пор не могло смириться с тем, что его часть исчезла и не вернётся. Иногда болела так, словно нога всё ещё была на месте — с судорогой в икре, с ломотой в ступне, с тупым, мерзким ощущением усталости в колене, которого давно уже не существовало. Это бесило особенно сильно. Само издевательство природы: на, держи боль от того, чего у тебя нет. Но не только нога мешала ему жить. Иногда Сергей честно пытался понять, что именно с ним происходит. Лень? Возможно. Обыкновенная, мерзкая, взрослая лень, от которой человек сам себе противен. Или всё-таки не лень. Может, это было что-то другое. Куда более неприятное. Отсутствие желания жить. Эта мысль не пугала его так сильно, как, наверное, должна была бы. Скорее раздражала. Он не был романтиком собственной боли, не умел красиво страдать и уж тем более не собирался превращать себя в трагического героя с сигаретой у окна и философией в глазах. Если ему и было хреново, то по-простому, по-грязному: так, что хотелось либо напиться, либо орать матом, либо пробить кулаком стену, лишь бы хоть что-то внутри отозвалось. Он медленно повернул голову к окну. На подоконнике, рядом с пепельницей, лежала пустая пачка. — Охрененно, — пробормотал он хрипло, почти беззвучно. Голос с утра всегда был таким, будто за ночь его горло засыпало пылью. Он закрыл глаза, но легче от этого не стало. В голове, как назло, снова всплыло то самое дурацкое, тягучее, мерзкое рассуждение, от которого он уже сам устал: Почему вообще выжил именно он? Ну правда. Какого чёрта? Серьёзно. Если уж жизнь так любит издеваться, то почему не добила тогда до конца? Почему не оставила где-нибудь на обочине вместе с остальным железом, стеклом и мясом, а вместо этого великодушно выдала ему поломанную судьбу, культю вместо ноги, бессонницу, скверный характер и набор тупых воспоминаний, в которых всё заканчивалось ровно в тот момент, когда, по идее, должно было начаться объяснение? Смысл его существования теперь был в чём? В том, чтобы с утра до вечера принимать товары на пыльном складе у магазина стройматериалов? Потрясающе. Вот уж действительно вершина человеческой самореализации. Работа кладовщиком-учётчиком — это было, конечно, лучше, чем ничего. Там хотя бы не требовалось постоянно бегать, таскать тяжёлое он мог с перерывами, а начальник, толстый мужик с вечно красной шеей, оказался из тех редких людей, кому было плевать на чужую биографию, если ты не воруешь и приходишь вовремя. Но назвать это жизнью Сергей не мог даже из вежливости. Он ненавидел этот склад. Ненавидел запах цемента и сырого картона. Ненавидел скрип тележек. Ненавидел свои собственные руки, перебирающие коробки, словно он родился исключительно ради того, чтобы отмечать галочками приход гвоздей и мешков с известью. А ещё больше он ненавидел жалость. Эти взгляды. Сдержанные. Быстрые. Будто люди очень старались не смотреть на его ногу, но именно поэтому смотрели только туда. Или, наоборот, начинали разговаривать с ним слишком бодро, слишком дружелюбно, как с человеком, которого надо поощрять за то, что он вообще встал с кровати и не умер по дороге. — Спасибо, блять, — пробормотал Сергей, не открывая глаз. — Без вашей поддержки я бы точно не справился. Он сам усмехнулся своей фразе — коротко, глухо, без радости. И снова уставился в окно. Ночами было хуже. Ночами он почти не спал. Не потому что мучили кошмары — хотя и они тоже случались, да такие, что потом ещё долго не отпускало это мерзкое ощущение, ты только что вынырнул из чего-то чёрного, холодного и живого. Хуже всего было другое. Он просто лежал и смотрел на Луну. Часами. Без причины или объяснения. Без какого-либо здравого смысла. В детстве Луна его не интересовала. В юности тем более. Он не был из тех долбоёбов, что пишут стихи про небо, страдают под звёздами и ищут в созвездиях ответы на свои личные проблемы. Он вообще всегда предпочитал вещи более приземлённые: выпивку, драки, женщин, дурные решения и хорошую музыку. А теперь вдруг — пожалуйста. Лежит взрослый мужик без сна и таращится в небо так, видимо ждёт, что этот круглый светящийся булыжник сейчас моргнёт ему в ответ и скажет: «Ну что, Серёга. Вот почему у тебя всё через жопу». — Вот жаль, что ты говорить не умеешь, — хрипло сказал он в пустоту, не отрывая взгляда от бледного пятна света за занавеской, словно Луна всё ещё могла его услышать сквозь утро. — Хоть кто-то бы мне нормально объяснил, какого хрена происходит. Молчание, как обычно, было очень содержательным. Он тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. Щетина за ночь стала ещё жёстче. Голова гудела. И всё это, наверное, можно было бы пережить, если бы не одно. Самое паршивое, необъяснимое. Пустота. Она не была похожа на обычное одиночество, к которому Сергей, в общем-то, давно привык. Одиночество он знал. Оно было понятным: ты один, вокруг никого, жизнь дерьмо, поехали дальше. С этим ещё можно было жить. Можно ругаться, пить, курить, работать через силу, спать кое-как и делать вид, что всё нормально. Но это чувство… Это было не просто «мне кого-то не хватает». Как будто он забыл кого-то. Настолько важного, что отсутствие этого человека оставило в нём не воспоминание, а вмятину. След. Пустое место, вырезанное изнутри так аккуратно, что он даже не мог понять, чего именно лишился, но каждый день ощущал последствия. Он честно перебирал варианты. Жена? Нет. Тут всё было ясно и без особой поэзии: её он помнил, смерть понимал, свою вину перед ней — тоже. Боль там была другая. Старая, гнилая, знакомая. Не эта. Те люди из больницы? Тоже нет… или не совсем. Да, они казались ему чертовски знакомыми. Иногда до абсурда. До такого, что, увидев случайно на улице кого-нибудь из них — того седого врача без кистей рук, или рыжую девчонку, или того сстранног парня с дредами, — Сергей на секунду ощущал не просто дежавю, а почти физическую ууверенность, когда-то между ними происходило нечто куда более важное, чем совместное пребывание в одной палате. Но и это было не то. Пустота была глубже. Личнее. Ближе к сердцу. Как будто он кого-то держал. И потерял. Или, наоборот, кто-то держал его — крепко, упрямо, так, как обычно держат только в тот момент, когда страшно, поздно и отступать уже некуда. Он зажмурился. И вдруг, совершенно внезапно, так, что по спине пробежал холодок, в голове мелькнул образ. Чужой. Нелепый. Короткий, как вспышка спички. Бледная рука. Очень холодная. Тонкие пальцы. И ощущение, что он сам накрывает их своей ладонью. Не как приятель или случайный знакомый. А с такой осторожной, почти болезненной нежностью, которой в его обычной жизни и не существовало вовсе. Сергей дёрнулся и резко сел на кровати. В голове тут же стукнуло. Комната качнулась. — Да ну нахер… — выдохнул он, упираясь ладонью в матрас. Сердце билось быстро, неприятно, как после плохого сна. Он сидел так несколько секунд, тяжело дыша и глядя в никуда. Потом зло провёл рукой по волосам. — Совсем уже крыша едет, — буркнул он. — Прекрасно. Просто прекрасно. Но внутри уже что-то дрогнуло. Потому что это ощущение не было похоже на фантазию. И не было похоже на сон. Оно было поразительно реальным. Ощущение, что память не исчезла, а просто засела где-то глубоко под кожей и теперь иногда, как заноза, напоминала о себе самым невыносимым способом — не давая увидеть картину целиком, но оставляя куски, от которых становилось только хуже. Он потянулся к тумбочке, нашарил пачку, вспомнил, что она пустая, зло смял её и швырнул в стену. Пачка ударилась о шкаф и упала на пол. Это было настолько жалко, что он даже хмыкнул. — Серьёзно, Серёга? — сказал он сам себе. — Гроза картонных коробок и пустых сигаретных пачек. Он потянулся к костылям, стоявшим у кровати. Один был прислонён ровно. Другой чуть съехал и теперь нелепо упирался в ножку тумбочки. Взяться за костыли оказалось таким же утомительным делом, как и решиться вообще начать этот день. Сергей сперва сел на край кровати и несколько секунд просто сидел, свесив одну ногу и упрямо глядя в пол будто собирался не подняться, а выйти на поединок с чем-то мелким, гадким и до отвращения привычным. Культя неприятно ныла после ночи, спина затекла, во рту стоял вкус старого табака и сна, которого, если уж говорить честно, этой ночью опять толком не случилось. Когда он всё-таки потянулся к костылям, пальцы сжались на деревянных перекладинах не сразу: ладони были тяжёлыми, словно за ночь в них налили свинца. Поднялся он не с первой попытки. Сначала тело, как назло, качнулось не туда, куда нужно, и он зло выругался себе под нос, вцепившись в матрас так, что могло показаться, кровать лично решила устроить ему подлянку. Потом, скрипнув зубами, всё же оттолкнулся, выпрямился и застыл на секунду, привыкая к вертикальному положению, к утреннему головокружению, к тянущей боли и к тому унизительному ощущению, которое каждый раз приходило вместе с первым шагом: как бы он ни храбрился, сколько бы ни матерился и ни строил из себя человека, которому всё нипочём, факт оставался фактом — теперь даже путь из комнаты до кухни требовал от него больше внутренней воли, чем когда-то целый рабочий день. Он двинулся по квартире осторожно, глухо постукивая резиновыми наконечниками по полу. Комната, коридор, облезлая стенка с потемневшими обоями, крючок, на котором висела его старая куртка, зеркало у входа, в котором он по привычке даже не посмотрелся — всё это было знакомо и оттого ещё тоскливее. В этой квартире не было ничего по-настоящему чужого, но и родной она давно не казалась. Скорее местом, где он просто складировал своё существование: табак, банки, одежду, усталость, бессонницу и ту самую глухую пустоту, которая, стоило ему проснуться, уже сидела где-то под рёбрами, как сосед по комнате, от которого не избавиться. Кухня встретила его серым светом из окна и вчерашним беспорядком. На столе стояла кружка с недопитым чаем, на краю мойки лежал нож, в раковине — две тарелки и сковородка, которую он вчера поленился помыть, а на подоконнике, рядом с банкой соли и коробком спичек, валялась свернутая газета с жирным пятном от чего-то съедобного. В углу тихо урчал старенький холодильник, из тех, что живут дольше некоторых людей и звучат при этом так, будто в любой момент готовы испустить дух из принципа. Сергей привычным движением щёлкнул телевизор. Экран моргнул, заснежил, пискнул и спустя пару секунд выдал какую-то утреннюю передачу с чрезмерно бодрой ведущей, чья улыбка с самого начала выглядела подозрительно, как у человека, которому либо платят слишком много, либо у которого дома под диваном спрятан труп. Он покосился на неё, хмыкнул и полез в шкаф. — Ну и херня, — буркнул он, не особенно рассчитывая, что телевизор примет замечание к сведению. — Даже смотреть нечего. Из динамика тем временем бодрый женский голос рассказывал стране о пользе морковного сока, позитивного мышления и дыхательной гимнастики. — Да-да, конечно, — отозвался Сергей, открывая холодильник. — Сейчас ещё дыханием себе новую ногу отращу. Внутри холодильника было грустно. Пара яиц, половина батона, кусок масла, банка чего-то подозрительного в майонезе, луковица, бутылка молока, которому он не особенно доверял, и сковородка с остатками вчерашней картошки, уже не вызывавшей в нём никакого энтузиазма. Он постоял перед этим унылым натюрмортом так, может ждал, что продукты сами предложат ему кулинарное решение, затем всё же достал яйца и батон. — Ладно, — пробормотал он, — не графья. Пожрём и так. Готовка с костылями была делом муторным и раздражающим. Приходилось всё делать поэтапно: сперва добраться до стола, потом оставить один костыль, опереться бедром о тумбу, дотянуться до ножа, потом вспомнить, куда вообще сунул сковородку, потом опять раздражённо выругаться, когда та, конечно же, оказалась не там, где он думал. Любое действие занимало вдвое больше времени и в три раза сильнее бесило. Он включил газ, поставил сковородку, бросил туда кусок масла и начал ломать яйца об край миски. Первое треснуло нормально. Второе, разумеется, раскололось не так, как надо, и часть белка шлёпнулась на стол. — Ну естественно, — процедил Сергей. — А как же без этого. Телевизор, будто почувствовав, что его и без того дурное настроение требует дополнительного раздражителя, переключился на какую-то музыкальную программу. Теперь с экрана на него смотрел парень в блестящем пиджаке и пел о любви с таким трагизмом, видимо его только что бросили, обокрали и заставили платить алименты одновременно. Сергей покосился на экран, скривился и ткнул вилкой в сковородку. — Ты ещё пореви там, герой. Он стоял, следил за тем, как белок схватывается по краям, и чувствовал, как в квартире понемногу просыпается утро: за окном хлопнула дверца машины, где-то на лестничной площадке лаяла соседская собака, наверху что-то тяжёлое передвигали по полу, а в трубах зашумела вода. Обычный день. Обычная кухня. Обычный мужик, который пытается приготовить себе завтрак и при этом делает вид, что его жизнь не напоминает выжатую тряпку. И всё же что-то было не так. Это чувство пришло тихо, без причины, внешнего повода — просто в какой-то момент Сергею вдруг показалось, что он на кухне не один. Он не дёрнулся и не обернулся сразу. Сперва только нахмурился, замер с вилкой в руке и прислушался. Телевизор бубнил. Масло потрескивало. За стеной кто-то чихнул. Ничего. Но ощущение не исчезло. Напротив. Оно стало плотнее. Как если бы в воздухе рядом с ним возникло чужое присутствие — не шумное, угрожающее, не то, от которого хочется схватиться за нож, а странно… знакомое. До неприятного знакомое. Будто кто-то, о чьём существовании он забыл, снова оказался рядом и теперь молча стоял, наблюдая. Сергей поднял голову. И посмотрел в сторону окна. Там, возле занавески, в тусклом утреннем свете, на долю секунды ему почудилась фигура. Худая. Неподвижная. Мужчина. Очень бледный — не просто светлокожий, а какой-то бескровный, болезненный, будто его тело давно отвыкло от солнца и тепла. Тёмная одежда сидела на нём чуть мешковато, плечи казались узкими, а руки — слишком длинными и тонкими. Лицо Сергей не успел разглядеть целиком, только заметил странные глаза — чёрные, глубокие, нечеловечески тёмные, от которых по спине почему-то сразу прошёл холодок. Но страшнее всего было не это. Страшнее всего оказалось то, что вместе с этой фигурой в груди у него поднялось не чувство чужеродности. А узнавание. Мгновенное. Острое. Не такое, как бывает, когда тебе кто-то напоминает соседа, одноклассника или мужика из магазина. Это было другое. Глубже. Ближе. Так, как узнают человека, с которым когда-то делили нечто важное, чтобы мозг мог просто выбросить это бесследно. Сергей замер. Сковородка тихо шипела. Телевизор надрывался песней. А он смотрел на эту фигуру и чувствовал совершенно абсурдную, болезненную мысль: Я его знаю. Хотя не знал. Не помнил имени, голоса. Не помнил, где мог его видеть. И всё же внутри было ощущение, что между ними лежит что-то такое, что нельзя свести к случайной встрече. До ужаса нежное, от чего Сергею самому стало не по себе. Фигура у окна чуть склонила голову, будто тоже его разглядывала. И в этот миг Сергею вдруг на мгновение померещилось другое: не кухня, не утро, не телевизор с идиотскими песнями, а темнота за стеклом, холод, ночь, чужое дыхание рядом и его собственная рука, тянущаяся к чьей-то ладони — тонкой, ледяной, дрожащей. Не из жалости. А так, как касаются того, кого нельзя отпускать. Он моргнул. Фигура исчезла. Окно было пустым. Только собственное отражение в стекле — помятое, сонное, раздражённое — смотрело на него с тем же выражением, с каким обычно смотрят на человека, который окончательно задолбался жить. Сергей ещё несколько секунд стоял неподвижно. Потом перевёл взгляд на сковородку, где яичница уже начала опасно подгорать по краям. — Да ну нахер, — выдохнул он. Он выключил газ чуть резче, чем требовалось, и ещё раз покосился на окно. Никого. Только занавеска чуть шевелилась от форточки. Он хмыкнул, но в этом звуке не было обычной уверенности. — Ну всё, — пробормотал он, стараясь говорить с привычной насмешкой, хотя собственный голос уже звучал натянуто. — Приехали. Галлюцинации по расписанию. Отлично. Просто шикарно. Однако отойти от окна ему не хотелось. Наоборот — что-то внутри тянуло его туда, как магнитом, и это раздражало сильнее всего. Не страх, не удивление, а именно это неуместное, почти тоскливое притяжение к человеку, которого он не знал... и всё же, чёрт возьми, знал. Он поставил тарелку на стол, сел тяжело, неуклюже, с тихим стуком костыля о ножку стула, и какое-то время просто смотрел в яичницу, ожидал, что она сейчас даст ответы. Телевизор уже переключился на новости. Диктор с деревянным лицом рассказывал о каком-то чиновнике, дефиците сахара и погоде на ближайшие дни, но Сергей почти ничего не слышал. Перед внутренним взглядом то и дело всплывал тот мужчина у окна. Бледное лицо. Тёмные глаза. И это совершенно нелепое, необъяснимое чувство, от которого внутри становилось пусто и тесно одновременно. Кто он такой? Почему при одной только мысли о нём у Сергея сжималось в груди? Почему это не пугало его по-настоящему, а, напротив, причиняло какую-то глухую, почти интимную тоску? Он потёр переносицу и, не отдавая себе отчёта, пробормотал себе под нос: — Кто ты, мать твою… Сказал — и сам замер. Потому что это прозвучало не как вопрос к призраку. А как обращение к кому-то, кого он когда-то слишком долго звал по имени. — «Ты же знаешь, я привязан к городу и уйти с вами не смогу. Я гость». Голос прозвучал так ясно, тихо и в то же время так неотвратимо, что Сергей на несколько секунд просто застыл посреди кухни, упираясь ладонью в край стола, а тонкая, ещё не до конца проснувшаяся утренняя дрожь в руках внезапно сменилась чем-то гораздо более мерзким — тем внутренним холодом, который не имеет никакого отношения ни к погоде, ни к сквознякам, ни к сырости старой квартиры, а рождается только тогда, когда в сознание ломится нечто чужое, забытое, но при этом до боли личное. Фраза не просто прозвучала — она осела внутри, как заноза под ногтем, как осколок стекла в мясе, который невозможно сразу вытащить, но который тут же даёт о себе знать каждым движением. На плите тихо зашипела сковорода, и одинокое яйцо, которое он кое-как расколол пару минут назад, уже начинало пригорать по краям, но он даже не смотрел туда. Взгляд его был прикован к тёмному оконному стеклу, в котором отражалась его собственная кухня — облупленная краска, дешёвые занавески, пустая бутылка из-под минералки, кружка с засохшим чайным налётом на дне — и поверх этого отражения, на долю секунды, ему показалось, что за его плечом стоит кто-то ещё. Сергей резко обернулся, так неудачно дёрнув корпусом, что костыль соскользнул в сторону, ударился о табурет и с грохотом упал на пол. — Твою мать! Он едва не полетел следом, успев в последний момент вцепиться в край столешницы. Боль прострелила культю тупой, знакомой вспышкой, и Сергей зло зашипел сквозь зубы, но даже это ощущалось сейчас как нечто второстепенное, почти бытовое, потому что куда сильнее болело другое — голова, память, то пустое, разодранное место внутри, в котором словно кто-то ковырялся грязными пальцами. Он тяжело дышал. Стоял, навалившись на кухонный стол, и смотрел в угол, где, разумеется, никого уже не было. Только старый холодильник с жёлтым магнитом в форме лимона. Только отслоившийся кусок обоев. Тень от занавески, которую шевелил едва ощутимый ветерок из плохо закрытого окна. Но сердце колотилось так, словно он только что действительно кого-то увидел. — Какого хрена это мне то снится, теперь мерещится? — пробормотал он хрипло, а затем повысил голос, уже не то ругаясь, не то защищаясь от самого воздуха в собственной квартире. — Я с ума сошёл окончательно на фоне алкоголя? Да блять, я уже месяц как не пью. Не тянет даже на это удовольствие! Последнюю фразу он выплюнул с обидой, с какой-то оскорблённой злостью, потому что это было особенно мерзко: раньше у него хотя бы имелось простое, удобное объяснение почти всему дерьму, что творилось в его жизни. Если хреново — значит перепил. Сорвался — значит был пьян. Если наговорил, натворил, разломал, испортил — значит снова налакался как скотина. А теперь? Теперь он был трезв до сухости во рту, скрипа в нервах, бессонных ночей, в которые не хотелось ни водки, ни пива, ни даже привычного самоуничтожения, словно организм вдруг решил, что ему и так хватает яда. И вот это уже пугало по-настоящему. Потому что если не алкоголь виноват в том, что он слышит чужие голоса, видит в отражении какого-то мертвеца и просыпается по ночам с ощущением, будто кто-то смотрел на него из леса… Тогда что? Сергей наклонился, поднял костыль, выругался ещё раз — уже тише, сквозь зубы, с усталостью старого уличного пса, который давно привык рычать даже не от злости, а просто потому, что иначе никак — и снова выпрямился. Сковорода уже начинала чадить. Он выключил газ, с отвращением посмотрел на свой несчастный завтрак и фыркнул. — Ну конечно. Отлично. Просто охуенно. Ещё и жрать теперь уголь буду. Он подцепил вилкой подгоревшее яйцо, швырнул его на тарелку и тяжело опустился на стул. Пружины под ним жалобно скрипнули. Телевизор, стоявший на старой тумбе, всё ещё бормотал что-то своим тупым, бесконечно жизнерадостным голосом. На экране какая-то чрезмерно бодрая ведущая с идеальной укладкой рассказывала о пользе утренней гимнастики и свежих фруктов. Сергей уставился на неё с таким выражением, как будто серьёзно размышлял, не швырнуть ли в экран вилкой. — Да иди ты нахер со своей гимнастикой, — мрачно буркнул он. — Я, блять, еле до кухни дохромал. Он взял кружку, сделал глоток остывшего чая, поморщился, а потом снова замер. Потому что это чувство… опять вернулось. На этот раз — образ. Слабый, рваный, неуловимый, как обрывок сна, который исчезает, если попытаться в него всмотреться слишком пристально. Сергей увидел чью-то руку. Почувствовал — именно почувствовал, не вспомнил, а ощутил — как к этой руке прикасается его собственная. Как будто между ними когда-то был какой-то тихий, нелепо нежный момент, неуместный, странный, невозможный для его жизни настолько, что сам факт существования такого воспоминания казался издёвкой. И от этого по спине пробежал холод. — Да нет… — выдохнул он, нахмурившись. — Да ну нахер. Он отставил кружку так резко, что чай плеснул на стол. Перед внутренним взглядом на миг вспыхнуло ещё что-то: окно, тёмный лес за стеклом, чьё-то белое, почти нечеловеческое лицо в отражении и рядом — тот самый другой. Не тот, от кого веяло ужасом. Другой. Тихий. Смотрящий куда-то во тьму. С глазами… нет, не глазами даже — чёрными провалами, от которых почему-то не хотелось бежать. И от этого Сергея пробрало уже по-настоящему. Он поднялся так, что стул отъехал назад. — Нет. Нет, нет, нет, — сказал он вслух, как будто мог заговорить это ощущение. — Херня. Просто херня. Сон. Стресс. Авария. Башкой, видимо, приложился сильнее, чем думал. Он начал ходить по кухне туда-сюда на костылях, нервно, угловато, раздражённо, с той особой злостью, которая всегда приходила к нему, когда он чувствовал себя не хозяином положения, а беспомощным идиотом, у которого из-под ног уходит не только почва, но и здравый смысл. Тук. Тук. Тук. Резиновые наконечники костылей глухо ударялись о линолеум. — Какой ещё, нахрен, «гость»? — бормотал он себе под нос. — Что за город? Какой город? Я всю жизнь в дерьме жил, но чтобы у меня в голове ещё и драматические незнакомцы завелись — это уже новый уровень. Он хотел усмехнуться, как делал всегда, когда становилось не по себе. Хотел съязвить, отбиться привычной грубостью, раздавить страх матерком, как таракана тапком. Но вместо этого вдруг замолчал. Потому что в голове, где-то совсем рядом, на грани слышимости, словно из-под толщи воды, снова прозвучало: — «Я не могу уйти с вами…» На этот раз голос был слабее. Тише. И уставший. Не злобный. Не угрожающий. Уставший до такой степени, что Сергею неожиданно стало больно — не физически, а как-то глубже и гаже, ттак будто кто-то провёл тупым ножом прямо по тому самому пустому месту в груди, которое мучило его весь этот месяц. Он закрыл глаза. И сам не понял, почему вдруг прошептал — почти беззвучно, почти испуганно, так, как не говорил уже много лет: — Да кто ты, блять, такой? Ответа не последовало. Только телевизор продолжал болтать свою бессмысленную чушь. Только в сковороде тихо потрескивало масло. Только за окном, в бледном, безрадостном утре, висела огромная, почти прозрачная дневная луна — тусклая, чужая, странно наблюдательная. И Сергей, сам того не замечая, снова посмотрел именно на неё. Так, как смотрят не на небесное тело. А на единственного свидетеля чего-то, что ты забыл, но что, возможно, никогда на самом деле не отпускало тебя. Сергей ещё несколько секунд стоял у окна, уставившись на бледный диск луны, который днём выглядел не величественным, а болезненным, как плохо заживший синяк на теле неба, и это зрелище почему-то раздражало его сильнее, чем следовало бы раздражать человека обычное небесное явление, потому что всё вокруг и без того казалось ему в последнее время каким-то не тем — как будто мир остался прежним только снаружи, а внутри у него что-то незаметно сместилось, сдвинулось, перекосилось, и теперь даже тишина в собственной квартире звучала подозрительно. Он уже собирался отвернуться от окна, взять тарелку с окончательно испорченным завтраком и, матерясь, доесть это недоразумение хотя бы из принципа, как вдруг по стеклу что-то ударило. Не очень сильно, но неожиданно. Так, что у него аж дёрнулось плечо. Тук. Сергей замер. Потом медленно перевёл взгляд на окно. — Чего? Тишина. Он нахмурился. Секунда. Другая. И снова: Тук. На этот раз отчётливее. Точно не ветка — поблизости не было дерева, которое доставало бы до его окна. Не человек — третий этаж, всё-таки, и если бы кто-то решил лезть к нему снаружи, это был бы уже не вор, а цирковой акробат с очень странным выбором жертвы. Сергей прищурился и сделал полшага ближе. И именно в этот момент в стекло с приглушённым, отчаянным шлепком врезалось что-то серо-белое, живое, трепыхающееся. — БЛЯТЬ! Он так дёрнулся, что чуть не опрокинул табурет, стоявший рядом, и только потом понял, что на подоконнике, распластав крылья в максимально унизительной и трагикомичной позе, сидит голубь. Точнее — пытается сидеть. Потому что птица выглядела так, будто только что проиграла неравный бой не только окну, но и всей концепции аэродинамики в целом. Голубь был взъерошенный, недовольный, растрёпанный до такой степени, что напоминал мелкого уличного алкаша после драки у ларька, и, что хуже всего, он, по всей видимости, был крайне настойчив в своём намерении добраться именно до Сергея. Потому что, очухавшись после столкновения, птица снова клюнула стекло. Тук. Сергей уставился на неё в полном недоумении. — Ты охуел, что ли? — спросил он у голубя с тем серьёзным чем-то деловым возмущением, с которым нормальные люди разговаривают только с очень пьяными друзьями или совсем уже наглыми коммунальщиками. Голубь посмотрел на него в ответ своим круглым, туповато-осуждающим глазом. Потом переступил лапами. И только тогда Сергей заметил, что к одной из этих лап чем-то примотан небольшой конверт. Он моргнул. Нахмурился сильнее. Подался вперёд. — Да ну нахер! Голубь снова стукнул клювом по стеклу, на этот раз так деловито, казалось имел полное моральное право требовать, чтобы ему открыли. — Ты ещё и почтальон, сука? — пробормотал Сергей, не отрывая взгляда от конверта. — Ну всё. Всё. Я официально спятил. Просто окончательно. Дальше, видимо, будет только хуже. Сейчас этот пернатый мне ещё человеческим голосом заговорит и попросит расписаться за доставку. Голубь, к счастью, пока молчал. Но вид у него был именно такой, что он не исключал такой возможности. Сергей стоял ещё несколько секунд, пытаясь решить, что абсурднее — не открывать окно и продолжать делать вид, что это всё нормальная часть обычного вторника, или всё-таки впустить в квартиру птицу с конвертом, словно он персонаж дешёвого мистического романа, который вот-вот получит письмо из ада, психушки или очень настойчивого прошлого. Разумеется, победило любопытство. И, возможно, та часть его натуры, которая вечно лезла туда, куда нормальные люди предпочитали не соваться. — Ну давай, — мрачно сказал он, отщёлкивая щеколду. — Если это ещё одна галлюцинация, то хотя бы интересная. Он приоткрыл створку. Голубь не улетел. Наоборот — с важностью опытного чиновника шагнул внутрь на подоконник, потряс головой, вздыбил перья и посмотрел на Сергея так, это именно он, Сергей, был тут посторонним и вообще обязан был давно принять корреспонденцию, а не тормозить. — Господи, какой ты мерзкий, — с искренним отвращением сообщил ему Сергей. — И почему у тебя ввид что ты меня сейчас осудишь за весь образ жизни? Птица молча моргнула. Сергей, опираясь одной рукой о стену, осторожно потянулся к её лапе. Голубь слегка дёрнулся, но не вырвался. Только недовольно заворковал — тем низким, угрюмым, стариковским звуком, который всегда производит впечатление, птица лично разочарована во всём человечестве. — Тихо ты, — буркнул Сергей. — Не я тебя сюда отправил, не начинай. Он развязал тонкую верёвочку и снял конверт. Пальцы его невольно напряглись. Обычный бумажный конверт. Никаких марок, адреса, подписи. Только его имя. Написанное от руки. Сергей. Всего одно слово. Но от этого стало почему-то особенно не по себе. Потому что почерк был незнакомый. И всё же… В нём чудилось что-то тревожно близкое. Он уже где-то видел эти буквы. Когда-то. Не глазами даже — чем-то глубже, тем слоем памяти, который не подчиняется логике и не объясняется словами. Сергей сглотнул. Голубь тем временем уже чувствовал себя в квартире как дома и, судя по виду, всерьёз раздумывал, не засрать ли ему подоконник просто из принципа. — Только попробуй, и я тебя в суп пущу, — предупредил его Сергей автоматически, не глядя в сторону птицы. Он смотрел только на конверт. На бумагу, которая вдруг показалась ему тяжелее, чем должна была быть. Телевизор продолжал что-то болтать, но теперь его голос доносился словно издалека, как фон, шум чужой жизни, к которой Сергей сейчас уже не имел никакого отношения. Всё внимание сузилось до этого клочка бумаги. До этого странного, нелепого, местами смешного послания, доставленного самым дурацким способом, который только можно было придумать. И всё же смеха не было. Только напряжение. И то мерзкое предчувствие, которое зарождается не тогда, когда ты уверен в беде, а когда ещё только начинаешь понимать, что случайностей в происходящем становится слишком много. Сергей провёл большим пальцем по краю конверта. Потом хрипло выдохнул. — Ну давай, — пробормотал он уже не птице, не телевизору и даже не себе, а будто чему-то невидимому, что всё утро ходило рядом с ним по пятам. — Добивай. Он аккуратно вскрыл конверт. И в этот момент даже голубь, до сих пор ведший себя как мелкий пернатый бандит, почему-то затих. Сергей вытянул из конверта сложенный вдвое листок с той осторожностью, с какой обычно берут не бумагу, а что-то подозрительное, потенциально опасное или, по меньшей мере, крайне неприятное. На мгновение ему даже пришло в голову, что сейчас оттуда вывалится какая-нибудь идиотская шутка — карикатура, религиозная агитка, реклама секты, приглашение на собрание сумасшедших или, в худшем случае, повестка в такой форме, которую уже и проигнорировать-то неудобно. Но стоило ему развернуть лист, как всё внутри у него неприятно сжалось. На бумаге было написано всего несколько строк. Коротко. Чётко. Без лишних слов. «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». И ниже — адрес. Сергей прочитал это один раз. И всё это время стоял так неподвижно, что даже голубь на подоконнике, видимо, окончательно разочаровавшись в человеческой реакции на доставленную корреспонденцию, недовольно переступил лапами и негромко заворковал, напоминая о своём присутствии. Но Сергей его уже не слышал. Он смотрел на записку так, как смотрят на медицинский диагноз, в котором, с одной стороны, нет ничего сложного, а с другой — каждая буква в нём обещает проблемы. — Чего? — наконец выдохнул он. Потом опустил лист чуть ниже и перечитал вслух, медленно, с тем мрачным недоверием, которым обычно сопровождают особенно идиотские новости: — «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». Он помолчал. Перевёл взгляд на адрес. Снова на фразу. Потом с выражением оскорблённого достоинства уставился в пространство. — Это что, блять, за романтическая секта? Голубь, как назло, именно в этот момент коротко курлыкнул, будто соглашаясь. Сергей тут же ткнул в него пальцем. — Вот ты молчи вообще. Ты тут не свидетель, ты соучастник. Птица, разумеется, не прониклась. Он снова посмотрел на бумагу. На почерк. Эти несколько слов, которые по всем законам здравого смысла должны были показаться ему полнейшей чушью, либо дурацким розыгрышем, либо результатом чьего-то затянувшегося психоза. И всё же что-то в них отзывалось огромной болью. А вот это — «снова всё вспомнить». Потому что именно это его и мучило весь последний месяц, даже если он сам не умел это толком сформулировать. Не просто последствия аварии. Это было ощущение утраты чего-то, чему у него не было названия. Как если бы у него выдрали из памяти целый кусок жизни, а на его месте оставили только тень — размытое пятно, бессонницу, обрывки голосов, нелепые образы, чувство, что кто-то очень важный всё время находится на расстоянии одного воспоминания, но дотянуться до него невозможно. Сергей осторожно опустился на стул, словно ноги перестали быть надёжной опорой, хотя одна из них и без того давно уже не участвовала в этом вопросе. Лист дрогнул в его пальцах. — Нет, — сказал он тихо, сам себе. — Нет-нет. Подожди. Он ещё раз перечитал адрес. Незнакомый. Но и тут внутри что-то неприятно кольнуло. Какое-то очень слабое, но отчётливое ощущение узнавания — не логического, а телесного, животного, инстинктивного. Так иногда бывает, когда ты заходишь в чужой подъезд и вдруг точно понимаешь, здесь лестница, лифт, а где у кого-то за стеной стоит телевизор, хотя формально ты здесь впервые. Сергей стиснул челюсть. — Это уже совсем не смешно… Он положил записку на стол. Встал. Прошёлся по кухне на костылях. Вернулся. Сел. Снова перечитал. Какая-то больная цикличность. Потом раздражённо провёл ладонью по лицу, с силой растирая глаза, как будто надеялся, что если потереть их достаточно усердно, то и записка, и голос в голове, и вся эта абсурдная хрень просто исчезнут, уступив место привычной, родной, унылой бытовухе. Ничего не исчезло. Наоборот — теперь это всё только становилось плотнее. Неприятно оформленным. Как если бы хаос наконец решил представиться официально. — Так, — сказал Сергей уже вслух, с той суровой интонацией, которой люди иногда пользуются, когда пытаются взять под контроль хотя бы собственное охуевание. — Допустим. Он поднял указательный палец. — Допустим, я не ебанулся окончательно. Поднял второй. — Это всё не шутка. Поднял третий. — Не какой-нибудь долбоёб с района решил очень креативно меня наебать. Он посмотрел на собственную руку. Помолчал. Потом мрачно добавил: — Хотя это всё ещё самый здоровый вариант из всех. Голубь вдруг вспорхнул на холодильник, чуть не задев крылом занавеску, и уселся как очень старый, очень уставший чиновник, которому поручили контролировать ход следствия. Сергей уставился на него. — Ты ещё здесь? Птица склонила голову набок. — Нет, серьёзно, у тебя что, дальше по маршруту никого нет? Или ты решил лично убедиться, что я достаточно напуган? Голубь снова издал недовольный звук. Сергей тяжело выдохнул и, сам того не замечая, усмехнулся — коротко, криво, нервно, но всё же искренне. Потому что иначе всё это становилось слишком жутким. А если он и умел что-то в жизни по-настоящему хорошо, так это смеяться там, где вообще-то хотелось материться, ломать мебель или пить до отключки. Он снова взял записку. Смотрел на неё уже не как на розыгрыш. Скорее — как на вызов. На дверь, которую никто не просил открывать, но которая уже сама начала аккуратно приоткрываться. И чем дольше он вчитывался в эти слова, тем яснее становилось одно крайне неприятное обстоятельство: он поедет. Конечно поедет. Потому что не сможет не поехать, когда эта хрень уже пришла к нему домой на голубе, сделать вид, что ничего не происходит, было бы уже не осторожностью, а трусостью. А Сергей, при всех своих недостатках, всегда терпеть не мог чувствовать себя трусом. Особенно перед тем, чего не понимал. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Отлично, — произнёс он глухо. — Просто отлично. Мало мне было аварии, бессонницы, фантомных мужиков в окне и подгоревших яиц. Теперь я ещё и поеду хер знает куда держаться за руки с незнакомцами, чтобы вернуть воспоминания. Он чуть повернул голову и посмотрел на голубя. — Если там в конце окажется хоровод в лесу и кто-нибудь в венке, я тебя лично задушу. Голубь моргнул. Пауза повисла воистину торжественная. И именно в ней, под этой идиотской, нелепой оболочкой происходящего, Сергей вдруг почувствовал нечто совсем другое. Та самая боль, которую он всё утро отталкивал от себя матом, сарказмом, злостью, суетой, плохим завтраком и руганью на птицу. Потому что если эта записка не врёт… Если действительно можно вспомнить… Тогда, возможно, он наконец узнает, почему у него внутри всё это время было так пусто. Почему он смотрел на луну, как идиот. Снился прокоятый лес. В голове звучал голос человека, которого он не знал... и при этом, каким-то необъяснимым образом, уже успел потерять. Сергей провёл пальцем по строчке. И совсем тихо, неузнаваемо для самого себя, спросил в пустоту: — Ты там тоже будешь? Ответа, конечно, не последовало. Только холодильник гудел. Телевизор продолжал бормотать свою бессмысленную ахинею. И голубь, устроившийся на холодильнике как полноправный хозяин квартиры, наконец сунул голову под крыло, будто его миссия на сегодня была выполнена. *** Валентин сидел за кухонным столом, аккуратно выпрямив спину. Возникло ощущение, перед ним не стояла обычная кружка с остывшим чаем, а лежала история болезни, требующая точности, сосредоточенности и, главное, уверенности, которой у него в последнее время становилось всё меньше. Кухня была чужой, не в том смысле, что он не знал, где стоит сахар или в каком шкафчике лежат тарелки — наоборот, за эти недели он выучил всё до мелочей, мог с закрытыми глазами дойти до раковины, на ощупь найти полотенце, даже по звуку шагов определить, кто из двоих сейчас идёт по коридору. Просто она была иначе. По тому, как здесь теперь разговаривали. Раньше, по его воспоминаниям — или, возможно, по их обломкам — в этом доме звучали совсем другие голоса: живые, перебивающие друг друга, наполненные мелкими бытовыми спорами, в которых было больше тепла, чем злости. Несмотря на сложные взаимоотношения с сыном, его жена и внук разбавляли напряженную атмосферу. Теперь же всё стало каким-то натянутым, как струна, которую давно не настраивали, но и рвать почему-то никто не решался. Сын стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде с таким видом, словно от этого процесса зависела не просто еда, а хрупкое равновесие их семьи. Его жена сидела напротив Валентина, уткнувшись взглядом в стол, и время от времени сжимала пальцы. Они не смотрели друг на друга. Вообще старались не встречаться взглядами, соприкосновение глаз могло спровоцировать новый виток того, что уже и так случалось часто. — Я говорил, что соль на верхней полке, — произнёс сын, не оборачиваясь, но с той натянутой вежливостью, за которой угадывалось раздражение. — Я помню, — тихо ответила его жена. — Я просто не увидела. — Там банка прозрачная. Её сложно не увидеть. Ложка в сковороде скрипнула о дно чуть громче, чем следовало бы. — Я сказала, что не увидела, — повторила она, и в голосе её уже зазвенело что-то опасное, тонкое, стеклянное. Валентин опустил взгляд в кружку. Он знал этот тон. Не как отец, а человек, кто когда-то сам стоял на грани, где разговоры перестают быть словами и становятся оружием. — Давайте я, — мягко начал он, но осёкся, потому что не знал, что именно предложить можно предложить людям, у которых пропал ребёнок? Долгое время жили надеждами, что он найдётся живым, а теперь это всё рухнуло. Какие слова вообще существуют для этого? Сын поставил ложку. — Всё нормально, пап. Слово прозвучало автоматически. — Мы просто устали, — добавил он уже спокойнее, проводя рукой по лицу. Жена тихо усмехнулась, как смеются люди, которым уже нечего терять в разговоре. — Мы «просто устали» уже несколько месяцев, — сказала она, не поднимая глаз. — Очень удобная формулировка. Яы сказала универсальная. — А что ты хочешь услышать? — он обернулся, и в его голосе наконец прорвалось то, что до этого сдерживалось. — Что всё нормально? Что всё как раньше? Что мы справляемся? Она подняла на него взгляд. И в этом взгляде было столько боли, что Валентину стало физически тяжело дышать. — Я хочу услышать, что ты помнишь, — тихо сказала она. — Что ты хотя бы пытаешься помнить. Сын отвёл взгляд. — Я помню, — глухо ответил он. — Нет, — она покачала головой. — Ты говоришь это, потому что так нужно говорить. Потому что иначе придётся признать, что ты забываешь. Он стиснул челюсть. — Я ничего не забываю. — Тогда скажи, как он смеялся. Наступила короткая пауза, но в ней всё стало ясно. Сын не ответил. Валентин закрыл глаза и в этот момент его накрыло. Не воспоминанием — обрывком. Картина вспыхнула в сознании с пугающей яркостью: узкое помещение, бетонные стены, холодный свет лампы под потолком, и кто-то смеётся — высокий, детский, чуть срывающийся на визг, и этот звук отзывается эхом так, что кажется, будто смеётся сразу несколько человек. Он вдохнул и открыл глаза. Кухня вернулась, та же, но ощущение чужеродности стало сильнее. — Пап? — сын посмотрел на него. — Ты в порядке? — Да, просто задумался. Он не стал говорить, что именно увидел. Потому что не был уверен, что это воспоминание. И боялся услышать в ответ, что ничего подобного не было. Он сидел всё так же прямо, не двигаясь, но в этом неподвижном силуэте теперь появилось нечто иное — напряжение, которое не бросается в глаза, однако ощущается так отчётливо, что воздух вокруг словно становится тяжелее, как перед грозой, когда ещё не гремит, но уже ясно: ударит. — У тебя продолжаются те галлюцинации? — спросил Андрей, стараясь говорить буднично, однако голос его всё равно выдавал беспокойство, ту осторожность, с которой обычно трогают больное место, надеясь не задеть. Валентин медленно перевёл на него взгляд. — Да, — ответил он спокойно, без лишних эмоций, как если бы речь шла о погоде. — Но не бери в голову, мне уже лучше. Он даже слегка улыбнулся, чтобы эта улыбка выглядела убедительно. Так, чтобы её можно было принять за правду. Жена Андрея тихо вздохнула и отвела глаза, словно сразу поняла, что именно сейчас произошло — не разговор, а попытка его закончить, закрыть и аккуратно сложить в коробку с надписью «потом». Андрей же не отвёл взгляда. Он смотрел на отца внимательно почти изучающе, как если перед ним сидел не родной человек, а пациент, диагноз которого ускользает, но при этом отчаянно требует формулировки. В этом взгляде не было недоверия. Скорее — сомнение и забота, замешанная на страхе. Он чуть помедлил, явно взвешивая, стоит ли продолжать, и Валентин это заметил настолько, что внутри неприятно сжалось что-то, давно забытое, но знакомое до боли — предчувствие вопроса, на который у него не окажется ответа. — Всё хотел спросить, — начал Андрей, наконец решившись, и в голосе его появилась та неловкость, которая возникает, когда человек сам не уверен, имеет ли право спрашивать. — Ты иногда оговариваешься. Валентин чуть приподнял бровь. — Оговариваюсь? — Да, — Андрей кивнул. — Ты несколько раз называл меня Лукой. На долю секунды во взгляде старика мелькнуло что-то странное — не узнавание даже, а тень узнавания, как будто память попыталась поднять занавес, но передумала на полпути. — Лука? — повторил он, и это прозвучало не как вопрос, а как осторожное прикосновение к чему-то неизвестному. Андрей внимательно следил за его реакцией. — Кто это? — Я не знаю. Ответ получился ровным, как медицинское заключение, в котором не допускается ни намёка на сомнение. Но именно это и насторожило. Андрей нахмурился. — Странно, — пробормотал он, больше себе, чем отцу. — Хотя… Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на попытку ухватиться за логичное объяснение, как за спасательный круг. — Насколько я помню, один парень лежал с тобой в одной палате. Его тоже Лука звали. Валентин не шелохнулся, только пальцы на столе едва заметно напряглись. — Ты точно не помнишь его? И вдруг— Картинка. Совсем неясная, напоминающая отрывок из фильма, что видел в глубоком детстве, теперь от него осталось лишь воспоминание. Тонкие пальцы, ловко перебирающие нить. Голос, чуть насмешливый, но тёплый: «Вы слишком серьёзны, Валентин. Даже узлы у вас получаются строгими». — Нет, — сказал он чуть быстрее, чем собирался. — Я не помню. Андрей прищурился. — Совсем? — Совсем. Жена Андрея тихо вмешалась, словно пытаясь разрядить нарастающее напряжение: — Это нормально после такого. Мозг иногда сам блокирует. — Я знаю, — мягко перебил её Валентин. И впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то твёрдое. — Я слишком хорошо знаю, как работает память. И добавил уже тише: — Именно поэтому меня это и беспокоит. Андрей не сразу понял. — Что именно? Валентин посмотрел на него прямо. Так, как смотрят не на сына, а на человека, в котором пытаются найти подтверждение своим догадкам. — То, что я не помню, — медленно произнёс он. — Но при этом чувствую. — Чувствуешь что? — спросил Андрей. Валентин усмехнулся усталой, тихой усмешкой. — Что это имя не случайное. Он опустил взгляд. — И что человек, которому оно принадлежит, — он замолчал, подбирая слова, и это было редким зрелищем — Валентин, который не может сразу сформулировать мысль, — …был для меня важен. Андрей ничего не сказал. Просто слушал. Однако в его взгляде теперь было не только напряжение. Там появилось что-то ещё. Ревность. — Важнее, чем я? — спросил он, и попытка пошутить в этом вопросе получилась неудачной. Валентин поднял на него глаза. И ввдру тихо рассмеялся. — Если бы я это помнил, у тебя был бы повод обижаться, — сказал он мягко. — А так ты в выигрышном положении. Андрей хмыкнул. — Отлично. Значит, мне конкурирует какой-то призрак. — Не исключено, — спокойно согласился Валентин. Жена Андрея покачала головой, едва заметно улыбнувшись. — У вас очень странные разговоры за завтраком. — У нас очень странная жизнь, — ответил Валентин. Андрей провёл рукой по ззатылку казалось, пытаясь стряхнуть с себя разговор, который неожиданно ушёл слишком глубоко. — Знаешь, — начал он, стараясь вернуть голосу лёгкость, — если у тебя там в прошлом есть какой-то загадочный Лука, который был для тебя важнее меня, я хотя бы надеюсь, что он умел варить кофе. А то я тут, между прочим, стараюсь. Он кивнул в сторону плиты, где уже начинало слегка пригорать что-то, что должно было стать завтраком. Жена тихо фыркнула, прикрыв улыбку ладонью. — Судя по запаху, Лука бы точно справился лучше. — Предательство, — буркнул Андрей, но уголки его губ всё же дрогнули. Валентин наблюдал за ними молча, чуть выпрямился, словно принял какое-то внутреннее решение. — Андрей. Сын поднял на него взгляд. — М? Валентин на мгновение замолчал. Слова, которые он собирался произнести, не поддавались привычной чёткости, не укладывались в аккуратные формулировки, которыми он привык оперировать всю жизнь. Здесь не было диагноза, только необходимость сказать. — Я хотел извиниться. Андрей моргнул. — За что? Валентин тихо усмехнулся. — За то, что мне понадобилась, — он чуть покачал головой, — почти потеря памяти, чтобы понять очевидные вещи. Андрей скрестил руки на груди. — Ты сейчас о чём вообще? Валентин посмотрел на него прямо. И в этом взгляде больше не было той дистанции, к которой все уже привыкли. — О том, что я заставил тебя жить не своей жизнью. Андрей нахмурился. — Ты сейчас про… — Про медицинский, — закончил за него Валентин. — Серьёзно? — он чуть усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Мы решили это обсудить сейчас? — Лучше сейчас, чем никогда, — спокойно ответил Валентин. — Да брось, пап, — Андрей махнул рукой, отворачиваясь к плите, словно пытаясь спрятаться за привычным действием. — Это было сто лет назад. — Нет, — мягко возразил Валентин. — Это было всё это время. Андрей замер. Рука с ложкой зависла в воздухе. Он не обернулся. — Ты сам понимаешь, как это звучит? — сказал он. — Типа «прости, что сломал тебе жизнь, но зато ты отличный врач»? — Я понимаю, — ответил Валентин. И после короткой паузы добавил: — И именно поэтому хочу сказать это нормально. Андрей повернулся и в его взгляде уже не было раздражения, только усталость. — Тогда давай, — сказал он. — Удиви меня. Валентин слегка склонил голову, собираясь с мыслями. — Я был уверен, что знаю, как правильно, — начал он. — Уверен, что в нашей семье есть определённый путь. Что это не просто традиция, а обязанность. Очень удобно считать, что ты прав, когда за твоей спиной несколько поколений таких же, как ты. Андрей фыркнул. — Ну да, семейный бизнес. Только без прибыли и с круглосуточным стрессом. — Именно, — кивнул Валентин. — И я не задал тебе главный вопрос. Он сделал паузу. — Чего ты хочешь. Андрей отвёл взгляд. — Я говорил, — пробормотал он. — Ты говорил, — согласился Валентин. — Но я не услышал. — Знаешь, что самое обидное? — сказал Андрей. — Мне ведь правда было легко учиться. Я всё схватывал, экзамены сдавал без проблем, преподаватели меня любили. Он замолчал на секунду. Потом тихо добавил: — Только я ненавидел каждую минуту. Валентин кивнул. — Я это вижу сейчас. — Поздновато, — пожал плечами Андрей. — Поздно — не значит бессмысленно, — спокойно ответил Валентин. Андрей хмыкнул. — Это ты как врач говоришь или как отец? — Как человек, который многое упустил, — ответил он. — Прости меня. За то, что не дал тебе выбрать. Решил за тебя. За то, что, — он чуть замялся, — любил тебя так, как считал правильным, а не так, как было нужно тебе. Андрей долго смотрел на него, не отвечая. — Знаешь, — наконец произнёс Андрей, медленно, подбирая слова. — Я ведь всё равно рисую. Валентин чуть приподнял брови. — Да? — По ночам, — усмехнулся тот. — Когда никто не видит. Как подросток, который прячет сигареты от родителей. Валентин тихо рассмеялся. — Надеюсь, рисуешь ты лучше, чем куришь. — Я не курю. — Уже хорошо. Значит, есть шанс. Андрей покачал головой, но уголки его губ всё же поднялись. — Ты неисправим. — Это семейное, — спокойно ответил Валентин. — Ладно, — пробормотал Андрей. — Я не обещаю, что сразу всё забуду. — И не нужно, — мягко сказал Валентин. — Но, — он замялся, — спасибо, что сказал. Андрей уже снял сковороду с плиты и, нахмурившись, рассматривал её, пытаясь понять, что именно пошло не так. —Ну, — протянул он, почесав затылок. — Если назвать это авторской интерпретацией омлета, то, возможно, кто-то даже поверит. Наталья усмехнулась, подперев щёку ладонью. — Главное — уверенность, Андрей. Скажи, что это французская кухня, и подавай с серьёзным лицом. — Отлично, — кивнул он. — Тогда ты будешь первой жертвой моего кулинарного эксперимента. — Я предпочитаю жить, — спокойно ответила она. Валентин наблюдал за этим с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — В моей практике, — задумчиво произнёс он, — пациенты обычно соглашались на менее рискованные процедуры. — Спасибо за поддержку, пап, — фыркнул Андрей. — Очень вдохновляет. — Я просто констатирую факт, — невозмутимо ответил Валентин. Наталья тихо засмеялась. — Знаете, — сказала она, глядя на них обоих, — если честно, вы сейчас впервые за долгое время звучите как нормальная семья. Андрей бросил на неё быстрый взгляд. — «Нормальная» — это сильно сказано. — Ну, по крайней мере, вы уже не готовы друг друга убить из-за соли, — пожала плечами она. — Это потому что я её убрал подальше, — серьёзно заметил Андрей. — В целях безопасности. — Мудрое решение, — кивнул Валентин. — Некоторые конфликты лучше предотвращать заранее. Наталья покачала головой, улыбаясь. — Удивительно, как вы оба умудряетесь шутить на фоне всего этого. — Это защитный механизм, — ответил Валентин. — Вполне эффективный, кстати. — Особенно когда еда подгорает, — добавил Андрей, снимая сковороду окончательно и ставя её на стол. — Ладно, кто первый? — Ты, — хором ответили Валентин и Наталья. Андрей замер, смотря на них. — Предатели. Он всё же взял вилку, отломил небольшой кусок и осторожно попробовал. На секунду его лицо стало абсолютно серьёзным, потом он медленно кивнул. — Знаете, жить можно. — Обнадёживает, — сухо отозвался Валентин. Наталья рассмеялась уже в голос. И в этот момент— Стук в дверь. Не громкий, однако достаточно чёткий, чтобы мгновенно выбить их из этого странного, почти уютного состояния. Андрей нахмурился. — Мы кого-то ждём? — Вроде нет, — ответила Наталья, инстинктивно напрягшись. Валентин слегка повернул голову в сторону коридора. — Что ж, — произнёс он спокойно, поднимаясь из-за стола, — надеюсь, это к добру. Андрей фыркнул, но тоже встал. — С учётом последних событий, я бы не был так оптимистичен. Он первым вышел в коридор. Щёлкнул замок. Дверь открылась. — Эм, — донеслось оттуда. — Что там? — спросила Наталья, поднявшись со стула. Андрей вернулся. В руках у него был простой конверт. Без лишних отметок. — Тебе, — сказал он, показав письмо Валентину. — Открывай, — тихо сказала Наталья. Валентин посмотрел на конверт. — Прочитаешь? Андрей удивлённо приподнял брови. — Ты серьёзно? — Да. Небольшая пауза. Андрей кивнул. Аккуратно вскрыл конверт, достал лист. Пробежал глазами. И его лицо изменилось, лёгкая ирония исчезла. — Что там? — спросила Наталья. Андрей выдохнул и прочитал вслух: — «Нужно взяться за руки, чтобы снова всё вспомнить». Он перевёл взгляд ниже. — И адрес. Валентин не отвёл взгляда. — Дай. Андрей протянул лист. Валентин неуклюже взял его культяпами, прочитав. И в его лице не появилось ни удивления, ни страха. — Интересно, — произнёс он. Андрей усмехнулся. — Ты это называешь «интересно»? — А как ещё? — спокойно ответил Валентин. — Когда незнакомые люди присылают тебе письма с предложением вспомнить то, чего ты не помнишь, вариантов не так много. Наталья скрестила руки на груди. — Это звучит, как начало очень плохой идеи. — Или очень важной, — возразил он. Андрей покачал головой. — Ты же не собираешься туда идти? Валентин посмотрел на него. И в этом взгляде уже не было сомнений. — Собираюсь. Андрей тихо выдохнул. — Ну конечно. — Ты можешь не идти, — спокойно добавил Валентин. — Да я и не собирался, — буркнул тот, но в голосе его не было прежней уверенности. Наталья внимательно посмотрела на обоих. — Знаете, что самое странное? — сказала она тихо. — Мне почему-то кажется, что вы всё равно туда пойдёте. Оба. Андрей хмыкнул. — Отлично. Значит, у нас семейный поход. Как мило. — Главное — не забудь взять свой авторский омлет, — заметил Валентин. — Очень смешно, — закатил глаза Андрей. — Если там кто-то умрёт, то точно не от мистики. *** Комната Николая была наполнена тем самым забытым ощущением уюта, которое не кричит о себе яркими красками или излишней аккуратностью, а живёт в мелочах — в тёплом свете настольной лампы, в небрежно брошенном пледе на диване, в стопке кассет у телевизора и запахе свежевыжатого лимона, смешанного с чем-то травянистым, едва уловимым. За окном уже солнечные лучи ярко светили, и медленно вползали в квартиру, словно осторожно прислушиваясь к их голосам. Настя сидела на полу, поджав под себя ноги, облокотившись спиной о диван, на котором развалился Николай, закинув руку за голову и лениво покачивая ногой. На столике перед ними лежала настольная игра — фигуры расставлены, карточки разбросаны, а кубик всё ещё катился по поверхности, не желая признавать, что партия закончена. — Я опять тебя победила, — с лёгкой самодовольной улыбкой произнесла Настя, прищурившись и наблюдая за тем, как Николай с наигранной драматичностью прикрывает глаза. — Жульничаешь, вот почему, — протянул он, не открывая глаз. — Ой, прекрати! — она закатила глаза, но в голосе её не было ни капли раздражения — только тёплая, детская радость. — Я просто люблю тебя подкалывать, — лениво добавил он, поворачивая голову в её сторону. — Вижу! — фыркнула Настя, но уголки её губ дрогнули. Николай приподнялся на локте, внимательно посмотрел на неё, и в этом взгляде, за всей его привычной насмешливостью, скользнуло что-то более мягкое, почти незаметное — то, что обычно прячется за шутками и поддёвками, но никуда не исчезает. — Знаешь, — начал он, задумчиво потирая подбородок, — ты сейчас смеёшься, а я помню, как ты в детстве устроила настоящий бунт из-за того, что я неправильно завязал тебе шнурки. — Это было важно! — мгновенно вскинулась она, даже не задумываясь. — Конечно, — кивнул он с серьёзным видом. — Особенно когда ты потом демонстративно развязала их и пошла босиком по улице, чтобы доказать свою правоту. Настя уставилась на него, сначала с возмущением, а затем, не выдержав, рассмеялась, закрыв лицо ладонями. — Господи, я правда это делала? Ты врешь! — Ещё как, — подтвердил Николай, улыбаясь уже открыто, без всякой маски. — И знаешь, что самое смешное? Ты тогда ещё пыталась убедить меня, что это я виноват. — Потому что ты был виноват! — не сдавалась она, опуская руки и сверкая глазами. — Конечно-конечно, — он поднял ладони в притворной капитуляции. — Я вообще во всём виноват. Даже в том, что ты однажды решила покрасить волосы зелёнкой. Настя замолчала, перестав моргать. — Ты это не забудешь, да? — Никогда, — с особым удовольствием ответил он. — Это было произведение искусства. Я до сих пор помню, как ты ходила по дому, как болотное привидение, и уверяла всех, что это «эксперимент». Или, как ты это говорила: «экспетимент» — Это был эксперимент! — возмутилась она, но уже смеялась. Николай запрокинул голову и громко рассмеялся, и этот смех, искренний, раскатистый, заполнил пространство так, что даже стены, казалось, отозвались на него тихим эхом. — Это была вынужденная мера, — продолжил он, едва сдерживая улыбку. — Потому что наши родители, напомню, считали, что дети растут сами по себе. — Ну да, конечно, — протянула Настя, скрестив руки на груди, но уже без прежнего запала. — И ты, великий герой, спасал нас от грязных подгузников. — Именно так, — кивнул он с напускной серьёзностью. — Я, между прочим, мог бы написать мемуары. — О, Господи, — простонала она, прикрывая лицо руками. — Только не это. — Назову их «Исповедь старшего брата: как выжить среди трёх маленьких монстров», — продолжал он, явно наслаждаясь моментом. Настя фыркнула, но улыбка уже не сходила с её лица. — Я не была монстром. — Ты? — он прищурился, наклонив голову. — Как раз была самым опасным из нас всех. — И ты меня ненавидел? — внезапно спросила она, и в голосе её, несмотря на лёгкость, мелькнула тень чего-то более глубокого и ощутимого. Николай замер на секунду, словно этот вопрос ударил чуть сильнее, чем ожидалось. — Конечно нет, — ответил он уже без шуток, тихо, но уверенно. — Ты меня иногда бесила, это правда, но ненавидеть? Нет. Ни разу. Настя не отвела взгляд. — Зато я полностью готов к отцовству, — вдруг добавил он, возвращая прежний тон, но теперь в нём звучала какая-то странная мягкость. — Хотя, если честно, пока что подожду с этим всем. — Слава богу, — хмыкнула она. — А то я бы не пережила, если бы где-то появился маленький ты. — Представь, — усмехнулся он. — Маленький, вредный, с ужасным чувством юмора. — То есть копия тебя, — перебила она. — Именно, — кивнул он. — И ты бы стала его любимой тётей. — Нет уж, — она покачала головой. — Я бы его испортила. — Я в этом не сомневаюсь. Они замолчали, но это молчание не было неловким — напротив, оно было тёплым, наполненным всем тем, что не требует слов. Настя откинулась назад, уставившись в потолок, и на мгновение её лицо стало серьёзнее, в голове мелькнула какая-то мысль, быстрая, чтобы ухватить её до конца. — Слушай, — тихо произнесла она. — М? — отозвался Николай, не поворачивая головы. Она помедлила. — У тебя не бывает ощущения, что ты что-то забыл? Он нахмурился, едва заметно. — В каком смысле? — Ну не просто забыл, где оставил ключи или что хотел сказать, — она села, обняв колени. — А как будто что-то важное. Николай не ответил сразу. Он смотрел в потолок, но взгляд его стал другим — напряжённым, внутри что-то зашевелилось, чему не находилось названия. — Бывает, — наконец сказал он. — Иногда. — У меня тоже. Настя усмехнулась, но эта усмешка не была прежней — лёгкой и беззаботной, она словно цеплялась за губы, не находя в себе силы стать чем-то искренним, и потому выглядела скорее как попытка удержаться на поверхности, не давая чему-то более тёмному подняться из глубины. — Я уже подумала, что с ума сошла, — произнесла она тише, чем хотела, и сама это заметила, слегка нахмурившись. Николай не спешил отвечать; он перевёл взгляд с потолка на неё, задержал его на мгновение дольше, чем обычно, пытался уловить в её лице нечто ускользающее — намёк, тень воспоминания, отражение того самого ощущения, которое и его не отпускало последние дни. — Мы оба с тобой не особо нормальные, — сказал он наконец, но в голосе его не было прежней беспечности; вместо неё звучала осторожность, почти задумчивость. — Коля, с тобой-то понятно всё, — она махнула рукой, — кто в полиции работает, особо с головой не дружит. — Спасибо за комплимент, — невозмутимо отозвался он, приподнимая бровь. — Я, между прочим, рискую жизнью, чтобы такие, как ты, могли спокойно сидеть и жульничать в настольные игры. — Я не жульничаю, — тут же возразила она, но уголки её губ всё же дрогнули. — Это ты просто плохо играешь. — Ага, конечно. Это я виноват, что у тебя подозрительно удачные броски. — Это называется талант, — гордо заявила она, приподняв подбородок. Николай улыбнулся, но затем снова стал серьёзнее, словно мысль, начатая несколько минут назад, не давала ему покоя. — Слушай, — он замялся, что для него было редкостью, — а что именно ты чувствуешь? Настя не сразу поняла. — В смысле? — Ну вот это, — он неопределённо повёл рукой, — ощущение, что ты что-то забыла. Оно какое? Она задумалась, отвела взгляд в сторону окна, где стекло уже отражало комнату, превращая её в странную двойную реальность — здесь и одновременно где-то ещё. — Тяжёлое, — наконец сказала она. — Как будто, не знаю, кто-то вырвал кусок из памяти, и ты понимаешь, что там было что-то важное, но не можешь даже приблизительно представить, что именно. — Да, похоже. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть это чувство. — У меня иногда бывает, что я, — он запнулся, — что я кого-то вижу. Настя резко повернула к нему голову. — В смысле видишь? — Не так, как ты подумала, — быстро добавил он, чуть поморщившись. — Не прямо перед собой. Это происходит мельком. Краем глаза. Человек. Стоит. Или смотрит. Он замолчал. — И что дальше? — спросила она. — Ничего, — он пожал плечами. — Я моргаю — и никого нет. Даже понять не успеваю, кто это. Настя сглотнула. — У меня похоже, — призналась она, опуская взгляд. — Только я не вижу, а слышу. — Голоса? — Нет, — она покачала головой, — не совсем. Скорее отрывки. Кто-то говорит, но ты не слышишь начала или конца. Только кусок. Николай напрягся. — Что, например? Настя закусила губу, явно сомневаясь, стоит ли говорить. — Сегодня утром было, — она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — «Не смотри в лес». В комнате стало тихо. Николай медленно выпрямился. — В лес? — Да. — Ты вообще в последнее время где-нибудь была в лесу? — Нет, — она нервно дернулась. — Последний раз — лет в десять, когда ты меня туда затащил и напугал до истерики. — Я тебя не пугал, — автоматически возразил он. — Ты сказал, что там водятся какие-то...— она нахмурилась, — не помню. Но что-то очень страшное. — Я просто хотел, чтобы ты не убегала далеко, — оправдался он, хотя и сам не выглядел уверенным. Настя посмотрела на него пристально. — А ты уверен, что это ты сказал? Он замер. — В смысле? — Ну, — она пожала плечами, — вдруг это не ты? Николай усмехнулся. — Ты сейчас серьёзно? — Я сама не знаю, — тихо ответила она. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути. Вместо этого он встал с дивана и прошёлся по комнате, словно движение могло помочь ему привести мысли в порядок. — Ладно, — сказал он, — давай рассуждать логически. — О, началось, — пробормотала Настя, но без прежней насмешки. — Мы попали в аварию, — начал он, загибая пальцы. — У нас были травмы. Вполне возможно, что это последствия. Психика, стресс, всё такое. — То есть ты хочешь сказать, что мы оба просто поехали крышей? — уточнила она. — Я хочу сказать, что это наиболее вероятный вариант, — ответил он, повернувшись к ней. — Прекрасно, — она хлопнула в ладоши. — Тогда давай просто сделаем вид, что всё нормально, и будем жить дальше, пока нам окончательно не сорвёт башню. — Ты предлагаешь что-то лучше? — он склонил голову набок. Настя задумалась. — Не знаю, — честно призналась она. — Но игнорировать это тоже как-то тупо. — Согласен. Он остановился напротив неё. — Тогда давай так: если это повторится — говорим друг другу. Всё. Без исключений. Настя посмотрела на него, и в её взгляде появилась благодарность. — Договорились. Они на секунду задержали взгляды, и в этом молчаливом согласии было что-то большее, чем просто решение — это было ощущение, что они держатся друг за друга, даже не понимая, от чего именно пытаются спастись. — Слушай, — вдруг сказала она, чуть улыбнувшись. — А если мы правда с ума сходим, то хотя бы вместе. — Угу, — хмыкнул он. — Будем самыми весёлыми психами в городе. — Я уже вижу заголовки газет, — подхватила она. — «Сестра и брат окончательно слетели с катушек, но продолжают спорить, кто из них лучше играет в настолки». — Это будет сенсация, — серьёзно кивнул Николай. Настя рассмеялась, но затем замерла, словно её накрыла новая мысль. — Коль. — Что? Она смотрела на него, не моргая. — А если это не из-за аварии? Он нахмурился. — Тогда из-за чего? Настя не ответила сразу, отвела взгляд, уставившись в пол. — Не знаю, — прошептала она. — Но мне кажется, это что-то не наше. Николай глубоко вдохнул. — Тогда, — сказал он, стараясь говорить уверенно, — мы разберёмся. — Как? Он пожал плечами. — Пока не знаю. Но разберёмся. Настя снова посмотрела на него, и на этот раз в её глазах было не только беспокойство, но и странная, упрямая решимость. — Ладно, — тихо сказала она. — Только давай не тянуть. — Не будем. — Коля, — голос Насти оживился. — А давай чай? — Ты только что выиграла, а теперь хочешь ещё и чай? — прищурился Николай. — Наглость. К тому же ты ещё не насладились лимонадом. — Я гостья, между прочим. А лимонад твой дерьмовый на вкус. — Ты живёшь у меня половину времени. — Это детали. — Ладно, пошли, гостья. Он направился на кухню, и Настя последовала за ним, чувствуя, как напряжение немного отступает, уступая место привычной, домашней атмосфере. Кухня у Николая была маленькая, но удивительно уютная — такая, где всё стояло не по правилам дизайнерских журналов, а по законам человеческой привычки. На подоконнике теснились старые банки с мятой, засушенной ромашкой и ещё какими-то травами, происхождение которых даже сам хозяин квартиры иногда не мог объяснить; рядом лежал потрёпанный нож, которым он резал лимоны (уж очень сильно Николай любит лимоны), и стакан с несколькими чайными ложками, словно каждый из них обладал собственным характером и предпочитал находиться поближе к окну. Настя уселась за стол, подтянув под себя одну ногу и положив локти на столешницу, покрытую тонкими царапинами — следами многих вечеров, разговоров, игр и случайных кухонных экспериментов. Николай стоял у плиты, наклонившись над чайником, из которого уже начинал подниматься ленивый пар. Он двигался спокойно, даже немного лениво — не из-за усталости, а скорее потому, что находился дома, в пространстве, где можно было не притворяться сильным, собранным полицейским, а просто быть старшим братом, который готовит чай своей младшей сестре. — Ты как обычно? — спросил он, не оборачиваясь. — С лимоном, — ответила Настя, покрутив в пальцах ложку. — И если можно, не превращай его в свой знаменитый блевоный лимонад. — Я польщён, что ты помнишь мои кулинарные достижения. — Я их не забуду никогда, — мрачно заявила она. — Особенно тот случай с супом. — Это был не суп, — спокойно возразил он. — Это был концептуальный бульон. Настя уставилась на него. — Концептуальный? Нельзя на человеческом языке говорить? — Да. Он задумывался как философская работа. — То есть ты просто не умел готовить. — Я учился. — На нас? Николай хитро хихикнул и наконец повернулся к столу, держа в руках две кружки, из которых поднимался мягкий аромат чая с лимоном и мятой. Он поставил одну перед Настей, вторую оставил себе и сел напротив. Некоторое время они молчали, каждый погружённый в свои мысли, и лишь тихий звон ложки, которой Настя размешивала сахар, нарушал тишину. Она подняла взгляд на Николая. — Я ещё всё хотела у тебя спросить, — сказала она, осторожно подбирая слова. — М-м-м? — отозвался он, отпивая чай. — Ты стал часто созваниваться с каким-то парнем. Кто это? Николай слегка нахмурился, но не из-за вопроса — скорее из-за того, что понял, о ком идёт речь. Он провёл пальцами по краю кружки. — Помнишь парня с дредами? Настя прищурилась, пытаясь вспомнить. — В больнице? — Да. Она щёлкнула пальцами. — Точно. Его, вроде, Алексеем звали. — Да, — подтвердил Николай. — Я с ним сдружился. Иногда созваниваемся. Настя сделала глоток чая и внимательно посмотрела на брата. — Ему тяжело? Николай медленно кивнул. — Очень. Он замолчал на секунду, словно решая, насколько подробно стоит рассказывать. — Ты по поводу его друга Ника? — осторожно спросила Настя. Николай вздохнул. — Да. Он винит себя в его смерти. Настя опустила взгляд. — Ведь он за рулём был, — продолжил Николай тихим голосом. — Сам выжил, а друг нет. К тому же в больнице был и его брат. — Лука? — Да. Он потёр переносицу. — Алексею до сих пор стыдно ему в глаза смотреть. Настя тихо выдохнула. — Даже на похоронах, — Николай слегка покачал головой. — Стоял с опущенной головой. Ни разу не поднял взгляд. Настя задумчиво водила ложкой по кружке. — Но ведь аварии, что произошли со всеми нами, — начала она осторожно, — это просто несчастный случай. Сама полиция это подтвердила. Николай кивнул. — Да. — Там у одного парня вообще глаз теперь нет, — добавила она тихо. Николай слегка нахмурился. — Влад. — Да. Она посмотрела на него. — Это же ужас. — Ещё какой. Он сделал глоток чая, но взгляд его стал задумчивым. — Легко сказать, что это несчастный случай, — продолжил он. — Алексею от этого не легче. Настя медленно кивнула. — Конечно. Но Николай вдруг добавил: — К слову, мне немного непонятно, как тот парень мог глаз лишиться. Настя подняла голову. — В смысле? Он слегка наклонился вперёд. — Мне знакомый следователь рассказал кое-что странное. — Что именно? Николай помедлил. — У него травмы такие… будто ему их выкололи Настя моргнула. — Что? — Да. Он тихо продолжил: — Чем-то вроде отвёртки. Настя уставилась на него. — Чего? Николай развёл руками. — Вот и я ничего не понял. Она несколько секунд молчала. — Подожди, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что в аварии кто-то выколол ему глаза? — Нет, — сразу ответил Николай. — Я хочу сказать, что это не похоже на последствия аварии. Настя почувствовала, как по спине пробежал холодок. — А на что похоже? Николай пожал плечами. — На то, что кто-то сделал это специально. Настя сглотнула. — Но это же невозможно. — Почему? — Потому что, — она развела руками. — Потому что это была авария! Машины столкнулись, люди пострадали, всё логично! Николай посмотрел на неё внимательно. — Ты видела саму аварию? — Нет. — Я тоже нет. Настя нахмурилась. — К чему ты клонишь? Он некоторое время молчал. — Просто странно, — сказал он наконец. — Что именно? — Мы все ничего не помним. Не спорю, у некоторых бывает амнезия. Одного, может быть нескольких, но чтобы у всех сразу... Настя почувствовала, как внутри неё снова поднимается то самое неприятное ощущение. — Ты опять об этом. — Потому что это не даёт мне покоя, — спокойно ответил он. Она вздохнула. — Коль, ты полицейский. Ты должен мыслить логически. — Я и мыслю. — Тогда скажи логически: зачем кому-то вырывать человеку глаза отвёрткой посреди аварии? Николай задумался. — Не знаю. — Вот именно. Он посмотрел в кружку. — Но факт остаётся фактом. Настя провела рукой по волосам. — Это уже звучит как какой-то плохой фильм. — Согласен. — Где маньяк бегает по дороге и выколупывает людям глаза? Николай невольно усмехнулся. — Звучит ужасно. — Потому что это ужасно! Она вдруг рассмеялась — нервно, громче, чем нужно. — Отлично! Просто отлично! Мы пережили аварию, половину ничего не помним, у одного парня вырваны глаза, а у другого чувство вины, которое его съедает, и всё это, конечно же, просто совпадение! Николай внимательно посмотрел на неё. — Настя. Она замолчала. — Ты боишься? Она отвела взгляд. — Нет. Он прищурился. — Врёшь. Настя вздохнула. — Немного. Николай тихо кивнул. — Я тоже. Она удивлённо подняла голову. — Правда? — Конечно. Он усмехнулся. — Я просто стараюсь выглядеть умнее и спокойнее. — Получается плохо. — Спасибо за поддержку. Настя фыркнула. — Всегда пожалуйста. Некоторое время они продолжили пили чай. Но оба чувствовали, что разговор оставил после себя странное послевкусие. Нечто тревожное, не дающее покоя. Наконец Настя тихо сказала: — Коль. — М? — Ты думаешь это всё связано? Он поднял взгляд. — С чем? Она помедлила. — С тем, что мы забыли. Николай смотрел на стол, на кружку, на тонкий ломтик лимона, плавающий в чае. И только через несколько секунд тихо произнёс: — Не знаю. Чай постепенно остывал, оставляя на поверхности тонкую плёнку, и в этом не было ничего необычного, но почему-то именно эта мелочь вдруг начала раздражать Настю — как будто всё вокруг, даже такие незначительные детали, становились заметными. — Знаешь, — вдруг сказал Николай, не поднимая взгляда, — я иногда думаю, что если бы нам просто сказали правду, было бы легче. — Какую правду? — осторожно спросила Настя. Он пожал плечами. — Любую. Даже самую дурацкую. Лишь бы она была цельной. Настя наклонила голову, рассматривая его лицо, пыталась понять, что именно скрывается за этим словом. — А сейчас она какая? — тихо уточнила она. — Разбитая, — ответил он почти сразу. — Как стекло. Куски есть, но собрать их не получается. На секунду ей показалось, что она понимает, о чём он говорит. Не разумом — каким-то внутренним ощущением, которое не требует объяснений. — Ты бы хотел всё вспомнить? — спросила она. Николай усмехнулся, но усмешка получилась странной. — Раньше бы сказал да, не задумываясь, — признался он. — А сейчас не уверен. — Почему? — Потому что, — сказал он. — если мы это забыли, возможно, не просто так. Настя почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Ты думаешь, там было что-то настолько плохое? — Я думаю, — он задумался, подбирая слова, — что если даже у меня, человека, который видел всякое, от этой мысли начинает тянуть под рёбрами, значит, там было нечто, с чем я не хочу встречаться ещё раз. Настя хотела ответить, но в этот момент её сбил, немного хриплый звук — телефон зазвонил. Старый, проводной, стоящий в углу кухни, с пожелтевшей трубкой и длинным витым шнуром, который уже давно потерял свою упругость и провисал почти до пола. Настя вздрогнула. — Господи, — пробормотала она. — Ненавижу этот звук. — Привыкай, — хмыкнул Николай, поднимаясь. — Это не мобильник, тут не отключишь. Он подошёл к телефону, взглянул на него, будто тот мог сам сообщить, кто звонит, и только потом снял трубку. — Да? Настя наблюдала за ним, слегка повернувшись на стуле. Она не собиралась подслушивать, но и делать вид, что её это не касается, тоже не могла. Николай на секунду замер, затем его лицо изменилось — едва заметно, но достаточно, чтобы Настя это уловила. — Это Алексей как раз, — сказал он, прикрывая трубку ладонью и бросив на неё быстрый взгляд. Настя кивнула. — Хочешь поговори с ним немного. — Не проблема? — Нет, ты что, — она махнула рукой, стараясь выглядеть непринуждённо. — Я пока просто тут посижу и чай попью. Николай кивнул и отвернулся, снова поднеся трубку к уху. — Да, Лёх, я здесь. Прости, отвлёкся. Настя отвернулась к столу, но не смогла полностью отрешиться от разговора. Голос Алексея она не слышала отчётливо — только приглушённые, обрывочные звуки, словно кто-то говорил из другой комнаты через приоткрытую дверь. Зато Николая она слышала прекрасно. — Да, да, помню, — сказал он, нахмурившись. — Ты как? Пауза. — Понятно. Он провёл рукой по затылку, привычным жестом, который появлялся, когда он нервничал. — Ты спал вообще? Настя машинально сделала глоток чая, но не почувствовала вкуса. — Лёх, так нельзя, — продолжал Николай. — Ты себя загоняешь. Снова пауза, на этот раз длиннее. Настя невольно прислушалась. — Нет, — сказал Николай уже жёстче. — Нет, ты не виноват. Сколько раз тебе это ещё сказать? Он начал ходить по кухне, перехватывая трубку из одной руки в другую. — Это была авария. Случайность. Понимаешь? Настя опустила взгляд. Случайность. Это слово снова зазвенело у неё в голове. — Нет, — повторил Николай, — ты не мог ничего сделать. Он остановился у окна, глядя в мутное стекло. — Потому что ты не знал, что произойдёт, — добавил он тише. Настя заметила, как его плечи чуть напряглись. — Лёх, — его голос стал мягче. — Послушай меня. Пауза. — Ты жив. Это уже важно. Ещё одна пауза. — Да, я понимаю, что звучит как дурацкое утешение. Настя невольно усмехнулась — тихо и незаметно. — Но это правда, — продолжил Николай. — Ты жив. И у тебя есть шанс что-то изменить. Хоть что-то. Он снова замолчал. Настя подняла глаза и увидела, как он сжимает трубку чуть сильнее, чем нужно. — Лука? — переспросил он. — Ты видел его? Настя замерла. Имя прозвучало так, словно зацепило что-то внутри. — И что он? — Николай нахмурился. Пауза. — Понятно, — выдохнул он. Настя не слышала слов, но чувствовала, как разговор становится тяжелее. — Лёх, — сказал Николай уже почти шёпотом, — он не ненавидит тебя. Он сделал паузу, словно вслушивался. — Да, он злится. Имеет право. Но это не одно и то же. Насте стало не по себе. — Ты просто должен дать ему время, — продолжал Николай. — И не прятаться от него. Он снова замолчал, затем коротко хмыкнул. — Да знаю я, что легче сказать, чем сделать. Настя невольно улыбнулась. — Я тоже не мастер в таких вещах, если честно, — признался он. Пауза. — Да, у меня тут Настя, — добавил он неожиданно. Настя подняла голову. — Передать привет? — спросил он, взглянув на неё. Она слегка кивнула. — Передаёт, — сказал он в трубку. — И говорит, чтобы ты не ныл. Настя возмущённо прищурилась, но промолчала. — Да, она именно так и сказала, — с невозмутимым видом продолжил Николай. Настя показала ему средний палец, на что он едва заметно улыбнулся. Но эта улыбка быстро исчезла. — Подожди, — вдруг сказал он, и голос его снова стал напряжённым. — Что ты сейчас сказал? Настя насторожилась. Николай медленно выпрямился. — Повтори. Тишина. — Лёх, это не смешно. Настя почувствовала, как в груди что-то сжалось. — Что значит «ты это видел»?— спросил он. Пауза. — Где? Он слушал, не перебивая. Настя не могла разобрать слов, но видела, как меняется его лицо, из него уходит привычная уверенность, уступая место чему-то другому. — Лес? — переспросил он. У Насти внутри всё похолодело. — Какой ещё… — он замолчал, словно сам понял, что вопрос бессмысленный. Долгая пауза. — Лёх, — сказал он наконец, и голос его стал неожиданно серьёзным, — ты сейчас дома? Настя сжала пальцы на кружке. — Не выходи никуда, понял? Он слушал, затем резко выдохнул. — Нет, я не шучу. Настя уже не пыталась делать вид, что не слушает. — Хорошо, — сказал Николай. — Я приеду. Он опустил трубку. Настя посмотрела на него. — Что случилось? Николай не ответил сразу. Он стоял, глядя на телефон, словно тот мог объяснить всё, что только что произошло. Лишь после этого повернулся к ней. — Он говорит, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, — что видел то, чего не может быть. Настя почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Что именно? Николай смотрел ей прямо в глаза. — Лес. И людей. Он сделал паузу. — Которые не должны существовать. — И что? Сейчас поедешь к нему? Ему плохо? — Да, — произнёс он негромко, и в этом коротком слове было слишком много — тревога, раздражение, бессилие. — Человека в таком состоянии одного оставлять нельзя. Настя прикусила губу, на мгновение опустив взгляд в чашку, где отражался тусклый свет лампы, и затем поднялась со стула, будто приняла решение быстрее, чем успела его обдумать. — Мне поехать с тобой? Он посмотрел на неё внимательно, дольше, чем было нужно, пытался что-то понять или, наоборот, удержать в себе. — Ты уверена? — спросил он, чуть нахмурившись. — Это не прогулка, Настя. Он сейчас... — Николай замялся, подбирая слова, но они не находились, — в херовом состоянии. — Коль, я не из стекла сделана. И ты это прекрасно знаешь. — Знаю, — пробормотал он, а затем кивнул. — Ладно. Поедем вместе. Настя схватила свою куртку, на ходу натягивая рукава, и в этом движении было поспешное, казалось она боялась передумать. — Он что сказал? — спросила она уже у двери, оглядываясь через плечо. — Совсем плохо? Николай подошёл к вешалке, взял свою куртку, на секунду задержался, сжимая ткань в руках, словно это могло помочь собраться. — Он, — начал он, и голос его стал ниже, глуховатее. — Он говорил, что не может больше спать. Что, когда закрывает глаза, видит аварию. Снова и снова. Настя замерла. — Это у многих бывает, — тихо сказала она, хотя сама в этот момент почувствовала, как по коже прошёл холод. — Мне тоже иногда снится. Да и тебе тоже. Сам говорил. Николай покачал головой. — Нет, это другое. Он не просто вспоминает. Он… — Николай нахмурился, явно пытаясь подобрать точное слово. — говорит, что там кто-то был. В этом самом лесу. Настя нахмурилась сильнее. — Кто-то? — Да. Какой-то жуткий, бледный мужчина, — Николай пожал плечами, но это выглядело небрежно лишь внешне. — Говорит, что тот смотрит на него. Всё время.— он запнулся, — И довольно улыбается. Настя почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — И он не знает, кто это? — Нет. — Николай коротко усмехнулся, но без веселья. — Самое странное — он уверен, что должен его знать. Но в следующую секунду Николай отмахнулся, будто отгоняя лишние мысли. — Ладно, — сказал он уже более уверенно. — Не будем сейчас в это лезть. У нас есть задача поважнее. Он открыл дверь, впуская в квартиру холодный воздух подъезда, пахнущий сыростью и старой краской. — Поехали. Настя шагнула следом. — Коль, — позвала она. — М? — Всё будет нормально? Он посмотрел на неё, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое до боли. Но затем он кивнул. — Конечно. Он сказал это уверенно. И, возможно, именно поэтому этим словам так трудно было поверить. *** Комната, в которой теперь обитал Алексей, больше напоминала не жилое пространство, а склад чужих, неразобранных мыслей — всё здесь было на своих местах и одновременно казалось оставленным в спешке, как если бы хозяин в любой момент мог сорваться и уйти, не оглянувшись, не закрыв за собой дверь, не попрощавшись ни с чем из того, что когда-то имело для него значение. Шторы были задвинуты не до конца, и узкая полоска серого дневного света лениво тянулась по полу, упираясь в стену, где висели старые плакаты — когда-то яркие, теперь выцветшие, с надорванными краями. На одном из них какой-то актёр в кожаной куртке сжимал пистолет, глядя в сторону, знал, что зритель не сможет повторить его жизнь, но всё равно будет пытаться. Телевизор стоял включённым, но звук был почти убран, и лишь слабое шипение напоминало о том, что там продолжается чья-то чужая, далёкая история, не имеющая никакого отношения к происходящему здесь. Алексей сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, колени подтянуты к груди, и в этом положении было что-то детское, незащищённое, совершенно не соответствующее тому человеку, которым он был раньше — или, по крайней мере, думал, что является. В руке у него дрожала сигарета, которую он уже давно не курил — просто держал, забыв о ней, позволяя тонкой струйке дыма медленно подниматься вверх, растворяясь в тяжёлом воздухе комнаты. Он не сразу понял, зачем полез в старую коробку, спрятанную под диваном. Возможно, потому что вся эта атмосфера начинала не просто давить, а душить. Или воспоминания начали давить изнутри, требуя выхода. Коробка скрипнула, когда он потянул её на себя. Пыль поднялась в воздух, заставив его поморщиться и на секунду зажмуриться. — Чёрт, — пробормотал он, отмахиваясь рукой, хотя это не помогало. Он не спешил открывать её. Пальцы зависли на крышке, словно перед чем-то, к чему он был не готов. Но затем, с тихим выдохом, он всё же поднял её. Внутри лежали вещи, которые раньше казались обычными: старые билеты, какие-то записки, пачка фотографий, перевязанная потёртой резинкой. Он сразу понял. Сердце сжалось так, что на секунду стало трудно вдохнуть. — Да ну нахер, — прошептал он, но голос прозвучал тихо, словно слова не имели силы в этой комнате. Он взял пачку, медленно стянул резинку, и фотографии рассыпались по его коленям, как будто сами стремились выбраться наружу. Первая, на которую упал взгляд, заставила его замереть. На ней был он. И Ника. Они стояли где-то на улице, судя по всему — поздним вечером, потому что за их спинами виднелись огни фонарей, расплывающиеся в мягком свете. Алексей держал бутылку пива, ухмыляясь так, будто только что сказал какую-то глупость, а Ника стоял рядом, слегка отвернувшись, с выражением лица, в котором читалась привычная смесь раздражения и терпения. Терпения, которое было адресовано именно ему. Алексей провёл пальцем по изображению, касаясь лица друга. — Ты, — начал он, но слова застряли. Он не знал, что сказать. Хмыкнул, но это был не смех. — Конечно, ты вот так смотришь, — пробормотал он, всматриваясь в знакомые черты. — Типа: “Опять ты несёшь какую-то херню, Лёха”. Губы дрогнули, но улыбка не получилась. Он перелистнул дальше. Следующая фотография была сделана в комнате — возможно, у кого-то дома. Они сидели на полу, перед ними валялись какие-то кассеты, коробки от фильмов, и Ника что-то объяснял, активно жестикулируя, а Алексей смотрел на него, наклонив голову, с той редкой внимательностью, которая появлялась у него лишь в редкие моменты. — Ты всегда был занудой, — тихо сказал он, и голос его стал хриплым. — Но, блять, нормальным занудой. Он сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Следующая. Они смеялись, спорили, просто были рядом. И чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось ощущение, что эти снимки — не просто куски прошлого, а доказательство того, что всё это действительно было, что это не плод его воспалённого сознания, не выдумка или попытка оправдать собственное чувство вины. — Почему ты не выжил, а? — вдруг вырвалось у него, и голос прозвучал уже громче, почти срываясь. — Почему не ты за рулём был? Он сжал фотографию в пальцах так сильно, что бумага чуть не согнулась. — Ты бы справился, — прошептал он. — Ты всегда всё делал лучше. Он закрыл глаза, и в тот же момент в голове вспыхнуло. Не воспоминание. Скорее — обрывок. Ника. В крови. Глаза, смотрящие прямо на него. И за его спиной — кто-то ещё. Высокий. Бледный. С этой мерзкой, натянутой улыбкой. Алексей резко открыл глаза, тяжело дыша. — Нет, — выдохнул он, мотнув головой. — Нет, это не было так! Он откинул фотографии в сторону, словно они могли обжечь. Руки дрожали. Он провёл ими по лицу, сжимая волосы, которых теперь почти не осталось. — Я с ума схожу, — пробормотал он. — Точно схожу. Но даже в этом отрицании не было уверенности. Он снова посмотрел на разбросанные снимки. И на одном из них — совсем маленьком, чуть потёртом по краям — Ника смотрел прямо в объектив. Не на Алексея. Прямо. И в этом взгляде было что-то странное. Что-то, от чего по спине пробежал холод. — Ты тоже это видишь? — прошептал Алексей, сам не понимая, к кому обращается. Ответа не было. — Когда я последний раз ел? Алексей не сразу понял, что произнёс это вслух. Слова вырвались сами, сорвались с пересохших губ так же неосознанно, как иногда срывается тяжёлый вздох, когда тело уже не выдерживает накопившегося напряжения. Смотрел куда-то в пустоту перед собой, словно надеялся, что ответ появится сам, возникнет из воздуха, как всплывает на поверхность забытое слово. — Голова ноет. Он провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на висках, где пульс бился неприятно, сдавливая сознание изнутри. Боль была тупой, вязкой, не колющей, а именно тягучей, как затянувшаяся усталость, от которой невозможно избавиться ни сном, ни тишиной. Он поднялся, опираясь рукой о край дивана, и на мгновение его повело в сторону — мир чуть накренился, как если бы кто-то незаметно сдвинул его с привычной оси. — Отлично,— пробормотал он с кривой усмешкой. — Теперь ещё и голодный обморок словлю. Красавчик, Лёха. Он сделал несколько шагов к кухне, шаркая ногами, не столько от усталости, сколько от отсутствия желания двигаться быстрее. Каждое движение давалось с усилием, словно тело сопротивлялось, не желая подчиняться. Кухня встретила его всё той же неуютной атмосферой. На столе стояла тарелка с крошками, которые он, по всей видимости, так и не удосужился убрать. Он уставился на неё, нахмурившись. — Это я ел? — пробормотал он, прищурившись, возможно пытался вспомнить нечто крайне важное. — Или просто сделал вид, что ел… Он открыл холодильник. Тусклый свет ударил в глаза. Пара яиц, кусок колбасы, который уже выглядел сомнительно, бутылка с чем-то, что когда-то было соком. Алексей хмыкнул. — Шикарно живём, — сказал он, прислонившись лбом к холодной дверце. — Прям как в лучших традициях бездомных хиппи. Он взял яйцо, покрутил его в пальцах, но так и не понял, что собирается с ним делать. Рука опустилась и яйцо осталось на столе. Алексей сел, уставившись перед собой, и на какое-то время просто замер, словно забыл, зачем вообще сюда пришёл. И тогда в голове, как назло, снова всплыло лицо. Ника. Не с фотографии. Из сна. С тем самым выражением, от которого внутри всё холодело. — Да отстань ты! — пробормотал Алексей, закрывая глаза и сжимая виски. — Я и так уже… Он не договорил. Потому что в этот момент ему показалось, что кто-то сидит напротив. Он открыл глаза. Никого. Только пустой стул. Но ощущение не исчезло. Алексей выпрямился, глядя на этот стул. — Ты бы сейчас что сказал? — спросил он, сам не понимая, зачем задаёт этот вопрос. — Что я идиот? Что сам себя довёл? Он усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Да, ты бы так и сказал, — добавил он, опуская взгляд. — И был бы прав. Он взял со стола фотографию, которую принёс с собой из комнаты, и поставил её перед собой, прислонив к кружке. На ней Ника сидел, опершись локтями о колени, и смотрел куда-то в сторону, словно о чём-то думал. Алексей долго всматривался в этот снимок. — Ника, — начал он, и голос его стал тихим, почти осторожным. — А если бы ты выжил, сейчас тоже так сидел? Или уже давно свалил бы от меня подальше? Он провёл пальцем по краю фотографии, словно боялся задеть само изображение. — Ты же всегда говорил, что я, — он запнулся, — себя в могилу загоню. Ну вот, — выдохнул он, опуская плечи. — Поздравляю. Ты оказался прав. Он откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Голова продолжала ныть. Голод не исчез, но стал чем-то вторичным, почти неважным по сравнению с тем, что происходило внутри. — Коля сказал, что приедет, — пробормотал он, будто напоминая самому себе. — С сестрой. Смешно, да? Я теперь с ментом дружу, ты бы поржал. Он открыл глаза и посмотрел на фотографию. На секунду ему показалось, что выражение лица Ники изменилось. — Да пошёл ты! — сказал он, отворачиваясь. — Это уже перебор. Он встал, прошёлся по кухне, затем вернулся обратно, не находя себе места. Внутри нарастало беспокойство, которое нельзя было объяснить ни голодом, ни усталостью. — Ладно, — пробормотал он, хватаясь за край стола. — Надо хоть что-то съесть. Он взял сковородку, поставил её на плиту, включил газ, но огонь вспыхнул слишком ярко, и он невольно отдёрнул руку. Он нахмурился, уставившись на него. И вдруг, в этом дрожащем свете, ему снова почудилось лицо. Бледное. С вытянутой улыбкой. Алексей отвернулся, ударив ладонью по выключателю. Газ погас. — Нет,— прошептал он, почти с отчаянием. — Нет, это уже не просто сны! Он облокотился на стол, опуская голову. — Пожалуйста, — вырвалось у него почти беззвучно. — Просто дайте мне хоть немного отдохнуть! *** Кафе, в котором Лев и Татьяна сидели, казалось странно обыденным для того напряжения, что медленно, но неотвратимо нарастало между ними, как под тонким слоем привычной реальности скрывалось нечто чужое, опасное и болезненно живое; за окнами лениво стекал дождь, оставляя на стекле мутные дорожки, и прохожие, спешащие по своим делам, даже не подозревали, что в этом тихом уголке два человека пытаются нащупать нить, ведущую в забытое, но не исчезнувшее прошлое. Татьяна сидела напротив, слегка сгорбившись, этим самым пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от собственных ощущений, которые не поддавались ни объяснению, ни логике; её пальцы, сжимающие край чашки, побелели от напряжения, а взгляд всё время ускользал — то к окну, к столу или к случайным деталям интерьера, лишь бы не встречаться с его глазами, в которых было много того, что она не могла назвать словами. Лев же, напротив, выглядел собранным, холодным, но в этой внешней сдержанности ощущалась трещина — тонкая, незаметная, но достаточно глубокая, чтобы через неё просачивалось нечто тревожное; он снова и снова прокручивал в пальцах кинжал, изучая его не как предмет, а как доказательство того, что его собственная память ему больше не принадлежит. — Извините, я просто задумался, — произнёс он наконец, нарушая между ними молчание, в котором уже начинало нарастать нечто давящее. — Нет, ничего, понимаю, — ответила Татьяна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула лёгкая дрожь, которую она не смогла скрыть. Она вновь отвела взгляд, однако ощущение, что он смотрит на неё, не исчезало — напротив его внимание касалось её так же ощутимо, как прикосновение. Лев медленно перевёл взгляд с кинжала на неё, и на этот раз он не пытался скрыть того, что наблюдает за вдовой. — Вы правда говорите, что нашли его у себя? — спросил он, чуть наклонив голову, пытаясь увидеть в её лице ответ раньше, чем она его произнесёт. Она кивнула, крепче сцепив пальцы. — Да. После аварии, когда вещи вернули. Я сначала даже не придала значения, — сказала женщина, уздав нечто похожее на нервный смешок, но в этом коротком звуке не было ни капли настоящего веселья. — Подумала, что он мог оказаться у меня случайно. Но потом… — она замолчала, подняв взгляд, и их глаза встретились, — я не смогла его выбросить. Лев чуть сузил глаза, будто бы услышал нечто важное. — Потому что он важен, — произнёс он с такой уверенностью, что это прозвучало не как предположение, а как утверждение. Татьяна замерла. — Вы тоже это чувствуете? — спросила она, и в её голосе появилась надежда. Он не ответил сразу. Его пальцы скользнули по рукояти с рельефами, задержались на ней, как если бы она была чем-то большим, чем просто предмет. — Я не просто чувствую, — сказал он наконец, и голос его стал ниже, тяжелей. — Я уверен, что держал его раньше. Не один раз. Настолько часто, что, — он нахмурился, словно пытаясь вытащить из пустоты хотя бы обрывок воспоминания, — что тело помнит лучше, чем разум. Он чуть сильнее сжал рукоять, и на мгновение в его взгляде мелькнуло нечто тёмное, чуждое, если бы этот кинжал связывал его не только с прошлым, но и с чем-то гораздо более опасным. — Но я не помню, где, — добавил он. — И это злит. Татьяна сглотнула, ощущая, как по спине пробегает холод. — Знаете,— начала она, осторожно, думая, что каждое слово могло разрушить хрупкое равновесие между ними, — у меня иногда возникает ощущение, что мы с вами… Она остановилась. Сама испугалась того, что собиралась сказать. Лев наклонился ближе, не отрывая взгляда. — Что? Она опустила глаза и вдохнула с усилием. — Что мы знакомы, — произнесла она чуть ли не шёпотом. Он ответил сразу, без колебаний. — Да. Она подняла на него взгляд. — У меня тоже. — Это звучит как начало плохого фильма, — попыталась пошутить Татьяна, но голос её предательски дрогнул. — В тех, где у людей стирают память, а потом выясняется, что всё гораздо хуже. — Мне кажется, если это фильм, то мы уже прошли половину, — сказал он. — И дальше станет только хуже. Татьяна невольно улыбнулась, но сразу отвела взгляд, потому что внутри снова поднялось то странное чувство. Он это заметил. — Вы избегаете взгляда со мной, — произнёс он спокойно, без упрёка, но с той прямотой, от которой невозможно было уклониться. Она замерла. — Я? Нет, я просто… Он наклонил голову, внимательно глядя на неё. — Я вам неприятен? — Нет! — ответила она слишком быстро, и тут же осеклась, осознавая, насколько это прозвучало откровенно. — То есть нет, совсем нет. В уголках его губ появилась лёгкая, едва заметная тень улыбки. — Тогда в чём дело? Она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, затем выдохнула. — Потому что, когда я на вас смотрю, — начала она, и голос её стал тише, почти исповедальным, — мне становится не по себе. Он не отвёл взгляда. — В плохом смысле? Она покачала головой. — Нет, — и добавила, — в очень странном. Лев положил кинжал на стол, не убирая руки, словно он всё ещё оставался связующим звеном между ними. — Мне тоже, — сказал он. Татьяна посмотрела на его руку, постепенно переведя взгляд на свою. Её пальцы дрогнули, не подчиняясь до конца её воле. Она не смогла объяснить, почему сделала это. Не смогла остановить себя. Её рука осторожно потянулась вперёд. И когда их пальцы коснулись — всего на мгновение, едва ощутимо — её словно пронзило двойственное ощущение: холод, пробегающий по коже, и тепло, поднимающееся из глубины, как отголосок чего-то давно пережитого. Она отдёрнула руку. — Извините! — сказала она, опуская взгляд. — Ничего, — спокойно ответил он, но его голос изменился, стал глуше, вероятно это короткое прикосновение задело нечто гораздо более глубокое, чем просто физическое ощущение. Татьяна внезапно увидела фрагменты. Она — в темноте. Его руки — вокруг неё. Не холодные или отстранённые, а крепкие, надёжные. Её лоб касается его плеча. Нежное ощущение тепла и безопасности. И затем — поцелуй. Такой, от которого невозможно оторваться. Татьяна сужорожно вдохнула, открывая глаза, и чуть не уронила чашку. — Вам плохо? — сразу спросил Лев, нахмурившись. Она покачала головой, пытаясь отогнать увиденное, но сердце билось очень быстро. — Нет просто, — она запнулась, не находя слов. — Показалось. Он внимательно смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло нечто настороженное. — Что именно? Она колебалась. Понимала, что это звучит безумно, но молчать уже не могла. — Я увидела нас. Он не пошевелился. — Что? Она подняла на него глаза. — Таких, какими мы не должны быть друг для друга. Лёгкое звяканье ложечки о фарфор прозвучало громко, это нарушало не только тихую неловкость между ними, но и ту зыбкую грань, на которой держалось их странное, необъяснимое спокойствие. Татьяна пытаясь удержаться за что-то осязаемое, потому что всё остальное начинало ускользать — ощущения, мысли, даже собственное дыхание казалось чужим; она всё ещё чувствовала отголосок того короткого прикосновения, кожа запомнила его отдельно от разума, и теперь этот след не желал исчезать. Лев, напротив, выглядел собранным, однако в его взгляде уже не было той холодной отстранённости, с которой он начал этот разговор; теперь в нём появилось внимание. Он слегка наклонился вперёд, опираясь локтем на стол, и с лёгкой усмешкой, в которой проскальзывало больше напряжения, чем истинного веселья, произнёс: — Вы говорите загадками, как все женщины. Фраза прозвучала небрежно, но в ней чувствовалась попытка разрядить атмосферу, пусть даже таким простым, до нельзя банальным способом. Татьяна подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло возмущение, перемешанное с растерянностью. — Боже, что вы говорите! — воскликнула она, не скрывая эмоций, и в этот момент её голос впервые за долгое время прозвучал живо, по-настоящему. — Я не должна вам говорить подробности! Она тут же осеклась, словно поняла, что сказала больше, чем хотела. Лев приподнял бровь, не отрывая взгляда от её лица. — То есть подробности всё-таки есть, — спокойно заметил он, чуть наклоняя голову. — И, судя по вашей реакции, не самые приятные. Она сжала губы, отвела взгляд, но через секунду вновь посмотрела на него, уже более сдержанно. — Это не ваше дело, — сказала она, хотя в этих словах не было ни малейшей грубочти, только попытка поставить границу, которая сама по себе казалась ей неубедительной. Он усмехнулся чуть шире, но без насмешки. — Вы сидите напротив меня, говорите, что видели нас вместе, а потом заявляете, что это не моё дело, — произнёс он, слегка пожав плечами. — Признайтесь, вы сами понимаете, насколько это звучит странно? Татьяна нервно усмехнулась, опуская взгляд. — Я и не спорю, — сказала она, проводя пальцами по виску. — Если бы мне кто-то такое рассказал, я бы решила, что человеку нужно, — она замялась, подбирая слова, — немного отдохнуть. — В комнате с мягкими стенами? — уточнил Лев, и в его голосе мелькнула едва заметная ирония. Она невольно улыбнулась. — Возможно. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, но взгляд его оставался прикованным к ней, внимательный, цепкий, будто он пытался вытащить из её молчания больше, чем она позволяла сказать. — А там всё настолько плохо? — спросил он уже серьёзнее, без прежней насмешки. Татьяна замерла, словно он задел что-то личное. Лев не торопил её, не перебивал, лишь наблюдал, как меняется её выражение — от растерянности к чему-то более глубокому, тяжёлому. — Я не знаю, — наконец сказала она тихо. — Это не похоже на плохое. Он слегка нахмурился. — Тогда в чём проблема? Она посмотрела на него, и в её взгляде появилось нечто уязвимое, почти болезненное. — Потому что это так реально. Он не сразу понял. — В каком смысле? Она отвела взгляд, боялась, что, если будет смотреть на него, то не сможет остановиться. — Это не похоже на сон или фантазию, — продолжила она, подбирая слова. — Там есть чувства. Искренние. Настолько сильные, что, — она запнулась, сжимая пальцы, — что я не могу их игнорировать. Лев чуть наклонился вперёд. — И какие это чувства? Она нервно усмехнулась. — Вы действительно хотите это услышать? — Да, — ответил он без колебаний. — Там есть привязанность, — сказала она. — Доверие. И нечто большее. Он не отвёл взгляда. — Любовь? — Я не говорила этого, — быстро произнесла она. — Но подумали, — спокойно заметил он. Она сжала губы, не отвечая. Лев провёл рукой по подбородку, словно обдумывая что-то. — Забавно, — сказал он спустя несколько секунд. — Мы не знаем друг друга, не помним ничего общего, но при этом обсуждаем, любили ли мы друг друга в какой-то неизвестной нам жизни. — Если бы мне рассказали такую историю, я бы сказала, что это сценарий дешёвого романа, — тихо произнесла она. — А я бы сказал, что это повод выпить, — ответил он, бросив взгляд на её чашку. — Кстати, вы совсем не пьёте. — Забыла, — призналась она. — Это плохой знак, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Значит, разговор действительно интересный. Она подняла на него взгляд, и на этот раз не отвела его сразу. — Или странный, — поправила она. Он чуть наклонил голову. — Вам неприятно со мной? — Нет, — ответила она уже спокойнее. — Наоборот. — Наоборот? — С вами спокойно, — призналась она. — И это, пожалуй, самое странное. Лев хмыкнул. — Вы говорите, что я вызываю у вас странные ощущения, а теперь утверждаете, что вам со мной спокойно. Определитесь. Она покачала головой, едва заметно смеясь. — Я не могу. — Тогда позвольте я попробую. Она прищурилась. — И как же? Он на секунду задумался, затем произнёс: — Вы меня боитесь, но не хотите этого признавать. И одновременно тянетесь ко мне. Взгляд Татьяны стал серьёзным. — А вы? — спросила она. — А я, — сказал он, — пытаюсь понять, почему мне кажется, что если я сейчас встану и уйду, то совершу самую большую ошибку за последнее время. Она опустила взгляд. — Тогда не уходите, — произнесла она почти шёпотом. Он чуть улыбнулся. — Я и не собирался. Татьяна провела пальцем по краю чашки, затягивая продолжение разговора, затем подняла взгляд. — Если всё это правда, — сказала она, — если мы действительно были знакомы, что тогда произошло? — Судя по этому, — произнёс он, — ничего хорошего. Она проследила за его взглядом. — Вы думаете, это связано с чем-то? Это звучит пугающе. — А вас это пугает? — спросил он. Она задумалась на секуду и покачала головой. — Нет. Он приподнял бровь. — Почему? Она посмотрела на него прямо, уже без попытки скрыться. — Потому что вы здесь, — ответила она. — И этого почему-то достаточно. И тут официантка как раз поставила перед ними тарелки — аккуратно, неслышно, словно боялась разрушить ту хрупкую связь, что повисла между Львом и Татьяной. Запах свежего хлеба, яичницы и чего-то сладкого — возможно, джема или выпечки — неожиданно наполнил пространство, возвращая их в реальность. — Ваш завтрак, — тихо произнесла она и, не дожидаясь ответа, поспешно ушла. Лев коротко кивнул, даже не взглянув на неё. Его внимание оставалось прикованным к Татьяне — к тому, как она сидела, слегка сгорбившись, пытаясь стать меньше, исчезнуть, спрятаться внутри себя. — Ты ничего не ешь, — заметил он, беря вилку, но не приступая к еде. — Я не чувствую голода, — ответила она, проводя пальцами по краю чашки. — С утра особенно. В её голосе сквозила усталость, которая не проходит после сна, потому что дело не в теле. Лев усмехнулся уголком губ. — Это плохая привычка. Организм не спрашивает, хочешь ты или нет. — А душа спрашивает? — неожиданно отозвалась она, поднимая взгляд. Он замер. Вопрос повис между ними камнем. — Душа, — протянул он, откинувшись на спинку стула. — Душа вообще редко спрашивает. Она просто делает, что хочет. А потом ты разгребаешь. — Похоже на тебя — ответила Татьяна, тут же прикупив губу. С чего она это взяла? Не зная человека от слова совсем, но так уверенно это говорить. — Возможно, — спокойно ответил он, не отрицая. Татьяна осторожно взяла вилку, отломила маленький кусочек, поднесла ко рту и остановилась. Её взгляд задержался на Льве — чуть дольше, чем нужно. В его глазах было что-то странное. Не привычная жёсткость, не холодная решимость, а что-то более мягкое и уязвимое. Он тоже это заметил. И не отвёл взгляд. Медленно, без лишних слов, Татьяна наклонилась вперёд. Это движение было осторожным, нерешительным, может она проверяла — имеет ли право. Лев, не отрывая от неё глаз, тоже подался навстречу. Между ними осталось совсем немного — дыхание, тёплое и неровное, уже смешивалось, их взгляды больше не скользили, а цеплялись друг за друга. И вдруг— — Господи! — выдохнула она, резко отстраняясь, словно её обожгло. — Что я творю? У меня умер муж, а я… Слова оборвались, захлебнувшись в собственной тяжести. Она резко встала, стул с тихим скрипом отъехал назад. Лев нахмурился, поднимаясь следом. В его взгляде мелькнуло раздражение, но не злое — скорее растерянное, чуждое ему самому, как будто он столкнулся с чем-то, чего не мог ни понять, ни контролировать. — Татьяна, ты— — Нет, — перебила она, делая шаг назад, будто защищаясь. — Нет, я не могу! Это неправильно, это... Она не договорила. Развернулась, намереваясь уйти — почти убежать от него, от себя, от этого внезапного чувства, которое оказалось сильнее разума. И в этот момент она во что-то врезалась. — Ой! — выдохнула она, опуская взгляд. Перед ней стоял кот. Небольшой, с шерстью странного пепельно-рыжего оттенка, которая переливалась в утреннем свете так, будто в ней прятались тени. Его глаза были слишком внимательными для обычного животного — не просто наблюдающими, а оценивающими. Он не испугался. Просто смотрел на женщину. Татьяна нахмурилась, опуская руку. — Ты откуда здесь, — пробормотала она. Лев подошёл ближе, остановившись рядом. Его взгляд скользнул по коту и в ту же секунду его лицо изменилось. Жёсткость исчезла. На её месте появилось напряжение. — Стой, — тихо сказал он. Татьяна замерла. — Что? Его взгляд был прикован к ошейнику. — Посмотри, — произнёс он уже жёстче, указывая подбородком вниз. Татьяна наклонилась. И её дыхание сбилось. На ошейнике, аккуратно закреплённый тонкой нитью, висел конверт. — Лев, — прошептала она, не отрывая взгляда. — Кому в голову пришло прикрепить конверт к ошейнику? — Вероятно, он нам предназначен. Я посмотрю. Он присел на корточки, протягивая руку. Кот не отстранился. Только чуть склонил голову, наблюдая. — Странный ты, — пробормотал Лев, осторожно касаясь ошейника. — Обычно животные так себя не ведут. — Он знакомый, — вдруг сказала Татьяна. — Что? Она нахмурилась сильнее, пыталась поймать ускользающую мысль. — Я не знаю, почему, но мне кажется, что я его уже видела где-то раньше. Лев снял конверт, не отрывая взгляда от кота. — У меня то же самое ощущение. Кот довольно моргнул. Лев встал, держа конверт в руке. Он был лёгким, но пальцы почему-то сжались крепче, чем нужно. — Открывать будем? — спросил он, глядя на Татьяну. Она не сразу ответила. Её взгляд всё ещё был прикован к коту. — А если, — начала она, но запнулась. — Если это что-то плохое? Лев хмыкнул. — После всего, что было, тебя ещё можно напугать бумажкой? Она перевела взгляд на него. — Да, — честно ответила она. — Потому что я не помню, что было. — Тогда тем более стоит открыть. Он провёл пальцем по краю конверта. Разорвал и достал лист. Татьяна сделала шаг ближе, не осознавая этого. Их плечи почти соприкоснулись. Лев развернул бумагу. И прочитал вслух, медленно, как если бы каждое слово имело вес: — «Чтобы всё вспомнить, нужно взяться за руки». Татьяна побледнела. — Это шутка? Лев перевернул лист. — Тут адрес. Он замолчал, всматриваясь. — Место встречи. Татьяна нервно усмехнулась. — Звучит как плохой триллер. — Или как начало чего-то, что мы уже проходили, — спокойно ответил он. Она подняла на него взгляд. — Что ты имеешь в виду? Лев сложил лист, не отрывая глаз от текста, словно пытался выжать из него больше, чем там было написано. — Я не знаю, — честно сказал он. — Но это ощущение, что я уже слышал это. Кот тихо мяукнул, они оба вздрогнули и одновременно посмотрели на него. — Ты ведь не просто так появился, да? — произнесла Татьяна. Кот снова моргнул. А затем, не спеша, развернулся. И пошёл к выходу. Остановился у двери, оглянулся. Лев прищурился. — Он нас зовёт? Татьяна сжала пальцы. — Это безумие. — Возможно, — согласился он. — Но ты ведь всё равно пойдёшь. — Если ты пойдёшь — да. Лев усмехнулся на этот раз — чуть теплее. — Тогда, похоже, у нас нет выбора. Кот уже стоял у двери, терпеливо ожидая. — Чёрт возьми, я всегда ненавидел котов, почему к нему не такое отношение? — пробормотал Лев, не сводя взгляда с животного, которое уже стояло у двери, как терпеливый проводник, знающий дорогу лучше их самих. В его голосе прозвучало искреннее недоумение и раздражение — но не направленное на кота, а на самого себя, на эту странную уступку, на неожиданную мягкость, которую он не привык в себе терпеть. У Татьяна в ответ уголки губ дрогнули. — Пойдём, — сказала она, и в её улыбке мелькнула осторожная решимость, словно она сама удивлялась тому, что делает следующий шаг, вместо того чтобы снова отступить. Кот, словно услышав разрешение, толкнул лапой дверь. Та приоткрылась с тихим скрипом, впуская внутрь сырой, прохладный воздух. С улицы доносился шум дождя — уже не ливня, но упрямого, затяжного, такого, который не спешит заканчиваться, а постепенно впитывается в асфальт. Лев на секунду задержался. Его взгляд тут же метнулся к столу. Кинжал. Как мог он забыть. Предмет, который не должен был находиться в кафе, среди чашек и тарелок, среди мирных разговоров и запаха свежего хлеба. — Стой, — коротко бросил он. Татьяна уже почти вышла за дверь, но остановилась, обернувшись. — Что такое? Лев подошёл к столу, взял кинжал. Лёгкий. Слишком привычно лёгкий. Он провёл большим пальцем по рукояти, и в этом жесте сквозила невольная уверенность, будто рука знала его форму давно, задолго до этого утра. — Я чуть не забыл про него, — сказал он, поднимая взгляд на Татьяну. Точто ты «просто нашла» у себя. — Не начинай, — устало ответила она, но в голосе не было раздражения — только смущение и лёгкая растерянность. — У тебя, кстати, тоже странная реакция. Ты держишь его так, как всю жизнь знал. — Может, знаю. — И не считаешь это странным? — После конвертов на котах? — он кивнул в сторону двери. — Это уже не в первой тройке странностей за сегодня. Татьяна тихо выдохнула, и на мгновение её взгляд стал мягче. — Ладно, — она чуть наклонила голову. — Берём его? — Разумеется, — ответил Лев, без колебаний убирая кинжал. — Если кто-то решил устроить нам квест, я предпочитаю быть готовым. Она усмехнулась. — Всегда такой предусмотрительный? — Только когда дело пахнет неприятностями. — Тогда, боюсь, ты будешь сегодня в форме. Они обменялись коротким взглядом. В этом взгляде было что-то новое — неуверенное, но тянущее, как тонкая нить, которая только начинает натягиваться между двумя людьми. Кот снова мяукнул. Татьяна первой шагнула за порог. Холодный воздух коснулся её лица, волосы слегка прилипли к щекам от влажности. Она поёжилась, обхватывая себя руками, но не отступила. Лев вышел следом, раскрывая зонт одним уверенным движением. Ткань мягко расправилась над ними, отсекая падающие капли. — Подожди, — сказал он, останавливая её лёгким движением руки. — Дождь ещё не закончился, а это место, как я понял по адресу, достаточно далеко. Она подняла на него взгляд, в котором мелькнула тень сомнения. — Поедем на автобусе? Лев чуть прищурился. — У меня мотоцикл есть. Живу я недалеко, — произнёс он, поправляя зонт так, чтобы укрыть её полностью, оставляя себя чуть под дождём. Татьяна заметила это. — Это безопасно? — спросила она. Лев усмехнулся. — Смотря что ты считаешь безопасным. — Я серьёзно. Он сделал шаг ближе так, что она могла почувствовать его тепло даже сквозь прохладный воздух. — Если ты про дорогу — да, — сказал он уже мягче. — Если про всё остальное… — он чуть наклонил голову, его взгляд стал внимательнее, глубже. — С нами сегодня явно что-то не так. И вряд ли автобус это исправит. — Убедительно. Кот тем временем уже шагал по тротуару, не оглядываясь, но каким-то образом не теряясь в серой толпе и потоках воды. — Он нас действительно ведёт, — пробормотала она. — Да, — коротко ответил Лев. — И мне это не нравится. — Но ты всё равно идёшь. — Конечно. Она посмотрела на него. — Почему? Он на секунду задумался, затем пожал плечами. — Потому что ты идёшь. — Опасная логика. — Зато правда. Они двинулись вперёд. Дождь стучал по зонту, капли стекали по его краям, падали на асфальт, разбиваясь на мелкие брызги. Улица казалась чуть размытым отражением самой себя — люди спешили, машины проезжали, оставляя за собой полосы воды, витрины светились мягким светом. Но для них всё это стало фоном. Татьяна шла рядом, иногда задевая его плечом. И каждый раз это касание отзывалось чуть сильнее, чем должно было. — Ты всё ещё хочешь сбежать? — вдруг спросил он, не глядя на неё. — Хочу, — призналась она. — Но не сейчас. — Прогресс. — Не радуйся раньше времени. Он усмехнулся. — Я вообще редко радуюсь. — Заметно. Кот шёл впереди, не сбавляя темпа. Его шерсть уже потемнела от влаги, прилипла к телу, подчёркивая худобу и странную, непривычную грацию движений. — Он же весь промок, — сказала Татьяна, ускоряя шаг. Лев бросил короткий взгляд вперёд, затем на неё. — И? — И это нормально, по-твоему? Он усмехнулся. — Это кот. Они как-то выживают без наших переживаний. Но, несмотря на слова, он всё же замедлил шаг. Его взгляд снова остановился на животном. Кот ступил в лужу, вода брызнула в стороны, и на секунду он замер от усталости. Лев выругался себе под нос. — Чёрт. И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд. Татьяна удивлённо приподняла брови, наблюдая, как он нагоняет кота, наклоняется и — без лишней осторожности, но и без грубости — подхватывает его на руки. Кот не сопротивлялся. Только посмотрел на него тем же внимательным, осмысленным взглядом. — Иди сюда, вонючий и блохастый, — проворчал Лев, устраивая его поудобнее, придерживая одной рукой, а другой продолжая держать зонт. Татьяна невольно улыбнулась. — Как странно выражаешь беспокойство за животное. Он фыркнул. — Мне плевать на него. Просто вид мокрых котов отвратителен. — Конечно, — мягко протянула она, чуть наклоняя голову. — Именно поэтому ты сейчас держишь его, прикрываешь зонтом и даже не даёшь ему вырваться. Лев бросил на неё хмурый взгляд. — Не выдумывай. — Обидно, — продолжила она, не отводя глаз. — А ведь ты ему нравишься. Кот, словно подтверждая её слова, мяукнул и устроился удобнее, прижимаясь к его груди. — Отлично. Теперь он ещё и решил, что я его собственность. — Или что ты его человек, — спокойно поправила Татьяна. — Не льсти мне. — Я не льщу. С чего ты вообще это взял? Он усмехнулся. — Ты всегда такая наблюдательная? — Только когда это касается чего-то интересного. Он чуть прищурился. — А я, значит, интересный? Она пожала плечами, но её взгляд на мгновение задержался на нём дольше, чем требовалось. — Ты непонятный. — Это звучит как комплимент. — Почти. Они продолжили идти. Дворы становились тише, улицы — уже, дома — ближе друг к другу. Шум города постепенно растворялся, уступая место приглушённым звукам — редким голосам, далёкому гулу машин, каплям, стекающим с крыш. Татьяна время от времени поглядывала на Льва. На то, как он держал кота — неуклюже, будто не привык к подобному, но достаточно уверенно, чтобы не уронить. На то, как его плечи слегка напряжены, как взгляд скользит по сторонам, оценивая пространство. — Ты всегда так ходишь? — спросила она вдруг. — Как? — Как будто ждёшь, что на тебя кто-то нападёт. Он хмыкнул. — Полезная привычка. — И часто она тебе пригождается? — Чаще, чем хотелось бы. Татьяна задумалась. — Ты не похож на человека, который живёт спокойно. — А ты похожа? — сразу отозвался он. Она замолчала на секунду. Затем тихо сказала: — Нет. Они свернули во двор. Здесь было ещё тише. Старые дома, потемневшие от времени, стояли плотной стеной, окна смотрели вниз равнодушно, как будто наблюдали за всем происходящим, но не вмешивались. В центре двора стояли редкие деревья, их ветви тяжело склонялись под дождём. И там, у подъезда, под навесом, стоял мотоцикл. Чёрный. Массивный. С каплями воды, стекающими по корпусу. Лев кивнул в его сторону. — Вот. Татьяна остановилась, оглядывая его. — Выглядит внушительно. — Это тоже комплимент или предупреждение? — Пока не решила. Лев подошёл ближе, стряхивая капли с зонта, затем закрыл его и прислонил к стене. Кот всё ещё сидел у него на руках, спокойно наблюдая. — Держи кота и садись, — сказал он, протягивая животное Татьяне. Она моргнула. — Мне кажется, идея с автобусом была лучше. Пока она это говорила, Лев уже сел, легко перекинув ногу через мотоцикл. Его движения были уверенными, отработанными — здесь не было ни сомнений, ни пауз. Он повернул голову к ней. — Садись. Татьяна не спешила. Она осторожно приняла кота, прижимая его к себе, и подошла ближе. — А ты нормально водишь? — спросила она, глядя на него с явным сомнением. Лев усмехнулся. — Хочешь честный ответ или успокаивающий? — Начни с честного. — Да. — А теперь успокаивающий? Он чуть наклонился вперёд, его взгляд стал мягче, но не менее внимательным. — Я не дам тебе упасть. Её пальцы чуть сильнее сжали шерсть кота. — Это не совсем то, о чём я спрашивала… — Зато это главное. Татьяна выдохнула. — Ты невозможен. — Зато не скучный. Она закатила глаза, но уголки её губ предательски дрогнули. — Ладно, — пробормотала она, осторожно забираясь на мотоцикл позади него. — Если мы разобьёмся, я тебя убью. — Учту, — спокойно ответил он. Она застыла, не зная, куда деть руки. На мгновение повисла неловкость. Затем Лев, не оборачиваясь, тихо сказал: — Держись. — За что? — За меня. Татьяна медленно протянула руку. И обхватила его. Сначала осторожно, формально. Потом крепче. Её ладони легли на его грудь, она почувствовала его дыхание, его тепло. Кот мяукнул, устраиваясь удобнее между руками Татьяны и спиной Льва, словно полностью одобряя происходящее. — Даже он считает, что это хорошая идея. — Не зазнавайся, — ответила она, но в её голосе уже не было прежней напряжённости. Он завёл мотоцикл. Двигатель отозвался глубоким, вибрирующим звуком, который разрезал спокойствие всего двора. *** Дворы и улицы постепенно сменялись более широкими дорогами, а затем — длинной, вытянутой трассой, по которой лениво тянулись редкие машины, оставляя за собой влажный след на тёмном асфальте. Утро в этом районе города было серым, бесцветным, и только редкие огни фар да отражения в лужах придавали происходящему зыбкую глубину, словно всё вокруг находилось на границе между реальностью и чем-то иным. Старенькая машина Николая двигалась уверенно, хоть и без излишней скорости. Это была ВАЗ-2109 — тёмно-зелёная, с чуть потускневшей краской, но тщательно вымытая, хозяин явно отказывался признавать её возраст. Внутри пахло бензином, старой тканью сидений и чем-то едва уловимым — возможно, табаком, который когда-то въелся в обивку и теперь жил там как призрак прошлого. Руль он держал крепко. Пальцы иногда едва заметно сжимались сильнее, чем нужно, а взгляд, направленный на дорогу, казался сосредоточенным до болезненности. Настя сидела рядом, закинув ногу на ногу и лениво глядя в окно, по которому стекали капли дождя. Её отражение в стекле временами накладывалось на размытый городской пейзаж, создавая странный эффект — словно она одновременно была здесь и где-то далеко. Она перевела взгляд на брата. — Не нервничай, с ним всё в порядке будет, — сказала она, нарочито спокойно, но в голосе всё же скользнула лёгкая насмешка, она заранее знала, каким будет ответ. — Я не нервничаю, — бросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Да прекрати ты строить из себя сурового полицейского! Он не отреагировал сразу. Только спустя несколько секунд его пальцы чуть сдвинулись на руле, и он выдохнул неслышно. — Это не игра, Настя. — А я и не играю, — отозвалась она, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Я просто говорю, что ты выглядишь так, будто сейчас кого-то арестуешь. Или себя. — Очень смешно. — Я серьёзно, — она пожала плечами. — Ты всю дорогу молчишь! — Я думаю. — О чём? — она чуть наклонила голову, внимательно всматриваясь в его лицо. Он замолчал. И это молчание было ответом. Настя закатила глаза. — О нём, да? Николай не ответил. Она фыркнула. — Господи, ты как влюблённый школьник. — Закройся, — тихо сказал он, но без злости, скорее устало. — Нет, правда, — продолжила она, не обращая внимания. — Ты даже не отрицаешь. Это уже тревожный знак. — Настя. — Что? — она развела руками. — Я переживаю за твоё психическое состояние. — Лучше переживай за своё. — Моё в полном порядке, — она усмехнулась. — В отличие от тебя. Её улыбка медленно исчезла. — Слушай, — она чуть смягчилась. — С ним правда всё будет нормально. Николай сжал губы. — Ты не знаешь этого. — А ты знаешь обратное? Он в очередной раз не ответил. — Ты же сам говорил, что он умеет выкручиваться. И твоя помощь не всегда нужна. — Говорил. — Ну вот. — Это не значит, что он всегда справляется. Об этом я тоже тебе говорил. Настя на секунду отвела взгляд. — Коля, — произнесла она. — Ты не можешь контролировать всё. — Я и не пытаюсь. — Пытаешься, — сразу же возразила она. — Просто не хочешь это признавать. Он усмехнулся. — Привычка. — Полицейская? — уточнила она. — Человеческая. Она задумалась. — Ты скучаешь? Он нахмурился. — По работе? — По тому, кем ты был. — Не знаю, — сказал он. — Иногда кажется, что это было давно. И не со мной. — А иногда? Он чуть сжал руль. — А иногда — что это всё ещё внутри. Настя кивнула. — Понимаю. — Сомневаюсь. — Эй, — она слегка толкнула его в плечо. — Я, между прочим, не совсем идиотка. — Я этого не говорил. — Но подумал. — Возможно. Она улыбнулась. — Ты его любишь? — вдруг спросила она невзначай. Машина чуть дёрнулась. Николай резко посмотрел на неё. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Настя. — Что? — она невинно пожала плечами. — Это нормальный вопрос. — Нет. — Почему? — Потому что ты задаёшь его в машине, на ходу, когда я пытаюсь не врезаться. — Значит, ответ будет правдивый. Он тихо выругался. — Ты невозможна. — Я знаю. Дождь за окном стал чуть сильнее, капли начали стучать по крыше чаще, громче. Настя уже собиралась что-то сказать, но Николай опередил её. — Да, — сказал он. Она замерла. — Что? Он не смотрел на неё. — Да, но как близкого друга. Настя медленно моргнула. В ней успело проскользнуть сразу несколько её реакций: удивление, недоверие и, конечно, разочарованное веселье. — Я уже успела подумать о другом, — протянула она, лениво растягивая слова, но глаза её при этом блеснули живым интересом, она только что нашла новую игрушку. — Ты что, серьёзно? Не начинай, — отмахнулся он, сжимая руль чуть крепче, чем следовало. — Я и не собиралась, — она подняла руки в примирительном жесте, но уголки губ уже предательски тянулись вверх. — Просто это неожиданно. — Охотно верю. Знаю я тебя. — Ну да, — ответила она, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты обычно не из тех, кто… — Кто что? — Кто признался бы в таких вещах. Он хмыкнул, бросив на неё короткий взгляд. — Я и не собирался! Ты настолько меня ненавидишь, что решила приписать в гомосексуалисты? Меняй тему, Настя. Она замолчала ровно на секунду, чтобы он поверил, что разговор действительно закончился. А затем— — Ну вообще-то, — задумчиво начала она, глядя в окно, словно рассуждала сама с собой, — вы бы смотрелись неплохо. Николай повернул голову. — Что? — Я говорю, вы с Алексеем, — она сделала неопределённый жест рукой. — Контрастные. Это всегда работает. — Настя. — Серьёзно, — продолжила она, игнорируя предупреждение в его голосе. — Ты такой весь сдержанный, угрюмый, с этим своим «я ничего не чувствую, кроме ответственности», а он более живой, эмоциональный. Это же классика. — Ты сейчас что, анализ проводишь? — Я творческий человек, мне можно, — невозмутимо ответила она. — Я бы вас нарисовала. Он закатил глаза. — Даже не начинай. — Уже начала, — с невинной улыбкой отозвалась она. — Представь: ты стоишь, такой серьёзный, руки в карманах, взгляд тяжёлый, а он рядом, что-то говорит, активно жестикулирует и ты вроде как слушаешь, но на самом деле просто смотришь. — Я на него не смотрю. — Конечно, — кивнула она. — Ты вообще ни на кого не смотришь. Особенно на него. Он выдохнул сквозь зубы. — Настя. — А ещё, — не унималась она, явно наслаждаясь его реакцией, — ты бы точно был из тех, кто берёт трубку в три часа ночи. — Что? — Ну знаешь, — она повернулась к нему, подпирая щёку рукой. — Он звонит, что-то случилось, паника, голос дрожит, а ты сначала ворчишь, что он идиот, потом молча собираешься и едешь. — Этого не будет. — Будет, — спокойно возразила она. — Ты уже сейчас это делаешь! — Я просто, — он замолчал, явно подбирая слова. — Я просто переживаю. — Угу, — протянула она. — Конечно. Как «друг». Он бросил на неё тяжёлый взгляд. — Ты закончила? — Нет, я только разогрелась. — Отлично. — А поцелуи у вас какие были бы? — внезапно спросила она, с совершенно серьёзным выражением лица. Машина едва заметно вильнула. — Ты нормальная вообще? — Я исследую тему. — Выйдешь из машины — исследуй сколько угодно. Она рассмеялась. — Ладно-ладно, не злись. Но, если честно, — она чуть наклонилась ближе, понижая голос. — Ты не похож на человека, который умеет быть «просто другом». Он сжал челюсть. — А ты не похожа на человека, который умеет молчать. — Это моя суперспособность. — Это наказание. Она снова засмеялась, но на этот раз мягче. — Зато тебе не скучно. — Это единственный плюс. Лампочка под потолком мигала лениво и нерешительно. Стены, выцветшие и потрескавшиеся, хранили на себе следы времени и чужих жизней: старые объявления, чьи-то каракули, обрывки разговоров, оставленные в виде нацарапанных слов. Николай остановился перед дверью. Обычная дверь. Тёмная, с облупившейся краской у ручки, с глазком. Он стоял. Секунду. Две. Дольше, чем нужно. Настя скрестила руки на груди, прислонившись плечом к стене, наблюдая за ним. — Ну стучись, чего встал? — спросила она, приподнимая бровь. — Я и без тебя знаю! — огрызнулся он, но в голосе не было злости. Он поднял руку и постучал. Звук получился глухим. — Лёха? — позвал он сдержанно. Ответа не последовало. Настя наклонила голову, прислушиваясь. — Может, уснул? — В середине дня? — тихо сказал Николай, но в его голосе уже не было уверенности. Он постучал снова. На этот раз сильнее. — Лёха, открывай. Только где-то сверху хлопнула дверь, и по лестнице прокатился чей-то быстрый шаг, который тут же исчез, не оставив после себя ничего. Настя выпрямилась. — А если его нет дома? — Он должен быть, — коротко ответил Николай. — Почему? Пальцы его сжались в кулак, затем разжались. — Потому что он… — Николай запнулся, словно не хотел произносить это вслух. — не выходит. Настя внимательно посмотрела на него. — Прям совсем? Ты уверен? — Да. — Откуда? — Потому что я его знаю. — Ну да, конечно. Ты же его «просто друг». Он шумно выдохнул. — Настя, вот сейчас вообще не до шуток. — Ладно-ладно, молчу, — она подняла руки, но улыбка никуда не делась. — Просто отмечаю. Он отвернулся, снова стуча. — Лёха! Голос его отозвался эхом в пустом подъезде. И на мгновение показалось, что за дверью что-то есть. Едва уловимое движение или звук. Николай замер, затаив дыхание. Настя тоже. — Слышал? — тихо спросила она. — Да. Он приблизился к двери, почти вплотную, наклоняясь к ней. — Лёха, это я. Открой. Настя подошла ближе, становясь рядом. — Может, ему просто тяжело? — сказала она уже без прежней насмешки. — Ты же сам говорил. Николай провёл рукой по лицу. — Я знаю. — Тогда не дави. — Я не давлю. — Давишь, — спокойно ответила она. — Просто по-своему. Он посмотрел на неё. — И как, по-твоему, надо? Она пожала плечами. — Постучи ещё раз. Но не как полицейский. Он скривился. — Отличный совет. — Я старалась. Он вздохнул. И постучал снова. На этот раз иначе. И вдруг— Едва слышный щелчок. Николай выпрямился. Ручка двери медленно повернулась и дверь приоткрылась. На пороге стоял Алексей. Его вид был тяжёлым. Лицо бледное, небритое, глаза уставшие, с самым пустым взглядом, в котором человек уже не ищет ничего — ни ответов, ни спасения. Волосы растрёпаны, одежда помята он не обращал на неё внимания уже давно. Он посмотрел на Николая. — Ты чего орёшь, — хрипло сказал он, голос его был сорванным. И всё напряжение, которое копилось в Николае всю дорогу, вдруг сменилось чем-то другим. — Ты не открывал, — ответил он. — Я не обязан. Сам пришёл. — Знаю. Я думал, — начал Николай, но не договорил. Алексей прищурился. — Что? — Что ты, — он снова запнулся. Настя вздохнула. — Что ты окончательно закрылся от мира, — вмешалась она, спокойно, но мягко. — Привет, кстати. Алексей перевёл на неё взгляд. — Привет. Он чуть поморщился, словно сам звук голоса был ему непривычен. — Ты его с собой привела? — Конечно, — усмехнулась она. — Он без меня потеряется. — Очень смешно, — буркнул Николай. — Я стараюсь. Алексей перевёл взгляд обратно на него. И в этом взгляде было что-то непонятное ему самому же. Дверь оставалась приоткрытой, словно сама не могла решить, впускать их внутрь или захлопнуться, отрезав всё, что стояло за порогом, вместе с этим сыроватым подъездом, с их дыханием, с их словами, которые уже начали менять что-то в воздухе. Алексей стоял, опираясь плечом о косяк, будто даже эта простая поза требовала усилия. — Зачем пришёл? — сказал он, и в голосе прозвучала усталость, перемешанная с раздражением, которое не имело сил разгореться в полноценную злость. — Сказал же, что не нужно. Поставил перед фактом, что приедешь. Николай не отвёл взгляда. Стоял прямо, неподвижно, как человек, который заранее принял решение не отступать. — Потому что тебе тяжело, как бы ты ни пытался меня переубеждать. Алексей усмехнулся. — Серьёзно? — он чуть наклонил голову. — Ты теперь психолог, Коль? — Нет. — Тогда не лезь туда, куда тебя не просят. — Я уже здесь, — спокойно ответил Николай. Настя тихо присвистнула, опуская взгляд в пол, но улыбка всё равно пробилась. — О, мне начинает нравиться этот тон… — Настя, — одновременно сказали оба. Она подняла руки. — Всё-всё, я декорация. Продолжайте, я молчу. Алексей снова посмотрел на Николая. — Ты всегда был упрямым, — сказал он уже тише. — Ты тоже. — Я хотя бы не делаю вид, что знаю, что чувствуют другие. — Я не делаю вид, — ответил Николай. — Я вижу. Алексей нахмурился. — Что ты видишь? Николай на секунду опустил взгляд, словно подбирая слова, которые не звучали бы фальшиво. — Что ты не спишь нормально, — сказал он. — Что ты не ешь, не выходишь из дома. Что ты один. А одиночество только заталкивает тебя в яму, не давая шанса вылезти. Так нельзя. Последнее слово прозвучало особенно глухо. — А тебе какое дело? — спросил Алексей, но уже без прежней резкости. — Есть, — коротко ответил Николай. — Почему? — Потому что ты не чужой. — Не начинай, — пробормотал он. — Я не начинаю, лишь пытаюсь поддерживать. — Я не просил. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что ты бы сделал то же самое. Поверь, я это знаю. Алексей замер. И в этот момент что-то изменилось. — Господи, — прошептала Настя себе под нос. — Да это уже почти сцена признания. — Я всё слышу, — сквозь зубы сказал Николай. — Я старалась тише, — невинно отозвалась она. Алексей чуть хмыкнул. — Ты с ней всегда так? — К сожалению. — Взаимно, — вставила Настя, делая шаг вперёд. — Но я, между прочим, единственный человек здесь, кто видит всю картину. — Не начинай опять, — устало сказал Николай. — Я не начинаю, я анализирую, — с важным видом ответила она. — Вот смотри, — она указала на них по очереди. — Один стоит, делает вид, что ему всё равно, но пришёл, потому что переживает. Второй стоит, делает вид, что ему всё равно, но дверь не закрывает. И оба такие: «мы просто друзья». — Настя, — уже жёстче сказал Николай. — Всё, молчу, — она приложила палец к губам, но глаза её смеялись. Алексей перевёл взгляд обратно на Николая. — Ты правда думаешь, что это что-то изменит? — спросил он. — Не знаю. — Тогда зачем рисковать? — Потому что не знать хуже. Он сделал шаг вперёд, ближе к двери, и, не поднимая голоса, произнёс: — Дашь войти наконец? Вопрос прозвучал спокойно, но в нём ощущалась та самая настойчивость, от которой сложно было отмахнуться, даже если очень хотелось. — Я не убирался давно, — ответил Алексей. Николай едва заметно хмыкнул. — Ничего, и не такое видел за свою работу. Алексей отступил чуть в сторону, пропуская их внутрь. Квартира за его спиной выглядела так, казалось время в ней не просто остановилось — оно запуталось, застряло в каком-то вязком состоянии между «раньше» и «сейчас». — Да ты что, — протянул он, скрестив руки на груди. — И что же? Николай прошёл внутрь первым. Комната встретила их полумраком, запахом застоявшегося воздуха, смешанного с чем-то бытовым — кофе, возможно, или чем-то, что давно остыло. На столе стояли чашки, в которых уже не осталось ничего живого, только следы от высохшей жидкости. Книги лежали раскрытыми, но не читались. Одежда была разбросана не хаотично, а её просто снимали и оставляли там, где стояли. — Я рассказывал, Лёх, — ответил Николай, снимая куртку и бросая её на спинку стула, будто бы это место автоматически стало «своим». Алексей закрыл дверь. — У меня такое состояние, что могу всё забыть, — сказал он, проходя внутрь. Настя вошла последней. Она остановилась на пороге, медленно оглядывая квартиру, её взгляд цеплялся за детали — за пыль, за тени, за неубранные мелочи. — Уютненько, — протянула она, но без насмешки, скорее с осторожной мягкостью. — Прямо атмосфера «оставьте меня в покое и не трогайте». — Это не атмосфера, — устало ответил Алексей, проходя мимо неё. — Это реальность. — Бывает, — пожала плечами она и закрыла за собой дверь. Николай тем временем прошёл дальше, вглубь комнаты. Остановился у стола. Провёл пальцем по поверхности, оставляя тонкую дорожку в пыли. — Ты правда не выходил? — спросил он, не оборачиваясь. — Выходил, — коротко ответил Алексей. — До магазина. — И обратно. — Логично. Настя тихо фыркнула. — Прекрасный маршрут. Можно экскурсии водить. Алексей улыбнулся. — Ты всегда такая? — Только когда вижу, что кто-то решил превратить свою жизнь в склад ненужных вещей и плохого настроения. Николай чуть повернул голову. — Настя. — Что? — она развела руками. — Я прямолинейна. — Ты слишком прямолинейная, не находишь? — Это не недостаток. Алексей усмехнулся. — Нет, это диагноз. Она улыбнулась. — Приятно познакомиться, доктор. Николай тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. — Вы оба невозможны. — Зато тебе не скучно, — в унисон ответили они. Настя прищурилась. — О, смотрите, вы уже говорите одинаково. Это второй этап. — Какой ещё этап? — устало спросил Николай. — Сближения, — невозмутимо ответила она. — Сначала отрицание, потом синхронность, потом— — Настя. — Всё, молчу. Она прошла дальше в комнату, аккуратно отодвигая ногой стопку журналов, чтобы не наступить. Алексей опустился на край дивана, упираясь локтями в колени, сцепив пальцы. Он выглядел так, будто любое движение давалось ему с усилием. — Ты правда думаешь, что я нуждаюсь в этом? — спросил он, глядя в пол. Николай повернулся к нему. — Да. — Почему? — Потому что ты не выглядишь как человек, которому нормально. Сам прекрасно это знаешь. Алексей усмехнулся. — А кто сейчас выглядит нормально? — Ты знаешь, о чём я. Алексей поднял взгляд. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Начать с малого. — Например? Николай на секунду задумался. Затем сказал: — Выйти из дома. — Я уже вышел. — Это не считается. — Почему? — Потому что ты не хотел. Алексей чуть прищурился. — А если я не хочу? — Тогда я тебя вытащу. — Силой? — Если придётся. — О, пошли угрозы. Мне нравится развитие сюжета, — сказала Настя. — Это не угроза, — спокойно сказал Николай. Настя кивнула. — Мудро. — Ты можешь хотя бы пять минут не комментировать? — спросил Николай. — Могу, — ответила она. — Но не буду. Алексей тихо хмыкнул. — Не мешай ей. Это единственное, что тут разбавляет обстановку. — Спасибо, — улыбнулась она. — Я стараюсь. Николай покачал головой, но уголок его губ всё же чуть дрогнул. — Ладно, — наконец сказал Алексей, выпрямляясь. — Допустим, я выйду. И что дальше? — Дальше посмотрим. — Отличный план. — Другого нет. Алексей провёл рукой по волосам, затем встал. — Дай мне минуту, — сказал он. — На что? — спросила Настя. — На то, чтобы найти что-то чистое. Она оглядела комнату. — Удачи. — Спасибо. Он прошёл в соседнюю комнату, оставив их одних. Настя тут же повернулась к Николаю. Её взгляд загорелся. — Ты понимаешь, что это было? — Что? — Ты буквально сказал: «Я тебя вытащу, даже если придётся силой». — И? — Это звучит как начало очень драматичного романа. — Настя. — Я серьёзно, — она подошла ближе, понижая голос. — Ты так на него смотришь. — Как? — Как человек, которому не всё равно. — Потому что не всё равно, — ответил он. Она мягко улыбнулась. — Я же говорила. — Ты говоришь много для подростка, что уже аномально. — Но чаще всего — правду. Из соседней комнаты донёсся звук передвигаемой вешалки, затем — короткий глухой удар, как если бы что-то упало и было тут же поднято без особого интереса к тому, что именно это было. Шорох ткани, тяжёлый вздох и, наконец, голос Алексея, приглушённый дверью, но всё ещё отчётливо различимый: — Чувак, лучше расскажи, какие квартиры хуже моей ты видел. Заинтриговал и молчишь. Настя повернула голову к Николаю, и в её взгляде вспыхнул азарт. — О, — протянула она, устраиваясь поудобнее у стены. — Это сейчас будет либо травмирующий рассказ, либо легенда, которую я потом буду пересказывать. — Ты уверена, что хочешь это слышать? — спросил Николай, не повышая голоса, но с оттенком сухой иронии. — Абсолютно, — без колебаний ответила Настя. — Я уже морально готова. — Это плохой знак, — пробормотал он. Из-за двери донёсся тихий смешок. — Давай, не тяни. Мне теперь тоже интересно. Николай вздохнул, провёл рукой по затылку, будто пытаясь отогнать воспоминания, которые, судя по всему, возвращались. — Ладно, — сказал он, опираясь спиной о край стола. — Был один случай… Настя тут же оживилась, чуть подалась вперёд. — Уже звучит как начало. — Потому что это и есть начало, — коротко ответил он. — Вызов. Обычный, на первый взгляд. Жалоба от соседей. Запах. — Уже нехорошо, — прокомментировала она. — Мы тоже так подумали, — продолжил Николай. — Приезжаем. Дверь закрыта. Никто не отвечает. Соседи говорят, что человека не видели уже неделю. Алексей аж замер за дверью. — Вскрываем, — сказал он. Настя невольно перестала улыбаться. — И? — И там, — он чуть нахмурился. — не было места, куда можно было бы поставить ногу, не задев что-то. — Захламление? — спросила Настя. — Это мягко сказано. Там были коробки. Пакеты. Старые вещи. Еда… — он сделал короткую паузу. — Разная. — Разная - это очень подозрительное слово, — заметила она. — Это слово, которым можно не описывать лишнего, — спокойно ответил он. — Запах стоял такой, что через пять минут хотелось выйти и забыть адрес. Из-за двери послышался нервный смешок. — Звучит хуже, чем у меня. — Подожди, — отозвался Николай. — Это ещё не всё. Настя выдохнула. — Конечно не всё. Это никогда не бывает всё. — В комнате был человек, — продолжил он. — Живой. Настя моргнула. — Окей, это уже поворот. — Он сидел среди всего этого, — сказал Николай, глядя куда-то в сторону, вспоминая ту сцену. — И не понимал, что происходит. Тишина стала плотнее. — В смысле? — спросил Алексей из-за двери, уже без прежней насмешки. — В прямом, — ответил Николай. — Он жил там долго. И для него это было нормально. Настя тихо опустила взгляд. — Это уже не смешно. — Я и не шутил, — спокойно сказал он. Дверь в комнату приоткрылась. Алексей выглянул, уже в другой футболке, но всё ещё с тем же уставшим выражением лица. — И что с ним было? — спросил он. Николай посмотрел на него. — Мы его вывели. — И? — Он сопротивлялся. Настя нахмурилась. — Почему? — Потому что не хотел уходить. Алексей открыл дверь шире и вышел в комнату. Он выглядел немного иначе — не лучше, но собраннее, как человек, который хотя бы попытался привести себя в порядок. Алексей прошёл дальше в комнату, провёл рукой по спинке стула, словно проверяя, насколько тот реален. — Так что, — добавил он спустя секунду, — моя квартира ещё ничего? Николай чуть приподнял бровь. — У тебя хотя бы есть проход к двери. — Уже плюс, — кивнул Алексей. — И ты понимаешь, что здесь беспорядок. — Это временно. Настя усмехнулась. — О, смотрите, отрицание сменилось признанием. Прогресс. — Ты ведёшь какую-то шкалу? — спросил Алексей. — Конечно, — серьёзно ответила она. — Я фиксирую развитие персонажей. Николай закатил глаза. Алексей сел на край стола, скрестив руки. — Ладно, допустим, ты меня убедил, — сказал он, глядя на Николая. — Но скажи честно, ты правда пришёл только из-за этого? Николай чуть замолчал. — Нет, не совсем, — сказал Николай. Алексей прищурился. — Тогда зачем? Николай посмотрел прямо на него. — Потому что я не хотел, чтобы ты оставался здесь один. Тот мужчина тоже был один. Возможно поэтому и сошёл с ума. — Господи, — прошептала Настя. — Это уже не подтекст... — Ты сейчас получишь, — сказал Николай. — Я готова рискнуть. Алексей не улыбнулся, но его взгляд стал мягче. — Я не ребёнок, — сказал он. — Знаю. — Тогда не веди себя так, будто я им являюсь. — Я не веду. — Ведёшь. Николай сделал шаг ближе. — Я веду себя так, как человек, которому не всё равно. — Это, — Алексей запнулся. — неудобно. Настя фыркнула. — Конечно неудобно. Чувства вообще неудобная штука. — Я не про это, — сказал Алексей. — Конечно не про это, — кивнула она с видом человека, который ни секунды не верит в сказанное. Николай устало выдохнул. — Мы можем хотя бы пять минут поговорить без комментариев? — Нет, — ответила она. — Но я могу шептать. — Это хуже. Алексей неожиданно усмехнулся. — Пусть говорит. Николай посмотрел на него. — Ты уверен? — Да. Настя довольно кивнула. — Отлично. Тогда продолжаем. Она выпрямилась, скрестив руки. — Итак, у нас есть: один человек, который не хочет признавать, что ему плохо. Второй человек, который не хочет признавать, насколько ему не всё равно. И я — единственный здравомыслящий участник этой сцены. — Самый спорный пункт, — заметил Алексей. — Но самый важный, — парировала она. Алексей на секунду задержал взгляд на Николае, затем, казалось, решившись на что-то, чуть кивнул. — Ладно, — сказал он, слабо усмехнувшись. — Раз уж ты начал пугать нас историями из своей работы, давай ещё одну. Только нормальную. Чтобы я точно понял, что моя квартира — это курорт. Настя тут же оживилась, её глаза загорелись тем самым опасным интересом, который появляется у людей, когда их одновременно тянет и пугает услышать что-то жуткое. — Да, давай, — подхватила она, устраиваясь на подоконнике, поджав под себя ногу. — Только предупреждаю: если мне потом приснится кошмар, я приду к тебе ночью. — Ты и так можешь прийти ночью, — устало отозвался Николай. — С каким предлогом? — невинно уточнила она. — Без. Просто сказать глупость и уйти. Алексей тихо хмыкнул. — Давай уже, — сказал он. — Ты меня заинтриговал. — Хорошо, — сказал Николай, опираясь плечом о стену. — Был один случай, не самый громкий, но один из тех, что остаются. Настя чуть наклонилась вперёд. — Уже звучит многообещающе. — Это был вызов ночью, — продолжил Николай, не обращая внимания на её комментарий. — Соседи пожаловались на шум. Крики. Удары. — Классика из историй любых ментов, — сказал Алексей. — Да, — кивнул Николай. — Мы тоже так подумали. Обычная бытовуха. Алкоголь, ссора, кто-то кого-то толкнул сильнее, чем нужно. А тут уже запоздалая скорая и мы. Он на секунду замолчал. Но когда мы приехали приехали, — продолжил он, и голос его стал заметно тише, глубже. — Там было подозрительно тихо. Настя невольно перестала улыбаться. — Это уже нехорошо. — Дверь была приоткрыта, — сказал Николай. — Притом следов взлома отсутствовали. Просто не закрыта. Алексей нахмурился. — Значит, кто-то вышел? — Или не успел закрыть, — ответил Николай. Он провёл рукой по шее, ощущение того места до сих пор не отпускало. — Мы вошли, — продолжил он. — Запах ударил сразу. Настя скривилась. — Плохой? — Я бы сказал тяжёлый, — коротко ответил он. — Алкоголь. Кровь. И что-то ещё металлическое. — И? — В коридоре никого не было, — сказал Николай. — Но дальше, в комнате… Он на секунду прикрыл глаза. — Там сидел мужчина, — произнёс он. — На полу. Спиной к стене. Настя невольно обхватила себя руками. — Живой? Николай кивнул. — Да. — И? — Он держал в руках нож. Алексей сжал пальцы. — А второй? Николай посмотрел на него. — Лежал рядом. Слова прозвучали спокойно. Но в этой спокойности была жуть. — Мёртвый? — спросила Настя. — Да. — Что случилось? — спросил Алексей. Николай чуть сдвинулся, ему стало неудобно стоять. — Они пили, — сказал он. — Продолжительно. Несколько дней точно. Соседи говорили, что шум был постоянный. — А дальше? — Сначала ссора, — продолжил он. — Потом драка. — Обычное дело, — пробормотал Алексей. — Вон мои соседи постоянно не просыхают. — Да, — кивнул Николай. — Но дальше он не остановился. Настя закрыла глаза на секунду. — Господи! — Мы вошли, — сказал Николай. — Он сидел и разговаривал. — С кем? — спросила она, уже зная ответ, но всё равно задавая вопрос. — С ним, — тихо ответил Николай. Тишина стала почти осязаемой. — В смысле? — Настя открыла глаза. — Он с ума сошёл? — Он говорил с ним, — повторил Николай. — Как если бы тот был жив. Алексей медленно провёл рукой по лицу. — Это уже не алкоголь. — Нет, — согласился Николай. — Даже при белочке такого не бывает. — Он понимал, что сделал? — спросил Алексей. — Нет, — коротко ответил он. — Или не хотел понимать. Сложно на это найти ответ. Настя выдохнула. — И что ты сделал? — Подошёл, — сказал Николай. — Осторожно. Чтобы не спугнуть. Некоторые люди такие же пугливые, как и звери. — Он сопротивлялся? — Нет. — Тогда что? Николай на секунду замолчал. — Он посмотрел на меня и спросил, не мешаем ли мы. Настя закашлялась. — Что? — Он сказал, что они разговаривают, — продолжил Николай. — И что мы мешаем. Алексей выругался. — Пиздец, чувак, я бы давно испугался. — А потом он предложил мне присесть. Настя покачала головой. — Это хуже, чем я ожидала. — Это было спокойно, — сказал Николай. — И от этого становилось ещё хуже. Он посмотрел на них. — Мы его забрали, — добавил он. — Без сопротивления. — И? — Он до последнего не понимал. Алексей опустился на стул. — Ты часто такое видишь? — спросил он. Николай пожал плечами. — Достаточно, чтобы перестать удивляться. — И не привыкнуть? Он усмехнулся. — К такому не привыкают, поверь мне на слово. Кто утверждает это, очень хреново врёт. — Ладно,— сказала Насия, пытаясь вернуть себе прежний тон. — Я признаю, что моя жизнь очень даже спокойная. — Это хорошо, — ответил Николай. — Нет, — она покачала головой. — Это значит, что если я увижу что-то подобное, я просто умру от страха. — Не умрёшь, — сказал он. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты упрямая. Она улыбнулась. — Это факт. Алексей поднял взгляд. — Ты правда видел всё это, — сказал он. — Да. — И всё равно пришёл сюда. Николай посмотрел на него. — Да. Настя перевела взгляд с одного на другого. И, несмотря на тяжесть истории, не удержалась: — Знаете, после такого я окончательно уверена, что вы обязаны держаться вместе. — Настя, — устало сказал Николай. — Что? — она пожала плечами. — Идеальный баланс. Алексей хмыкнул. — Она не отстанет, да? — Нет, — ответил Николай. — Никогда, — довольно добавила Настя. Николай бросил на Алексея оценивающий взгляд, затем оттолкнулся от стены и выпрямился. — Так, хватит уже сидеть, Лёха переоделся, можем идти, — сказал он, и в голосе прозвучала собранность, которая обычно означала: решение принято, обсуждения закончены. Настя тут же соскочила с подоконника, ловко приземлившись на пол, и потянулась, вытягивая руки вверх. — О, наконец-то, — протянула она с облегчением. — Я уже начала думать, что мы тут корни пустим. — Ты бы ещё диван обжила, — пробормотал Алексей. — Уже думала, — невозмутимо ответила она. — Но решила, что хозяин квартиры больно уж депрессивный для постоянного проживания. Он хмыкнул, но без раздражения. Николай уже направился к двери, по пути подбирая свою куртку. — Двигайтесь, — бросил он, не оборачиваясь. Алексей задержался на секунду. Его взгляд скользнул по комнате — по столу, по неубранным вещам, по тому самому месту у стены, где он провёл много времени, не двигаясь дальше. И вдруг в этом взгляде промелькнуло что-то странное. Не сожаление. Скорее отстранённое узнавание. Как если бы он видел это место впервые. — Эй, — окликнула его Настя, заметив эту паузу. — Ты идёшь или остаёшься жить с этим хламом? Он моргнул, возвращаясь. — Иду. Они двинулись к выходу вместе, и в этом движении было что-то непривычно согласованное, каждый из них, сам того не осознавая, подстраивался под других. Тут послышался стук от входной двери. Настя сразу же повернула голову. — Ого, — протянула она. — Тайминг у кого-то отличный. Алексей выдохнул и провёл рукой по волосам. — Ну всё, — сказал он, с кривой усмешкой. — Видимо, за мной. Николай нахмурился. — Чего? С чего это? Алексей пожал плечами, но в его движении сквозило напряжение. — Да вот, — он на секунду замялся. — Для успокоения души я купил травки… Настя моргнула. — Ты сейчас серьёзно? Николай резко повернулся к нему. — Ты идиот!? — Тихо, тихо! — быстро отозвался Алексей, поднимая руки. — Я не успел ничего сделать! — Это не аргумент! — отрезал Николай. — Ты вообще понимаешь— Стук повторился. На этот раз чуть настойчивее. Настя тихо присвистнула. — Ну, если это за тобой, то они очень вежливые. — Замолчи, — буркнул Николай, уже направляясь к двери. — Ладно, — пробормотал Алексей. — Сейчас узнаем, кто меня пришёл спасать или сажать. Он открыл дверь. На пороге стоял почтальон. Серая форма, чуть промокшая от уличной сырости, усталый взгляд, папка в руках. — Алексей? — спросил он, сверяясь с бумагами. — Да, — ответил тот. — Вам письмо. Он протянул конверт и Алексей взял его. Пальцы на секунду сжались сильнее, чем нужно. — Спасибо, — сказал он. Почтальон кивнул и развернулся, не задерживаясь ни на секунду. Шаги его быстро растворились в лестничном пролёте. Дверь закрылась. Настя подошла ближе, заглядывая через плечо Алексея. — Ну? — спросила она, прищурившись. — Это повестка или любовное письмо? — Сейчас узнаем, — ответил он. Он перевернул конверт. На нём было его имя. Чётко и аккуратно. — Это уже подозрительно, — пробормотал Николай, подходя ближе. — Кто сейчас так пишет? Алексей ничего не ответил. Он открыл конверт медленно, будто оттягивая момент. Достал лист и развернул. Настя наклонилась ближе. — Ну не томи уже— — Там моё имя, — сказал Алексей. — Логично, — кивнула она. — Иначе было бы странно. — И адрес, — добавил он. Николай нахмурился. — Какой адрес? — Не мой. Пауза. — И что ещё? — спросил он уже жёстче. Алексей провёл взглядом по строчке. И голос его стал чуть тише. — «Нужно взяться за руки, чтобы вспомнить». — Ладно, — протянула она. — Это уже не просто письмо. Алексей опустил лист и вдру усмехнулся с усталой иронией. — Похоже, не один я травку курю. Настя тихо фыркнула. — Если это коллективный приход, то я хочу знать, кто его организовал. Николай не улыбнулся. — Это не смешно, — сказал он. — Да ладно тебе, — отмахнулась Настя. — Очевидно же, что это какая-то шутка. — Нет. Она посмотрела на него. — Почему? Он забрал у Алексея лист. Осмотрел. Перевернул. Провёл пальцем по краю. — Бумага обычная, — пробормотал он. — Печать стандартная, но доставка… — Что с доставкой? — спросил Алексей. — Ты сейчас как детектив из дешёвого сериала, — заметила Настя. — Я и есть детектив, — сухо ответил он. — Это не добавляет спокойствия. Он проигнорировал её. — Это может быть секта, — сказал он, глядя на текст. — Или какая-то группа. — Секта? — оживилась Настя. — О, это уже интересно. — Ничего интересного, — отрезал он. — Такие вещи не рассылают просто так. — А если это квест? — предложила она. — Типа «собери друзей, возьмитесь за руки и получите приз»? — Тогда это самый странный квест в моей жизни, — пробормотал Алексей. Николай покачал головой. — Нет, — сказал он. — Это продумано. — Ты сейчас звучишь так, типо уже расследуешь, — заметила Настя. — Потому что это и есть повод для расследования. Он снова посмотрел на текст. — «Вспомнить»,— повторил он. — Вспомнить что? Алексей опустился на край стула. — У меня ощущение, — сказал он, глядя на лист, — что я должен понимать, о чём речь. Настя нахмурилась. — У меня тоже, — призналась она. Николай поднял взгляд. — Вот именно, — сказал он. — Это не случайно. — Тогда что это? — спросил Алексей. —Кто-то явно знает о нас больше, чем должен. — Значит едем, — сказала Настя с такой уверенностью, что решение уже было принято всеми, просто озвучено вслух впервые. — Со мной? — в голосе Алексея сквозило лёгкое недоверие, перемешанное с усталой иронией. — Письмо-то мне адресовано. — Именно, — кивнула она. — Поэтому мы и едем. Он усмехнулся. — Логика железная. Николай, до этого молчавший, сделал шаг ближе, и его присутствие сразу стало ощутимее — не давящее, но уверенное, как у человека, который не привык сомневаться, когда дело касается безопасности. — Тебя одного не пустим, — сказал он спокойно, но без возможности возражения. Алексей посмотрел на него. — А если я скажу, что не просил сопровождения? — Не имеет значения, — ответил Николай. — То есть это уже не просьба? — Нет. Настя хмыкнула, складывая руки на груди. — Обожаю, когда ты включаешь этот режим. — Какой ещё режим? — не оборачиваясь спросил он. — «Я всё решил за всех, но делаю вид, что это логично». Алексей усмехнулся. — Звучит точно. Николай тяжело выдохнул. — Это называется «здравый смысл». — Это называется «контроль», — парировала Настя. — Это называется «не дать человеку поехать неизвестно куда по странному письму одному», — жёстче ответил он, наконец повернувшись к ней. — Ладно, звучит менее романтично, но всё ещё работает. Алексей покачал головой. — Вы оба ненормальные. — Это уже обсуждали, — отмахнулась она. — Ты лучше скажи: ты правда думал поехать один? Он пожал плечами. — Я вообще не думал ехать. Николай нахмурился. — То есть? Алексей поднял лист. — Это выглядит как чушь. — Возможно, — спокойно сказал Николай. — Тогда зачем ехать? — Потому что ты сам сказал, что тебе кажется, что ты должен понимать, о чём речь. Настя улыбнулась. — О, он тебя поймал. Алексей чуть прищурился. — Это не аргумент. — Это причина, — ответил Николай. Пауза. Алексей отвёл взгляд. На секунду. Затем снова посмотрел на него. — Ты всегда такой настойчивый? — Когда нужно. — А если я откажусь? Николай не колебался ни секунды. — Тогда я поеду сам. Настя повернула голову. — О, вот это уже поворот. — Ты даже не знаешь, куда ехать, — заметил Алексей. — Конверт не отдам. — Узнаю. — И что ты там будешь делать? — Разбираться. Настя хлопнула в ладоши. — Прекрасно. Один упрямый, второй ещё упрямее. Я попала в идеальную драму. — Ты в ней добровольно, — сухо сказал Николай. — Конечно, — она улыбнулась. — Я бы не пропустила это ни за что. Алексей хмыкнул. — А если это действительно какая-то секта? — спросил он, глядя на Николая. — Тогда тем более не поедешь один. — А если ловушка? — Тогда мы поедем втроём. Алексей неожиданно улыбнулся. — Ладно, — сказал он, снова глядя на лист. — Допустим, я поеду. Настя тут же оживилась. — Вот! Прогресс! — Но, — добавил он, поднимая взгляд, — если это окажется какой-то глупостью, я разворачиваюсь и ухожу. — Согласен, — кивнул Николай. — И вы не будете меня останавливать. Настя прищурилась. — Это спорный пункт. — Настя. — Ладно-ладно, — она подняла руки. — Я просто уточняю границы. Алексей перевёл взгляд на Николая. — Ты правда думаешь, что это что-то серьёзное? Он на секунду задумался. — Я думаю, что это не случайно. — Это не ответ. — Ещё какой ответ. — Ладно. Он сложил письмо и убрал его в карман. Движение получилось аккуратным и осторожным, как если бы он боялся повредить не бумагу, а что-то, что стояло за ней. — Тогда поехали, — сказал он. Настя довольно улыбнулась. — Вот это я понимаю — командная работа. — Это не командная работа, — пробормотал Николай. — Это начало приключения, — поправила она. — Это потенциальная проблема, — уточнил он. — Это роман, — добавила она с блеском в глазах. — Причём с явной романтической линией. — Настя, — одновременно сказали они. — Что? — она развела руками. — Я просто наблюдаю. Она шагнула ближе к ним, поочерёдно переводя взгляд с одного на другого. — Один не отпускает второго одного в неизвестность, второй делает вид, что его это раздражает, но не отказывается, — она наклонила голову. — Вы серьёзно думаете, что я это проигнорирую? — Да, — ответил Николай. — Нет, — ответил Алексей. Она улыбнулась. — Видите? Уже разногласия. Это тоже часть динамики. Николай покачал головой, направляясь к выходу. — Идём. Алексей последовал за ним. Настя — за ними обоими. *** Дом стоял в стороне от дороги, как человек, которого когда-то забыли позвать обратно в жизнь. Его окна были тёмными, но не пустыми — в них оставалось ощущение, что кто-то всё ещё смотрит изнутри, просто не двигается. Краска на стенах облупилась неровными слоями, обнажая старое дерево, потемневшее от времени и дождей. Крыша слегка просела, и в этом перекосе было что-то тревожно-живое. Дорога к нему была практически безлюдной. Лишь редкие машины проезжали мимо, не задерживаясь взглядом на этом месте, как интуитивно избегали его. Такси остановилось с негромким скрипом тормозов. Дверь открылась. Первым вышел Дэниель. Он огляделся, задержав взгляд на доме чуть дольше, чем хотелось бы, и невольно сжал пальцы на краю двери. — ეს გამოიყურება creepy, — сказал он, нахмурившись. (Это выглядит жутко.) Лука, сидевший рядом, тихо выдохнул, прежде чем выйти следом. Он прикрыл дверь и на секунду замер, глядя на здание так, словно пытался вспомнить что-то, что ускользало от него каждый раз, как только он приближался к разгадке. — მე უკვე ვიწყებ სინანულს, რომ აქ ჩამოვედით, — произнёс он, чуть качнув головой. (Я уже начинаю жалеть, что мы сюда приехали.) Кетеван вышла последней. Она закрыла дверь такси аккуратно, и, в отличие от них, не отводила взгляд от дома. Наоборот — в её глазах мелькнуло любопытство, даже лёгкое восхищение. — მგონი მაგარია, — сказала она, приподняв бровь. (Мне кажется, это круто.) Дэниель резко повернулся к ней. — სერიოზულად? (Серьёзно?) Она пожала плечами. — დიახ. რაღაც განსხვავებულია. (Да. В этом есть что-то необычное.) — რაღაც ცუდი, — буркнул Лука. (Что-то плохое.) Такси уже уехало, оставив их втроём перед этим странным местом. Дэниель потёр шею, привычным жестом, который выдавал его тревогу. — მე არ მომწონს, — тихо сказал он. (Мне это не нравится.) Лука не ответил. Он смотрел на дверь. И в этом взгляде было нечто большее, чем просто настороженность. Кетеван заметила это. — Лука? — тихо позвала она уже по-русски. — Ты чего? Он моргнул, словно возвращаясь. — Ничего, — коротко ответил он. — Просто странно. — Странна - это мягка сказана, — пробормотал Дэниель. И в этот момент— раздался звук подъезжающей машины. Они обернулись. Старый автомобиль остановился неподалёку. Двигатель заглох не сразу, а с характерным дрожащим затуханием. Из машины вышел Валентин. Он двигался аккуратно, но уверенно, несмотря на отсутствие кистей рук — движения его были отточены, выверены, как у человека, который давно научился жить с этим и не позволял этому замедлять себя. С другой стороны (со стороны водителя) вышел Андрей. Моложе в движениях, он сразу окинул взглядом дом, затем людей рядом с ним. — Это оно? — спросил он. — Похоже на то, — ответил Валентин, не отрывая взгляда от здания. Но уже через секунду его внимание переключилось на Луку. Он замер едва заметно, но этого было достаточно. В его взгляде промелькнуло что-то странное — узнавание без памяти, ощущение, которое не имело объяснения. Лука тоже посмотрел на него. И на мгновение между ними возникла пауза, в которой не было слов, но было напряжение. Как если бы два человека пытались вспомнить, где они уже встречались. — Ты чего, пап? — спросил Андрей, заметив эту задержку. Валентин моргнул. — Ничего. Извини. Но голос его прозвучал неуверенно. Андрей прищурился, затем перевёл взгляд на Луку. Оценил. — Это тот самый Лука? — задумчиво произнёс он. — Хм, что ж, мы действительно похожи с ним, как ты и говорил. Лука нахмурился. — Простите? Андрей усмехнулся. — Да так. Ничего. Кетеван шагнула чуть вперёд, внимательно наблюдая за этой странной сценой. — Вы знакомы? — спросила она. — Нет, — одновременно ответили Лука и Валентин. И это прозвучало быстро и синхронно. Дэниель тихо пробормотал: — საინტერესოა. (Интересно.) Лука сделал шаг ближе и, уже более уверенно, произнёс: — Здравствуйте. Валентин кивнул. — Здравствуйте. Андрей сунул руки в карманы, оглядывая их всех. — Я так понимаю, и вам письмо пришло? — сказал он. Лука на секунду замялся. Затем кивнул. — Угу. Дэниель достал из кармана свой конверт, помахал им. — Да, да, у нас тожэ эта… — он замялся, подбирая слово. — Странный бумага. Кетеван улыбнулась. — Письмо, — поправила она. — Да, письмо, — кивнул он. Андрей посмотрел на них с лёгкой усмешкой. — Значит, не одни мы такие. Валентин снова бросил взгляд на Луку. И на этот раз не сразу отвёл. — Вы врач? — вдруг спросил он. Лука удивлённо поднял брови. — Был медбрат, но уже смог сдать экзамен и поступил на врача. — Понятно, — тихо сказал Валентин. Но в его голосе не было удовлетворения. Скорее — ещё больше вопросов. Кетеван заметила это. — А вы? — спросила она. — Хирург, — ответил он. — Был, — добавил Андрей. Лука чуть наклонил голову. — Был? — сказал он, затем, заметив руки и почувствовав неловкость за столь глупый вопрос осекся. Валентин спокойно кивнул. — Да. И в этом «да» было столько веса, что никто не стал уточнять. Дэниель сказал: — მგონი ჩვენ ყველანი ცოტა broken ვართ. (Мне кажется, мы все немного сломаны.) Андрей вдруг усмехнулся. — Отличная компания собирается. Кетеван посмотрела на дом. — Думаете, там уже кто-то есть? Лука снова перевёл взгляд на дверь. — Думэю да. Валентин кивнул. — Тогда не будем тянуть. Но никто не двинулся сразу. Каждый ждал, что первый шаг сделает кто-то другой. Дэниель пробормотал: — ვინმე უნდა წავიდეს წინ… (Кто-то должен пойти первым…) Андрей посмотрел на него. — Добровольцы есть? Кетеван улыбнулась. — Конечно. И сделала шаг вперёд. Лука выдохнул. — Я с тобой. Валентин кивнул. — Мы тоже. И тогда снова звук. Мотор не такой, как у машины Валентина — этот был более резкий, чуть надсадный, казалось водитель не просто ехал, а спорил с дорогой. Андрей первым обернулся. — О, — протянул он, прищурившись. — Кажется, ещё гости. Машина появилась из-за поворота — не новая, но и не разваливающаяся, скорее из тех, что держатся не за счёт технического состояния, а благодаря упрямству владельца. Она остановилась чуть обрывисто, чем требовалось, колёса скользнули по влажной земле. Двигатель замер не сразу. Сначала дрогнул, а уже потом затих. Дверь со стороны водителя открылась. И первым вышел Виталий. Он сделал это с такой уверенностью, словно выходил не из машины, а на сцену, где уже заранее был готов к роли. Его движения были быстрыми, но не хаотичными — в них чувствовалась внутренняя система, понятная только ему самому. Он сразу оглядел дом сосвоим фирменным прищуром, который появлялся у него, когда в голове начинали складываться теории. — Интересно, — произнёс он вслух, будто разговаривал не с окружающими, а с пространством. — Архитектура, изоляция, расположение, всё указывает на намеренное удаление от социальной среды. н усмехнулся. — Уже началось. Дверь с другой стороны открылась мягче. Лариса вышла медлене спеша. Она остановилась, не закрывая дверь сразу, её взгляд скользнул по дому, задержался на окнах, и только после этого она аккуратно прикрыла машину. Ветер чуть тронул её волосы. Она глубоко вдохнула. — Здесь плотная энергия, — сказала она, не отрывая взгляда от дома. Дэниель нервно потёр шею. — Атлична, — пробормотал он. — Ещо адин челавек, каторый гаварит страние вещи. Кетеван, наоборот, заинтересованно приподняла бровь. — Мне нравится. Лука перевёл взгляд на Виталия. — Вы тоже получили письмо? Виталий, словно только сейчас заметив остальных, резко повернулся к ним. Его глаза буквально загорелись. — Конечно, — сказал он, быстро подходя ближе. — И, если моя теория верна, а она, как правило, верна, мы сейчас находимся в точке пересечения множества событий, которые— — Виталий, — мягко перебила его Лариса, подходя следом. — Дай людям хотя бы представиться. — Да, разумеется. Простите. Привычка. Андрей хмыкнул. — Уже нравится. Виталий посмотрел на него. — Вы смеётесь, но это абсолютно закономерно. Когда группа людей получает одинаковый стимул в виде— — Он всегда так? — спросил Лука у Ларисы. Лариса слегка улыбнулась. — Он просто любит объяснять, — сказала она спокойно. — Иногда столь странно — Иногда? — переспросил Андрей. Она чуть склонила голову. — На моей памяти Кетеван шагнула ближе, рассматривая их обоих. — Вы вместе? — спросила она прямо. Виталий открыл рот. Но Лариса ответила первой. — Да. — Отлично. У нас уже есть одна пара. Дэниель посмотрел на Луку. Потом быстро отвёл взгляд. — Ми тоже, — пробормотал он. — Я заметил, — усмехнулся Андрей. Лука закатил глаза. — Это обязательно было говорить? — Конечно, — невозмутимо ответил он. — Я люблю наблюдать за людьми. Виталий тут же оживился. — Наблюдение — ключевой элемент анализа! — заявил он. — Например, сейчас очевидно, что между вами всеми уже существует некая— — Мы можем не разбирать это как эксперимент? — перебил Лука. — Пока, — добавила Лариса мягко. Валентин всё это время молчал. Он стоял чуть в стороне, но его взгляд снова и снова возвращался к Луке. И это не осталось незамеченным. Андрей наклонился к нему. — Ты опять. — Что? — Смотришь. Валентин моргнул. — Извини. Но голос его снова прозвучал так, что он сам не понимал, за что именно извиняется. Лариса вдруг сделала шаг вперёд. Она смотрела на Луку. — У меня чёткое ощущение, что вас что-то связывает, — сказала она. Лука нахмурился. — Нет. — Я не уверена, — продолжила она. — Но ощущение очень сильное. Виталий тут же поднял палец. — Дежавю! Это может быть связано с— — Виталий. — Да, молчу. Дэниель нервно усмехнулся. — Атлична. Типер ещо и эта. Кетеван, наоборот, выглядела заинтересованной. — А мне нравится, — сказала она. — Чем дальше, тем интереснее. Андрей посмотрел на дом. — Ну что, — протянул он. — Теперь нас уже много, чтобы просто стоять. Валентин кивнул. — Согласен. Виталий шагнул вперёд. — С точки зрения вероятности, если все мы получили одинаковые указания— — Кто-то должен войти, — перебил его Лука. Ветер, до этого лишь осторожно касавшийся травы и лениво перебирающий сухие ветви деревьев, вдруг усилился, как если бы сама местность решила вмешаться в происходящее, и в этом новом, более настойчивом дыхании воздуха появилось нечто тревожное, направленное — оно скользнуло вдоль старого дома, пробежало по лицам стоящих людей и на мгновение заставило всех почувствовать себя не просто наблюдателями, а участниками чего-то уже начавшегося. И именно в этот момент на горизонте показался мотоцикл. Сначала он был едва различим, терялся в расстоянии, но быстро набирал силу, становился отчётливее, тяжелее, как сам звук приближался не просто физически, а с каким-то смыслом, с намерением. Дэниэль первым обернулся. — Oh, come on! — выдохнул он, и в его голосе прозвучала смесь обречённости и нервного веселья. — Of course. Why not. Let’s add motorcycles to this nightmare. Лука тоже повернул голову, прищурившись. Кетеван, стоявшая чуть позади, сложила руки на груди и сухо произнесла: — Что ж, видимо, не судьба нам зайти. Фраза прозвучала без драматизма, но в ней чувствовалась усталость человека, который уже начинает понимать, что всё только усложняется. Мотоцикл выехал на открытую площадку перед домом и остановился, подняв лёгкое облако пыли. Лев сидел за рулём. Его фигура казалась ещё более массивной на фоне мотоцикла — чёрная кожаная куртка, тёмные длинные волосы, тяжёлый взгляд, который сразу же, без всякого стеснения, прошёлся по каждому из присутствующих, оценивая, запоминая, отмечая. В нём не было растерянности, не было сомнений — только привычная жёсткость человека, который не привык задавать лишние вопросы, а привык действовать. Позади него сидела Татьяна. Она держалась за него, достаточно, чтобы в этом жесте читалась не просто необходимость удержаться, а нечто большее — доверие, привычка, возможно, даже зависимость. И между ними, прижатый к спине Льва и груди Татьяны, сидел кот — спокойный, удивительно невозмутимый, будто вся эта сцена не имела к нему никакого отношения. Двигатель заглох. Лев провёл рукой по волосам и, без спешки, слез с мотоцикла. Его движения были уверенными, но в этой внешней расслабленности ощущалась скрытая готовность — как у хищника, который в любой момент может сорваться. Татьяна аккуратно слезала следом. Она сначала освободила одну руку, придержала кота, затем мягко спустилась на землю, и только после этого отпустила Льва. На мгновение она задержалась, словно проверяя, не исчезнет ли он, если перестать его касаться. И когда она подняла взгляд, Лариса замерла. Это произошло незаметно для остальных, но явно для неё самой. Внутри что-то дрогнуло. Острое, тянущее, болезненно-тёплое, перед ней стоял человек, которого она должна знать, которого она когда-то очень хорошо знала. Но имя, события, всё — исчезло, оставив после себя лишь пустоту и странную тоску. Татьяна, в свою очередь, тоже посмотрела на неё. И в её взгляде мелькнуло то же самое. — Мы знакомы? — спросила она, сама не понимая, почему задаёт этот вопрос. Лариса чуть приоткрыла рот, собираясь ответить, но остановилась. — Я не знаю, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала растерянность. — Но ощущение, что да. Дэниэль переводил взгляд с одной на другую. — Great, — пробормотал он. — Now people start recognizing each other without remembering anything. This is fine. Totally fine. Виталий тем временем сделал шаг вперёд, внимательно наблюдая за происходящим, и, чуть наклонив голову, произнёс: — Нас становится всё больше. — Даже не знаю, хорошо ли это, — отозвался Лука, не отрывая взгляда от Льва. Лев хмыкнул. — Если вы надеялись на милую встречу с чаем и печеньем, можете сразу разъезжаться, — сказал он спокойно, но с той самой жёсткой интонацией, в которой не было ни шутки, ни желания сгладить углы. — Потому что выглядит это всё как сборище людей, которых кто-то очень хочет запереть в одном месте. — Thank you, captain obvious, — буркнул Дэниэль. Татьяна слегка нахмурилась, переводя взгляд с одного на другого. — Нам тоже пришло письмо, — сказала она. — То же самое. Про руки. Она на секунду замолчала, а затем добавила: — И про то, что мы должны вспомнить. Андрей фыркнул. — Звучит как попытка внедрить в секту, не думаете? — Или рассказать нам то, о чём мы все хотим узнать, — поправил его Виталий, уже явно воодушевлённый происходящим. — Всё зависит от точки зрения. — Или от того, выживем ли мы, — сухо заметила Кетеван. В этот момент раздался ещё один звук. На этот раз — не мотор. Лёгкое хлопанье крыльев. Все одновременно повернули головы. И увидели его. Сергей шёл по дороге к дому, неторопливо, чуть прихрамывая на костыле, и на его плече сидел голубь. Самый обычный. Сергей остановился в нескольких метрах от группы, оглядел всех, затем вздохнул. — Ну что, — сказал он, — я смотрю, цирк уже в сборе. Голубь чуть пошевелился, устроился удобнее. Виталий прищурился, изучая эту картину, и с лёгкой усмешкой произнёс: — Не знал, что к нам присоединится ещё и пират. Сергей повернул голову в его сторону и, совершенно беззлобно, но с идеально выверенной интонацией, ответил: — Ой, блять, не несите херни. Он сам от меня не отстаёт. — Конечно, — кивнул Виталий с серьёзным видом. — Классическая ситуация каждого человека. — Ещё скажи, что он мой фамильяр, — фыркнул Сергей. — Я как раз собирался. Дэниэль закрыл лицо рукой. — I cannot do this. I literally cannot. Лука, несмотря на напряжение, усмехнулся. А Татьяна снова посмотрела на Ларису. И это странное, неуловимое чувство не исчезло. Сергей встал чуть поодаль, опираясь на свою здоровую ногу, и лениво почесал шею — движение было небрежным, но в нём чувствовалась усталость человека, которому уже надоело удивляться происходящему, хотя происходящее всё ещё находило способы удивлять. Голубь на его плече переступил лапками, курлыкнул и, не испытывая ни малейшего стеснения, оглядел присутствующих с таким видом, могмогло возникнуть ощущение, что он был организатором встречи. Виталий, который до этого внимательно наблюдал за птицей, подался вперёд, прищурился, затем, с заметным удовольствием в голосе произнёс: — Но прислать конверт через голубя, признаю, весьма креативно. Сергей хмыкнул, усмехнулся краем губ и развёл руками. — Да я сам охренел! — сказал он с живым раздражением, в котором, однако, проскальзывало и нечто комичное. — Называется, я захотел позавтракать! Итак яичница сгорела, тут и голубь об окно как ебанулся! — Прямо в окно? — уточнил Андрей, явно заинтересовавшись. — Со всей дури, — кивнул Сергей. — Я сначала подумал, что это мне конец пришёл. Потом смотрю — перья, крылья… ну, думаю, ладно, хотя бы не пуля. Голубь, словно услышав обсуждение, недовольно дернул головой. — Не обижайся, — добавил Сергей, бросив на него взгляд. — Ты, конечно, красавчик, но появление у тебя было максимально идиотское. — Он просто хотел эффектно появиться, — невозмутимо вставил Виталий. — Любой уважающий себя посланник должен произвести впечатление. — Посланник чего? — мрачно поинтересовался Лука. — Вот это как раз самый интересный вопрос, — с живостью ответил Виталий. Лев, который до этого молча наблюдал за происходящим, опёрся рукой на сиденье мотоцикла и коротко бросил: — Нам вообще кот притащил. Все взгляды почти одновременно переместились к нему. Кот, всё ещё находившийся рядом с Татьяной, лениво сел, обвил хвостом лапы и уставился на людей. — Точнее, — мягко поправила Татьяна, слегка наклонив голову, — конверт был прикреплён к ошейнику. Она говорила спокойно, но в её голосе звучала тонкая нота недоумения. — То есть, — начал Андрей, — вам кот принёс письмо. — Да. — С ошейником. — Да. — И вы такие: “О, отлично, поедем”? Лев посмотрел на него с лёгким прищуром. — Мы такие: “О, кто-то очень хочет, чтобы мы сюда приехали”. — Разница, конечно, колоссальная, — пробормотал Андрей. Дэниэль провёл рукой по лицу, и сдавленно выдохнул: — God, this is crazy! Он обернулся к Луке, почти с отчаянием в глазах. — Скажи мние, что эта всо не праисходит на самам деле. Лука пожал плечами. — Даже если это сон, то он подозрительно детализированный, не думаешь, Дэнни? — Great, — простонал Дэниэль. — Значет, мы реальна стаим возле какога-то haunted house, абсуждаем почтавые услуги животных и ждём, кагда начнёця что-та ещо хуже. — Уже началось, — заметила Кетеван. Виталий тем временем, не теряя своей воодушевлённости, сделал шаг вперёд, словно выходя на воображаемую сцену. — Как-то скучно, — произнёс он с лёгкой театральной интонацией. — Нам просто его передали, когда мы были в гримёрке. Он развёл руками, признавая, что их способ получения письма проигрывает в зрелищности. — Да, — кивнула Лариса, и в её голосе прозвучала мягкая, тёплая улыбка. — Никаких голубей, никаких котов, просто человек, который постучал, зашёл и сказал: “Это вам”. Она на секунду замолчала, и её взгляд стал чуть более сосредоточенным. — Хотя… — Хотя? — сразу подхватил Виталий. — Было ощущение, — медленно продолжила она, — что он не совсем понимал, зачем это делает. — В каком смысле? — спросил Валентин. Лариса нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Как будто его направили. Он выглядел растерянным. И когда я взяла конверт, — она слегка сжала пальцы, снова ощущая тот момент, — у меня на секунду закружилась голова. — И? — спросил Лука. — И больше ничего, — ответила она. — Но ощущение было неприятное. Виталий задумчиво кивнул. — Интересно, значит, у нас есть разные способы доставки, но один и тот же результат. — Поздравляю, — сказал Сергей. — Ты только что изобрёл почту. — Нет, — с лёгкой усмешкой возразил Виталий, — я пытаюсь понять систему. — А я пытаюсь понять, зачем я сюда приехал, — буркнул Сергей. — Потому что тебе сказали, что нужно взяться за руки, — напомнил Лука. Сергей скривился. — Вот именно. Самая дебильная часть всей этой истории. — Может, не такая уж и дебильная, — тихо произнесла Татьяна. Все посмотрели на неё. Она стояла, слегка сжав пальцы, и в её взгляде было что-то очень серьёзное тревожное. — Если это правда, если мы что-то забыли… — она запнулась, словно слова давались ей с трудом, — то, возможно, это единственный способ вспомнить. Лев бросил на неё короткий взгляд. — Ты веришь в это? Она не сразу ответила. — Я не знаю, — призналась она. — Но мне кажется, что если мы не попробуем, мы так и останемся с этим ощущением, что чего-то не хватает. Лариса вдохнула и снова посмотрела на Татьяну. — Я согласна, — мягко сказала Лариса. — С чем? — спросил Андрей. — С тем, что нам нужно попробовать. Виталий хлопнул в ладони радостно. — Вот! Наконец-то конструктив! — Я бы не называл это конструктивом, — пробормотал Лука. — А как бы ты это назвал? — Началом проблем. Сергей хмыкнул. — Проблемы начались, когда голубь решил, что я его друг. — Он просто твой попугай, пират, — снова вставил Виталий. — Да заткнись ты уже со своими пиратами, — беззлобно отмахнулся Сергей. Голубь тем временем расправил крылья, но не улетел, а лишь устроился удобнее, окончательно закрепив за собой место на плече. — Отлично, — вздохнул Сергей. — Теперь он ещё и жить тут будет. — Может, он часть системы, — задумчиво произнёс Виталий. — Если он часть системы, — сказал Сергей, — то система очень странная. — Мы это уже поняли, — добавила Кетеван. Лука сделал шаг вперёд и, оглянувшись на остальных, произнёс: — Я так понимаю, нам не стоит торопиться заходить. В палате были ещё ребята. Андрей поднял бровь. — Отлично. Значит, мы не только приехали в странное место по письму без подписи, но ещё и будем стоять и ждать остальных участников, чего бы это ни было. Дэниэль нервно усмехнулся, снова коснувшись своей шеи. — I hope we won't have to wait long for them. В его голосе прозвучала детская надежда, смешанная с тревогой — он явно не хотел затягивать этот момент, но и двигаться дальше без понимания происходящего тоже не решался. Валентин, до этого внимательно наблюдавший за дорогой, покачал головой. — Сомневаюсь, — сказал он. И словно в ответ на его слова, издалека донёсся новый звук. Шум двигателя машины, уверенный, ровный, без надрыва. Но в контексте происходящего даже этот обычный звук воспринимался как нечто значимое. Все снова обернулись. Автомобиль появился на дороге и направился прямо к дому, не сбавляя скорости до самого последнего момента. Машина остановилась чуть в стороне, аккуратно, без лишней пыли, явно водитель был человеком, который привык контролировать ситуацию до мелочей. За рулём сидел Николай. Он выглядел собранным, даже жёстким — в его лице читалась усталость, но не та, что ломает, а та, что делает человека более внимательным, более осторожным. Его взгляд сразу же пробежался по группе, задержался на каждом, словно он пытался сопоставить увиденное с чем-то, что давно крутилось у него в голове. Рядом с ним сидел Алексей. Он выглядел менее напряжённым, но это было обманчиво — в его глазах скользила настороженность, а губы чуть поджаты, как у человека, который готов в любой момент отпустить язвительную реплику, чтобы скрыть собственное беспокойство. Настя же, заинтригованная происходящим, разглядывала каждого, сидя на заднем сиденьи. Двери машины открылись почти одновременно. Николай вышел первым. Он закрыл дверь, не хлопая, затем выпрямился и сделал несколько шагов вперёд, не спеша приближаться к остальным, давая себе время оценить обстановку. Алексей выбрался следом, потянулся, как только что проснулся, и огляделся. И вот тут его лицо изменилось. Он прищурился. Потом наклонил голову. И наконец, не выдержав, выдал: — Ну здрасте, ёпт. Фраза прозвучала так естественно, что на секунду даже напряжение отступило, уступив место лёгкому, нелепому ощущению нормальности. — У него что, голубь на плече? — продолжил Алексей, указывая на Сергея. — Я вроде в машине травку не курил. Сергей повернул голову в его сторону. — Я тоже, — ответил он. — Но, как видишь, жизнь решила, что мне этого не хватало. Голубь, подтверждая свою значимость, курлыкнул. Алексей сделал шаг ближе, не отрывая взгляда от птицы. — Он настоящий? — Нет, блин, голограмма, — отозвался Сергей. — Конечно настоящий. — Просто, — Алексей развёл руками, — я многое видел, но чтобы человек пришёл на встречу с голубем… — Это не я пришёл с голубем, — перебил Сергей. — Это голубь пришёл со мной. — Разница тонкая, но важная, — вставил Виталий с серьёзным видом. Николай тем временем подошёл ближе. Его взгляд остановился на Луке, затем на Дэниэле, потом на Ларисе, и в этом взгляде мелькнуло что-то сложное — не узнавание, но и не полное отсутствие связи. — Значит, мы все получили письма, — сказал он, не задавая вопроса, а констатируя факт. — Похоже на то, — кивнул Лука. — И все решили приехать, — добавил Николай. — Ну, знаешь, — усмехнулся Алексей, — когда тебе приходит конверт с фразой «нужно взяться за руки, чтобы вспомнить», вариантов не так уж много. — Можно было не приезжать, — заметила Кетеван. — Можно, — согласился Алексей. — Но тогда я бы сейчас сидел дома и думал, какого чёрта это было. — А сейчас ты стоишь здесь и думаешь то же самое, — сказал Андрей. — Да, — кивнул Алексей. — Но теперь у меня хотя бы есть компания. Лев скрестил руки на груди, наблюдая за новоприбывшими. — Вы тоже из больницы? — спросил он. Николай коротко кивнул. — Да. — И тоже ничего не помните? — добавила Татьяна. Николай на секунду замолчал. — Не совсем, — ответил он. Это слово повисло в воздухе. — В смысле? — сразу оживился Виталий. Николай посмотрел на дом. — Есть ощущение, что я что-то должен вспомнить. Что-то важное. Алексей хмыкнул. — У меня ощущение, что нас всех сюда кто-то очень грамотно заманил. — Возможно, — сказала Лариса. Она всё ещё время от времени поглядывала на Татьяну, и это странное, не до конца оформленное чувство продолжало жить внутри неё, не давая покоя. — В любом случае, — продолжил Николай, — раз уж мы все здесь… Николай неспел договорить, како послышался визг тормозов где-то далеко. Потом — рев двигателя, громкий, неуверенный, с перебоями, как у человека, который давит на педали не по логике, а по вдохновению. И затем — машина. Она вылетела из-за поворота с такой скоростью, что казалось, водитель либо торопится спасти мир, либо совершенно не понимает, как именно работает транспорт. — О, нет… — протянула Настя, прикрывая глаза ладонью. — Только не это. Дэниэль буквально подался вперёд, вглядываясь. — What are they doing?! — выдохнул он, и в его голосе было всё — и ужас, и искреннее непонимание, и отчаянная надежда, что это сейчас каким-то образом само исправится. Машина неслась прямо к дому. И прямо к ним. За рулём сидел Тимофей. Он держался за руль с таким видом, это было не средство управления, а предмет, который может в любой момент укусить. Его глаза были широко раскрыты, а на лице — та самая странная, неуместная, нервная улыбка, что появлялась у него всякий раз, когда ситуация становилась критической. — Кажется, доезжаем! — радостно объявил он, как человек, завершивший удачное путешествие, а не находящийся в процессе потенциальной катастрофы. Рядом с ним сидела Тамара. Её пальцы впились в сиденье, плечи напряжены, а взгляд прикован к дороге. . — Т-т-ты же-е с-с-сказа-ал, чт-то ум-м-меешь во-одить! И у т-т-тебя е-ест-ть п-р-рава! — слова вырывались из неё с трудом, ломаясь, запинаясь, но отчаяние в них звучало абсолютно ясно. — Насчёт наличия прав я приврал, Томочка, хи-хи, — ласково ответил Тимофей, не сводя глаз с дороги и при этом, кажется, абсолютно не осознавая масштаба проблемы. — Ч-Ч… — Тамара зажмурилась, словно пыталась остановить происходящее усилием воли. — Сказал же, не надо было верить этому идиоту! — раздался голос с заднего сиденья. Влад сидел там, чуть откинувшись, с привычным спокойствием, он уже давно принял, что мир вокруг может быть нелогичным, несправедливым и местами откровенно абсурдным. Его лицо оставалось невозмутимым, хотя в голосе звучала усталая раздражённость. — А как вы планировали сюда приехать? — поинтересовался Тимофей, на секунду оторвав взгляд от дороги, что только ухудшило ситуацию. — Угонять машину у священника было не обязательно! — сухо заметил Влад. — Не думаю, что он будет злиться! — с лёгкостью ответил Тимофей. — С-смо-отри за-а до-оро-огой! — закричала Тамара. Снаружи всё происходило быстро. Машина приближалась. Лев не стал тратить время на обсуждения. Он шагнул к Татьяне, аккуратно, но уверенно взял её за плечи и мягко, но настойчиво отвёл в сторону. — Лучше отойдите, — сказал он, уже оценивая траекторию движения. — Мать вашу, блять! — выдохнул Сергей, не отрывая взгляда от машины. — Он сейчас врежется! Кетеван мгновенно среагировала. Она схватила Дэниэля за руку и буквально потянула его назад. — Двигайся! — резко бросила она. — I am moving, I am moving! — ответил он, спотыкаясь, но всё же отступая. Лука и Николай тоже отошли в сторону, инстинктивно освобождая пространство. А Виталий остался стоять чуть впереди всех, с выражением научного интереса, будто наблюдал за редким явлением. — Это крайне показательно, — пробормотал он, не двигаясь. — Ты с ума сошёл?! — рявкнул Андрей, дёрнув его за рукав и утаскивая назад. В этот момент Тимофей наконец понял, что что-то идёт не так. — Так, — сказал он, и улыбка на его лице стала чуть менее уверенной. — Сейчас будет небольшой финальный аккорд. Он вцепился в руль сильнее. Нога метнулась к педалям. Сначала — газ. Машина дёрнулась вперёд. — Не ту! — крикнула Тамара. — Я понял! Я понял! — отозвался он, и в голосе впервые зазвучала настоящая паника. Наконец нашёл тормоз. Колёса заскрипели, машина повела в сторону, её слегка занесло, и на секунду показалось, что она всё-таки потеряет управление. Но она остановилась. Плавно или нет, совершенно не имело значение. В нескольких метрах от людей. Тимофей замер, вцепившись в руль, его плечи были напряжены, дыхание сбилось. Он медленно выдохнул. И, не убирая своей странной, похожую на детскую улыбки, произнёс: — Ну вот. Я же говорил, что доедем. Влад откинулся на спинку сиденья. — Удивительно, — сказал он. — Мы всё ещё живы. Дверь машины открылась. Тимофей выбрался наружу первым. Он вышел с той же странной смесью уверенности и хаотичности в движениях, оглядел всех, затем широко улыбнулся, словно встретил старых друзей. — Всем привет! — сказал он с лёгкостью, казалась абсурдной после увиденного. Сергей провёл рукой по лицу. — Я сейчас либо проснусь, либо начну пить. — Можно и то, и другое, — предложил Алексей. Тамара вышла следом. Её ноги, казалось, ещё не до конца доверяли земле, она сделала шаг, затем второй, и остановилась, словно проверяя, не поедет ли всё снова. — Я-я… — она попыталась что-то сказать, но только выдохнула и закрыла лицо руками. Лев мельком взглянул на неё, затем перевёл взгляд на Тимофея. — Ты понимаешь, что чуть не угробил всех? — спокойно спросил он. — Понимаю, — кивнул Тимофей. — Но не угробил же. — Это не аргумент. — Для меня — вполне. Влад выбрался последним. Он вышел уверенно, несмотря на отсутствие зрения, и остановился, слегка повернув голову в сторону голосов. — Мы приехали? — спросил он. — К сожалению, да, — ответил Алексей. Сергей посмотрел на Тимофея и покачал головой. — Ты, — начал он, но замолчал, не найдя подходящих слов. — Я даже не знаю, что сказать. — Скажи «молодец», — предложил Тимофей. — Нет. — Жаль. Виталий, который всё это время наблюдал за сценой с неподдельным интересом, подошёл ближе, поправляя очки. — Это было впечатляюще, — сказал он, с интонацией, что могла означать как восхищение, так и научное недоумение. — Я бы даже сказал, демонстрация нестандартного подхода к управлению транспортным средством. — Спасибо! — радостно отозвался Тимофей. — Это не комплимент, — уточнил Виталий. — Всё равно спасибо! Лука устало вздохнул — Я начинаю думать, что голубь — это ещё не самое странное, что могло случиться сегодня. — О, не переживай, — сказал Алексей, ухмыляясь. — День только начинается. Лариса стояла чуть в стороне, смотря на вновь прибывших. И на мгновение её взгляд задержался на Тамаре. Что-то внутри снова откликнулось. Как отголосок далёкого звука, который невозможно разобрать, но невозможно и игнорировать. Собравшись наконец в полном составе, они на какое-то время замерли перед домом, невидимая черта пролегала между тем, что уже произошло, и тем, что только начиналось. Теперь здесь были все — разные, чужие друг другу люди, объединённые единственным, странным, нелепым обстоятельством: письмом без подписи и ощущением, что у каждого из них украли нечто важное. Кто-то стоял, скрестив руки, другой беспокойно переминался с ноги на ногу, третий смотрел на дом с таким вниманием, словно пытался силой взгляда вытянуть из него ответы. И всё же никто не решался сделать первый шаг. Пока Виталий не выдохнул, чуть подался вперёд и произнёс: — Что ж, теперь точно можем зайти. — Точно можем, — повторил Сергей, хмыкнув. — Звучит обнадёживающе. Особенно если учесть, что мы понятия не имеем, куда именно идём. — В дом, — спокойно ответил Виталий. — Спасибо, без тебя бы не догадался. — Всегда пожалуйста. Лев первым сдвинулся с места. Он не стал спорить, не стал уточнять — просто пошёл к двери, и в этом движении было нечто вызывающее, как если бы он заранее принимал любой возможный исход. Татьяна на секунду задержалась, бросив короткий взгляд на Ларису, затем шагнула следом. Лариса ответила тем же — взглядом, в котором промелькнуло странное, болезненно-тёплое, и пошла за ними. Остальные потянулись следом. Дверь оказалась не заперта. Лев толкнул её ладонью. Скрип глухой, протяжный, казалось дом не хотел впускать их, но и не мог удержать. Внутри было темно. Не полностью — свет с улицы всё ещё проникал через окна, но его было недостаточно, чтобы рассеять ощущение запустения. Первое, что бросалось в глаза — пыль. Она лежала везде: на полу, на мебели, на подоконниках, словно здесь давно никто не жил. Но это было не самым странным. Стены. Они были покрыты газетами. Не аккуратно развешанными. А хаотично прикреплёнными, налепленными, местами рваными, налезающими друг на друга, создавая ощущение, что кто-то в спешке пытался зафиксировать информацию, не заботясь ни о порядке, ни о внешнем виде. — Это, — тихо начал Лука, заходя внутрь. — Уже не нравится, — закончил за него Андрей. Сергей прошёл вперёд, оглядываясь, и его взгляд остановился на одном из листов. Он подошёл ближе, провёл пальцами по бумаге и наклонился, вчитываясь. Выражение его лица изменилось. — Охренеть, блять, — выдохнул он, не отрывая взгляда. — Да за нами тут конкретная слежка! — Что там? — сразу спросил Николай, подходя ближе. Сергей молча отступил в сторону, давая ему место. Николай вчитался. И его лицо стало жёстче. — Причём тщательно, — сказал он. Алексей подошёл следом, заглянул через его плечо. — Ну вот ты как раз мент, — протянул он. — Какие предположения? Николай не ответил сразу, а продолжал читать. Заголовок. Дата. Описание. — «На проезжей дороге были найдены несколько человек…» — произнёс он, медленно, каждое слово требовало отдельного осмысления. — «Предположительно, пострадавшие в результате автомобильной аварии. Все доставлены в больницу в бессознательном состоянии.» — Это про вас, — сказала Кетеван. — Очевидно, — кивнул Виталий, уже внимательно разглядывая другие газеты. — Смотрите, — сказал Николай, указывая на газеты. — Здесь не одна статья. Их десятки. И все — про одно и то же. — Аварии? — уточнил Лука. — Люди, найденные на дороге, — поправил Николай. — Формулировка везде примерно одинаковая. — Это может быть совпадением, — неуверенно сказал Андрей. — Нет, — покачал головой Валентин. — системно. Виталий уже перемещался вдоль стены, как человек, нашедший для себя идеальную среду. — Интересно, — пробормотал он. — Кто-то изучал это намеренно! — Ты можешь говорить нормальными словами? — перебил его Сергей. Лариса подошла ближе. Её взгляд скользил по газетам, но она не читала их так, как остальные. И чем дольше она стояла, тем сильнее становилось это ощущение. — Здесь, — сказала она. — Что? — спросила Татьяна, стоявшая рядом. Лариса провела рукой по одному из листов. — Здесь не просто информация. — А что ещё? — нахмурился Алексей. Она на секунду закрыла глаза. — Намерение. Все замолчали. — Кто-то очень хотел, чтобы мы это увидели, — продолжила она. — Ну да, — кивнул Сергей. — И у него явно было время и желание оформить это всё как выставку. — Это не просто оформление, — возразил Виталий. — Это структура. — Это психоз, — отрезал Сергей. — Иногда это одно и то же, — пожал плечами Виталий. Тимофей тем временем подошёл к одной из газет, наклонился чуть ли не вплотную, затем улыбнулся. — А знаете, что самое интересное? — Даже боюсь спрашивать, — пробормотал Лука. — Мы же не помним саму аварию, — сказал Тимофей. — А этот человек явно знает побольше нас. Влад, стоявший чуть в стороне, тихо усмехнулся. — Или больной на голову, как ты. — Или больной на голову, как я, — легко согласился Тимофей. Тамара осторожно подошла ближе, всё ещё напряжённая после поездки. Она посмотрела на газеты, затем перевела взгляд на остальных. — М-м-мы, — начала она, но замолчала. — Что? — мягко спросила Лариса. Тамара сглотнула. — М-м-мы все б-были в о-одной а-а-аварии? Вопрос повис в воздухе. Николай выдохнул. — Похоже на то. — Но мы не знаем, как, — добавил Валентин. — И почему, — сказал Лука. — И что было до, — добавила Татьяна. — Кроме того, что мы ехали по своим делам. А потом всё оборвалось. Лариса посмотрела вглубь дома, где коридор уходил дальше, в темноту. И сказала: — Это ещё не всё. Сергей усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Да я уже понял, что это только начало. Коридор тянулся вглубь дома узкой, сжатой тенью, и каждый шаг по его скрипучему полу отзывался глухим эхом. Стены, местами ободранные, местами всё ещё скрытые под слоями пожелтевших газет, провожали их взглядами — если бы у бумаги могли быть глаза. Никто не спешил. Даже Лев, который обычно не терпел промедлений, двигался медленнее, чем следовало бы, и он, сам того не признавая, чувствовал: за следующим поворотом их ждёт не просто очередная комната. Лариса шла бесшумно, её пальцы иногда едва касались стены, как если бы она пыталась уловить остатки чего-то невидимого. Татьяна держалась рядом, и между ними. Сергей шёл, опираясь на костыль, слегка постукивая им по полу — звук был ритмичным, раздражающим, но в этом ритме чувствовалась попытка удержать контроль, не дать происходящему окончательно выскользнуть из рук. — Если там сейчас окажется алтарь, — пробормотал он, — я просто развернусь и уйду. — Ты не уйдёшь, — тихо сказал Лука. — Почему? — Потому что ты уже зашёл. Сергей хмыкнул, но ничего не ответил. Они дошли до двери. Она была приоткрыта. Лев толкнул её первым. Дверь тихо отозвалась, открываясь шире и они вошли. Комната оказалась просторнее, чем ожидалось. В центре стояли стулья. Расставленные в круг. Не идеально ровный, но достаточно точный, чтобы сразу стало ясно — это не случайно, а намеренно. Сергей остановился первым. Посмотрел, поднял костыль и указал им в сторону круга. — Фильм ужасов, блять, — сказал он. Алексей тихо присвистнул. — Да не, это уже не фильм, это какой-то социальный эксперимент. — Или терапия, — задумчиво добавил Виталий, подходя ближе и внимательно рассматривая расположение стульев. — Групповая динамика, восстановление памяти через коллективное взаимодействие. — Ты сейчас серьёзно? — перебил его Лев. — Абсолютно. — Мы в заброшенном доме, окружены газетами про аварии, и перед нами круг стульев, а ты называешь это терапией? — В некоторых случаях терапия начинается именно так. — Спасибо, обнадёжил. Тамара осторожно подошла ближе, её взгляд метался от одного стула к другому. — Э-это, — она сглотнула, — м-мы до-олжны с-сест-ть? — А ты хочешь стоять? — спросил Влад. — Я х-хочу у-уйти, — ответила она. — Поздно, — сказал он. Кетеван осталась у входа, наблюдая. Она не делала шагов вперёд, но и не отступала. Андрей стоял рядом с ней, скрестив руки. — Это всё начинает выглядеть как очень плохая идея, — пробормотал он. — Оно изначально так выглядело, — ответила она. — Справедливо. Лука прошёл внутрь круга, остановился, оглядел стулья, затем посмотрел на остальных. — Если это действительно связано с памятью, — начал он. — То это максимально тупой способ её вернуть, — перебил Сергей. — Ты предлагаешь альтернативу? Сергей задумался. — Нет. — Тогда, может, стоит попробовать? — Может. Никто не сел. В воздухе повисло напряжение, не дающее сделать следующий шаг. И именно в этот момент… Сзади раздался голос. Тихий, до ужаса спокойный. И в этом спокойствии было что-то, что заставило всех одновременно замереть. — Я рад, что вы пришли. Они обернулись синхронно. И увидели его. Евгений стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, словно находился здесь уже давно и просто ждал, когда они наконец появятся. Его внешний вид отличался — глаза, больше не имеющие того странного, нечеловеческого оттенка, теперь были обычными… почти. Чёрными. Глубокими. И в них читалось много — понимание, усталость, и что-то ещё болезненное. Он смотрел на них так, как смотрят на тех, кого давно знают. Даже если те этого не помнят. Лев сделал шаг вперёд. — Ты кто, мать твою? — сказал он без лишних предисловий. Евгений слегка наклонил голову. — Вас мучают кошмары? — Отвечай на вопросы, а не говори загадками! — вмешался Николай, его голос стал жёстким и командным. Евгений не дрогнул. — Постойте, — сказал он мягче. — Я лишь хочу помочь вам всё вспомнить. Татьяна нахмурилась, переводя взгляд с него на остальных. — Может он действительно хочет помочь, — И как он нам поможет? — тут же отрезал Николай. — Это просто какой-то сектант, что хочет нас заманить за счёт событий с нашей аварией! Евгений чуть вздохнул. — Лес, — произнёс он. — Чувство, что вы забыли нечто важное. Глядя друг на друга, вам не кажется, что вы были знакомы когда-то? Виталий напрягся. Он попал точно в точку. Сергей усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. — Да, было, — сказал он. — Каждый ебаный день. Но как ты собрался нам помочь? И откуда нам знать, что ты не обманщик какой-то. И в этот момент голубь, что всё это время сидел на плече Сергея, вдруг расправил крылья. Поднялся в воздух, перелетел прямо к Евгению и сел ему на плечо. — Это твои проделки были? — спросил Сергей, прищурившись. Евгений слегка покосился на птицу. — Я отправил конверты, — сказал он. Лука сделал шаг вперёд. — Как тебя зовут? Евгений посмотрел на него. — Вы узнаете всё, — ответил он. — Просто нужно взяться за руки. Все вместе. Он перевёл взгляд на Кетеван и Андрея. — Кроме вас. Андрей тут же нахмурился. — Издеваешься? У моего отца нет кистей рук! — сказал он, указывая на Валентина. В комнате стало тихо. На секунду. Алексей пожал плечами. — У него культяпы, чувак, — сказал он. — Всё не так плохо. Валентин бросил на него короткий взгляд. — Спасибо за уточнение. — Всегда пожалуйста. Евгений сделал шаг вперёд. — Этого достаточно, — спокойно сказал он. — Контакт важен, не форма. Он посмотрел на них всех по очереди. — Если вы хотите вспомнить, — добавил он тихо, — другого способа нет. Слова Евгения зависли в воздухе, их нельзя было просто услышать и проигнорировать — они требовали ответа, действия, выбора. И именно это делало всё происходящее особенно тяжёлым: никто из них не знал, что именно произойдёт, но каждый чувствовал — обратной дороги уже не будет. Сергей шумно выдохнул, покосился на остальных. — Ну что, — протянул он, с привычной грубоватой интонацией, за которой, однако, теперь отчётливо слышалась тревога. — Будем играть в «держимся за ручки и вспоминаем прошлую жизнь», да? — У тебя есть идея получше? — спокойно спросил Николай. Сергей на секунду задумался. — Есть. Уйти. — Ты не уйдёшь, — сказал Лука. Сергей посмотрел на него. — Да, не уйду. Лев молча прошёл к одному из стульев и сел. Это было сделано без лишних слов, демонстрации, но именно этот шаг стал тем самым толчком, которого не хватало остальным. Татьяна села рядом. — Если это сработает, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно, — то назад дороги уже не будет. — Её и так нет, — отозвался Виталий, занимая место с противоположной стороны круга. — Мы просто пока делаем вид, что есть. — Обнадёжил, — пробормотал Алексей, но всё же сел. Один за другим они начали занимать места. Лука сел рядом с Дэниэлем. Тот опустился на стул с явной неохотой, всё ещё напряжённый, но не отпуская Луку взглядом. — If we die, — сказал он, наклоняясь ближе, — I blame you. — Если мы умрём, тебе уже будет всё равно, — спокойно ответил Лука. — That is not comforting. — Я и не пытался. Тимофей сел рядом с Тамарой. Он всё ещё улыбался, но теперь эта улыбка стала чуть менее уверенной, даже натянутой. — Ну, — сказал он, — если что, я умею делать искусственное дыхание. — Н-не на-адо, — прошептала Тамара, сжимая пальцы на коленях. — Ладно, тогда просто буду морально поддерживать. Влад занял место рядом, слегка повернув голову в сторону голосов. — Главное, чтобы ты не начал поддерживать активно, — заметил он. — Не обещаю, слепыш, — беззаботно ответил Тимофей. — Очень смешно, — сказал Влад. Лариса села рядом с Виталием. Она бросила на него короткий взгляд. — Ты не боишься? Он задумался. — Боюсь, — честно ответил он. — Но любопытство сильнее. Она кивнула. — У меня наоборот. Валентин сел аккуратно, его движения были выверенными, осторожными. Николай занял место рядом, продолжая наблюдать за всем происходящим с той самой внутренней настороженностью, которая не позволяла ему расслабиться ни на секунду. Настя села, закинув ногу на ногу, но пальцы её были сжаты. Сергей сел последним. Он тяжело опустился на стул, поставил костыль рядом и оглядел всех. — Ну что, — сказал он. — Клуб по интересам собрался. Кетеван и Андрей остались стоять. Рядом с Евгением. Кетеван скрестила руки, не отрывая от него взгляда. — Клянусь, если с моим братом и его парнем что-то случится, я тебя прибью, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась настоящая угроза. — Хорошо, — ответил Евгений. Она на секунду растерялась. — Хорошо? — переспросил Андрей, приподняв бровь. — Ты чертовски мутный тип. Евгений не ответил. Он просто смотрел на тех, кто сидел в круге. — Возьмитесь за руки, Сергей первым протянул руку. Слева — к Алексею. Тот закатил глаза, но руку взял. — Если ты начнёшь петь, я тебя ударю, — буркнул он. — Обязательно, — ответил Сергей. С другой стороны Сергей протянул руку к Тамаре. Она на секунду замерла, затем осторожно вложила свою ладонь в его. Тимофей тут же крепко схватил её вторую руку. — Я здесь, — сказал он. — Я з-знаю. Дальше цепочка замкнулась. Влад — Настя — Лев. Татьяна вложила свою руку в ладонь Льва и на секунду они замерли. Тот взгляд самый. Который уже появлялся раньше. Николай взял руку Татьяны. Лариса — Николая. Виталий — Ларисы. Валентин — Виталия. Дэниэль — Валентина. Лука — Дэниэля. И круг замкнулся. Они сидели так. Ничего не происходило. Сергей нахмурился. — Чёт херня какая-то, не рабо— Он не договорил. По ощущениям казалось, что мир треснул. Сначала — давление. Как будто что-то сжимало сознание изнутри. Потом — яркие образы. Лес. Тёмный. Бесконечный. Шорохи. Чьи-то шаги. Голоса. Крики. Люди. Их лица. Искажённые страхом. Кровь. Смерть. Гости. Те, кто приходили ночью, кто улыбались. Бледный. Его лицо, улыбка, голос. Сергей дёрнулся, но не смог вырвать руку. — Блять, — прошептал он. Лука вскрикнул. Перед его глазами — Ник. Его брат. Кровь. Руки, которые не удержали. И в тот же момент — другое. Черви. Движение под кожей. И Бледный. Умирающий. Невозможно. Но он умер. Ник… Спас их. — НЕТ! — снова крикнул Лука, сжимая руку Дэниэля. Дэниэль закричал. — LUCA! Татьяна зажмурилась. Её тело задрожало. Воспоминания нахлынули волной. Муж. Оружие. Крики. Она сама. Её руки. Выстрел. Его смерть. И потом... пустота. И Лев. Его голос. Присутствие. Тот, кто остался, стал смыслом. — Нет, нет… — прошептала она. Лев стиснул зубы. Перед глазами — ребёнок. Девочка. Алина. Её смех, глаза. И затем жертва. Они. Он. Татьяна. И его выбор. Он бы отдал всё. Даже себя. Ради неё. — Алина, — выдохнул он. Валентин закричал. Его руки. Их нет. Боль. Гости. Кости. Кровь. Ампутация. Он выжил. Но остался… таким. Тимофей закусил губу до крови. Влад. Его глаза. Он сделал это. Он. — Я, — прошептал он. Влад сжал зубы. — Я помню, — сказал он. — Я помню, как меня обманули… Алексей вдохнул. Ник. Он не виноват. Не он. Не он. — Господи, — прошептал он. И Сергей. Он замер. Потому что увидел его. Евгения. Сначала — подозрение. Страх. Недоверие. Потом — разговоры. Маленькие. Странные. И затем чувство. Любовь. Не как вспышка,а как что-то, что медленно выросло. И стало всем. — Женя, — прошептал он. Круг задрожал. Но руки не разжались. И в этой боли, в этих воспоминаниях… Они наконец вспомнили. Всё. Руки всё ещё были сцеплены, пальцы — напряжены, а тела — неподвижны, как если бы любое движение могло разрушить то, что только что произошло. Лишь позже они начали приходить в себя. У всех это было одинаково: сначала слабое, едва уловимое ощущение возвращения, затем — боль, не физическая, а внутренняя, глубокая, как от пробуждения. Первым открыл глаза Сергей. Он не вздохнул, не дёрнулся — просто открыл их и уставился вперёд, не сразу понимая, где он находится, потому что картинка перед ним накладывалась на другую — ту, что ещё секунду назад жила в его голове. Его пальцы всё ещё сжимали чужие руки. Он перевёл взгляд на людей. И только потом выдохнул с хрипом. — Блять, — прошептал он, и в этом слове было всё: и облегчение, и ужас, и осознание, от которого не спрятаться. Рядом кто-то обрывисто вдохнул. Лука. Он открыл глаза, но не сразу смог сфокусироваться, его взгляд метался, он пытался избавиться от образов. — Нет, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Нет, нет, нет! Его пальцы сжались сильнее. Дэниэль тут же наклонился к нему, не отпуская руку, притягивая его ближе. — Hey, hey! — быстро заговорил он, его голос был мягче, чем обычно, без привычной нервной резкости. — I’m here. It’s over. It’s not happening now, okay? It’s not happening. Лука закрыл глаза снова, но уже не от ужаса — от переполненности. — Я-я видел, — выдохнул он, голос ломался, — он умирал у меня на руках… — I know, — тихо сказал Дэниэль, прижимаясь лбом к его виску. — I know, but he didn’t die for nothing. You remember that too, right? Лука судорожно кивнул, не открывая глаз, и наконец позволил себе заплакать — тихо, почти беззвучно, но так, что это было невозможно не почувствовать. Сергей на мгновение посмотрел на них. И отвёл взгляд. С другой стороны круга Влад медленно выпрямился. Его лицо оставалось спокойным. Но пальцы, которыми он держал руку Тимофея, вдруг сжались сильнее. — Ну что ж, — сказал он негромко, с той самой сухой интонацией, которая всегда предшествовала чему-то неприятному. — Теперь, когда память вернулась… Он повернул голову в сторону Тимофея. — Ты мне глаза выколол. Тимофей моргнул. И только потом его улыбка дрогнула. — Ну, — начал он, осторожно, — если в контексте… — В каком, к чёрту, контексте? — перебил Влад, уже чуть громче. — В защитном, — быстро ответил Тимофей. — Это была ответная мера! — Ты выколол мне глаза. — Ты похитил Татьяну! — Меня обманули! — Это не оправдание! — Я знаю! — Тогда не закатывай тут истерики! Влад тяжело выдохнул, откинул голову назад. — Удивительно, — произнёс он. — Я даже не знаю, злиться мне или восхищаться твоей логикой. — Можно и то, и другое, — предложил Тимофей, уже немного осторожнее. — Я подумаю. С другой стороны круга Алексей сидел, уставившись в пол. Он не сразу поднял взгляд. Потому что то, что он вспомнил… Оно не отпускало. И только когда рядом раздался голос Николая, он наконец посмотрел. — Я же говорил, — спокойно сказал Николай. В его голосе не было упрёка. Только уверенность. И облегчение. — Ты не был виноват в смерти Ника. Алексей замер. Потом выдохнул, почти срываясь. — Да, — прошептал он. — Да, блять, я не был… Николай чуть улыбнулся. Не широко, но в этой улыбке было столько искреннего тепла, что даже Настя, сидевшая рядом, не смогла удержаться от короткого взгляда на них обоих. И в этом взгляде промелькнуло что-то довольное. Она ничего не сказала. Но выражение её лица говорило само за себя. Лев тем временем уже не сидел. Он поднялся сразу, как только смог двигаться, и, не задумываясь, потянул Татьяну к себе. Она не сопротивлялась. Наоборот — шагнула вперёд, сама ждала этого. И они крепко обнялись, как обнимаются люди, которые уже однажды потеряли друг друга. И больше не хотят. — Я помню, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Я тоже, — ответил он, сжимая её сильнее. — Алина. Он закрыл глаза. — Наша девочка. Лариса повернулась к Виталию. Её взгляд был мягче, чем раньше. Теплее. — Значит, всё это было правдой, — сказала она. Виталий кивнул. — Даже больше, чем я предполагал. Она слегка улыбнулась. — Ты всегда всё превращаешь в теорию. — Это помогает не сойти с ума. — А ты уже был близок? — Я всегда близок. Она тихо усмехнулась. И на секунду между ними возникло что-то лёгкое, почти уютное. Но затем Виталий прищурился, вспомнил что-то особенно интересное. — Но признай, — сказал он, — когда между тобой был я и мой двойник, ты тогда испугалась. Лариса закатила глаза. — Ой, прекрати. — Нет, серьёзно, ты сделала шаг назад. — Потому что это было странно! — Это было научно интересно. — Это было пугающе. — Признаёшь! — Я признаю, что ты иногда действуешь мне на нервы. — Это не плохо, ведь так? Значит тебе не всё равно. Сергей тем временем сидел неподвижно. Он не сразу поднял голову. Потому что знал, кого увидит. Всё равно поднял и посмотрел на Евгения. Тот стоял там же у стены. С голубем на плече и смотрел на него. Сергей нахмурился, пытаясь сопоставить два образа — того, кого он помнил, и того, кто стоял перед ним сейчас. — Ты, — начал он, но не договорил. Евгений слегка улыбнулся той самой улыбкой, которую невозможно было спутать. — Рад тебя видеть, — сказал он. И в этих трёх словах было больше, чем во всех объяснениях, которые могли бы последовать. Слова Евгения, простые и тихие, повисли в воздухе, и на мгновение показалось, что всё вокруг — стены, стулья, даже сам воздух — замерло, давая Сергею возможность сделать шаг. И он сделал. Не сразу, не порывисто, не так, как делал бы раньше — с напором, с привычной грубостью, — а как человек, который слишком многое потерял, пережил и теперь боится только одного: что это снова окажется иллюзией. Он поднялся со стула аккуратно, проверяя, не исчезнет ли всё это, если он двинется быстро. Евгений не сдвинулся с места, просто стоял и ждал. Сергей подошёл ближе. И, без лишних слов, без пафоса, попытки скрыть эмоции, он крепко обнял его. С той силой, которая была не про физическое усилие, а про страх отпустить. — Я так рад, что ты не умер в городке, — выдохнул он, и голос его сорвался, став хриплым, чужим. — Блять, Женя… Евгений не ответил сразу. Он просто закрыл глаза на секунду, позволяя себе почувствовать этот момент полностью, без остатка. И обнял в ответ. Тоже крепко. — Я тоже, — тихо сказал он. Сергей уткнулся лбом ему в плечо, коротко усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем юмора. — Хотя, — пробормотал он, чуть отстраняясь, но не отпуская. — блять, лучше б некоторые вещи я не вспоминал. Евгений чуть приподнял бровь. — О чём ты? Сергей повернул голову. Посмотрел на Льва и Татьяну. И на лице его появилось выражение, в котором читалась смесь возмущения, неловкости и искреннего страдания человека, которому вернули много деталей. — Ну как о чём, Женя, — начал он, растягивая слова с особым, демонстративным наслаждением. — Я вспомнил, как в соседней комнате Лев с Татьяной… — Заткнись, — коротко и безапелляционно сказал Лев. Сергей даже не остановился. — …как вы там, блять, решили устроить концерт для всего дома! — СЕРГЕЙ. — Я серьёзно! — он уже полностью развернулся к остальным, жестикулируя, как если бы защищал свою позицию в суде. — Там такие звуки были, что я думал, либо кого-то убивают, либо это какая-то новая форма экзорцизма! Татьяна закрыла лицо руками. — Господи,— простонала она, не зная, куда себя деть. Лев стоял с каменным лицом, но в его взгляде читалось совершенно очевидное желание физически устранить источник проблемы. — Ебучие вы кролики! — с торжеством закончил Сергей. — Я тебя сейчас убью, — спокойно сказал Лев. — Да ладно тебе, — отмахнулся Сергей. — Ты же не будешь отрицать! — Я не буду обсуждать это при всех. — А я буду, — кивнул Сергей. — Потому что я пострадал. — Ты не пострадал. — Я пострадал морально! Алексей уже откровенно ржал, держась за живот. — Блять, — выдохнул он. — Я не могу! Это лучшее, что я сегодня услышал. — Это худшее, что я сегодня услышала, — простонала Татьяна, всё ещё не поднимая головы. Тимофей, который до этого молча наблюдал, вдруг оживился. — А вы не думали, что это был способ отпугнуть гостей? — с серьёзным видом предложил он. — Типа, психологическая атака. — Тимофей, заткнись, — устало сказал Влад. — Я просто предлагаю альтернативную интерпретацию. — Не надо. Лариса тихо засмеялась, прикрывая рот рукой. Виталий, стоящий рядом, с интересом кивнул. — Вообще, если рассматривать это как акустическое воздействие на потенциально агрессивную среду… — Виталий, — мягко перебила его Лариса, — не сейчас. — Хорошо, не сейчас. Дэниэль, всё ещё сидевший рядом с Лукой, покачал головой. — I swear, this is insane, — пробормотал он, но на лице его впервые за долгое время появилась настоящая улыбка. Лука, хоть и всё ещё с покрасневшими глазами, тихо хмыкнул. — Зато теперь точно понятно, что мы всё вспомнили. — Oh, absolutely, — кивнул Дэниэль. — No doubts anymore. Сергей тем временем снова повернулся к Евгению. И на этот раз в его взгляде не было ни шутки, ни защиты. Только искренность. — Я правда думал, что потерял тебя. Евгений смотрел на него спокойно. Но в глубине его глаз мелькнуло что-то тёплое. — А я знал, что ты справишься, — ответил он. Сергей усмехнулся. — Ну да, конечно. Я же вообще образец стабильности. — В каком-то смысле — да. — Это в каком? — Ты всегда идёшь до конца. Сергей на секунду задумался. — Даже если этот конец — полный пиздец? — Особенно тогда. Он усмехнулся. И снова притянул Евгения к себе, но уже не так отчаянно, а скорее уверенно. Как будто теперь знал, что тот никуда не исчезнет.