Глава 1. Последний беспорядок.

Воздух в ресторане «Кавказ» был густым, почти осязаемым коктейлем из ароматов. Дорогие духи вперемешку с дымом кубинских сигар, пряные восточные специи и сладковатый запах жареного мяса создавали тяжелую, но пьянящую атмосферу. Со сцены лились сложные джазовые импровизации — пианист в смокинге виртуозно выводил пассажи, контрабасист закрывал глаза, отдаваясь музыке. Но периодически, по кивку Шамиля, музыканты резко переходили на огненные кавказские ритмы. В такие моменты даже Данил и Ярослав, русские парни, не могли усидеть на месте — их ноги сами пускались в пляс, а руки неловко, но с энтузиазмом пытались повторить движения лезгинки. Стол представлял собой настоящее пиршество. На расшитой золотом скатерти в несколько ярусов возвышались блюда: изысканные канапе с черной икрой и золотыми листочками соседствовали с дымящимися горками хинкала, от которых поднимался ароматный пар. Маринованный шашлык из ягненка, тающие во рту долма в виноградных листьях, салаты с гранатами и орехами — все это создавало картину почти варварского изобилия. Серебряные кувшины с домашним вином и хрустальные графины с тридцатилетним армянским коньяком завершали этот пир горой. В центре этого великолепия, во главе стола, восседал Шамиль. Его черный смокинг от Brioni сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Ткань, мягкая и податливая, словно была отлита по его фигуре. Смуглая кожа контрастировала с белоснежным воротником рубашки, а угольно-черные короткостриженные волосы, поблескивали в свете хрустальных люстр. Его лицо с резкими, почти грубыми скулами и твердым подбородком напоминало античную статую. Но в карих глазах, обычно холодных и насмешливых, сегодня плескалась странная смесь — веселье, скука и что-то еще, тревожное и глубинное, что он тщательно скрывал. Рядом, как драгоценное украшение, сидела Алиса. Ее платье алого цвета, облегающее каждый изгиб, с глубоким вырезом на спине, было произведением искусства. Светлые волосы, уложенные в сложную, но воздушную прическу, открывали длинную изящную шею. Она звонко смеялась, ее рука с идеальным маникюром периодически ложилась на рукав Шамиля, задерживаясь на секунду дольше необходимого. Но когда Шамиль отворачивался, в ее глазах, таких ясных и голубых, проскальзывала не только игра, но и та самая робкая, тщательно скрываемая надежда, которая делает женщину уязвимой. Три его спутника составляли живописный контраст: Данил, высокий и плечистый, с открытым русским лицом и светлыми волосами, выглядел немного потерянно в этой восточной роскоши. Его дорогой, но простой пиджак сидел не так идеально, как на Шаммле, движения были слишком прямолинейными. Бывший спортсмен, он был тем, на кого можно положиться, с кем можно до утра пить коньяк, но не тем, с кем можно поговорить о чем-то серьезном. Ярослав, низкорослый и вертлявый, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Его острый, хитрый взгляд скользил по залу, оценивая, прикидывая, вычисляя. Он был «мозгом» — тем, кто всегда знал, где достать редкий алкоголь, как обойти конкурентов и куда поехать за самыми острыми ощущениями. Его подарок — коллекционная модель гоночного автомобиля в масштабе 1:18 — был не просто дорогим, но и демонстрировал понимание страсти именинника. Мансур, коренастый аварец, сидел чуть поодаль. Его густые черные брови были нахмурены, а взгляд, спокойный и отстраненный, казалось, видел все и сразу. Он был молчаливым, но абсолютно преданным. Его подарок был прост и символичен — старинный кинжал работы дагестанских мастеров, дань их общим корням в этом чужом московском мире. — Шамиль, братан, с днем рождения! — гремел Данил, поднимая массивный бокал с коньяком. Его лицо раскраснелось от выпитого. — Чтоб тачка никогда не подводила, а девушки были самыми красивыми! — Желаю, чтобы твой кошелек всегда был толще, чем твое эго! — вторил ему Ярик, подмигивая и обводя зал влажным, блестящим взглядом. — Здоровья тебе и твоему дому, Шамиль, — тихо, но так, что было слышно сквозь гам, произнес Мансур. Они чокнулись с именинником, Шамиль улыбался. Широко, открыто, как положено имениннику. Кивал, благодарил, поднимал тосты. Но его смех был чуть громче необходимого, а в глазах, несмотря на всю их кажущуюся веселость, плавала знакомая, гложущая пустота. Он чувствовал себя не хозяином пира, а актером, играющим роль счастливого человека на сцене собственной жизни. И чтобы заглушить этот внутренний диссонанс, он пил больше, быстрее, почти жадно, надеясь, что алкоголь затопит эту странную, давящую тревогу, заставив ее замолчать хотя бы до утра. Взгляд Шамиля, скользивший по залу поверх голов гостей, на секунду зацепился за Алису. Она, будто уловив его внимание через плотную завесу дыма и музыки, обернулась. Ее губы, подкрашенные помадой того же оттенка, что и платье, сложились в загадочную улыбку. Она что-то прошептала ему на ухо, ее дыхание, пахнущее дорогим французским вином и мятной жвачкой, обожгло кожу. Затем, скользнув пальцами по его ладони, она направилась к арочному проему, ведущему в коридор с уборными. Ее походка была плавной, гипнотизирующей — каждый шаг на высоких каблуках отдавался в его сознании. Шамиль выждал ровно две минуты, отсчитывая секунды в такт биению собственного пульса. Извинившись перед Данилом, прервав его пьяный рассказ, он двинулся тем же маршрутом. Его лицо было бесстрастным, лишь легкое напряжение в скулах выдавало внутреннюю бурю. Он толкнул тяжелую дверь, отделанную каррарским мрамором. Воздух здесь был прохладным и стерильным, пахло хлоркой и дорогим мылом. Из-за дальней кабинки доносились приглушенные шаги. Шамиль, не раздумывая, нажал на ручку. Дверь подалась, и он оказался внутри тесного пространства. Алиса стояла у зеркала в позолоченной раме, поправляя макияж. Ее пальцы с идеальным маникюром замерли в воздухе, когда в отражении она увидела его фигуру, заполнившую проем. Она вздрогнула, обернулась. Сначала в ее глазах вспыхнуло удивление, затем — знакомый туман желания, который Шамиль видел слишком часто. — Шамиль, что ты… — начала она, голос дрогнул. — Все ждут там… — Помолчи, — отрезал он, поворачивая задвижку. Металлический щелчок прозвучал как выстрел. Он прижал ее к холодной мраморной стене. Его губы нашли ее в поцелуе, лишенном нежности — это было захватничество, попытка заглушить внутренний гнев, выжечь пустоту. Она ответила с той же яростью, ее пальцы впились в его волосы, сминая безупречную укладку, которую он ненавидел. — Я хочу тебя. Сейчас, — его голос был хриплым, руки грубо скользнули по ее бедрам, задирая подол платья. Шелк зашуршал. — Да… — ее ответ был сдавленным, страстным. Он расстегнул ремень, металлическая пряжка с грохотом ударилась о стену. Его движения были резкими, лишенными какой-либо прелюдии. Он вошел в нее одним мощным толчком, заставив Алису вскрикнуть и вцепиться ногтями в ткань его смокинга. Ее тело выгнулось, ноги обвились вокруг бедер Шамиля. Их секс был быстрым, яростным актом взаимного использования. Он двигался с озлобленной энергией, пытаясь физической болью заткнуть дыру в собственной душе. Она стонала, ее дыхание было прерывистым, пальцы цеплялись за его плечи. Никаких слов любви, только хриплые команды и тяжелое дыхание. Для Шамиля это было не более чем способ сбросить напряжение, утвердить свою власть над кем-то. Алиса была временным развлечением, живым инструментом, и все, включая саму девушку, понимали негласные правила этой игры. С самой первой встречи Шамиль четко очертил границы: «Никаких чувств, никаких планов на будущее. Просто приятно проводим время». И она, очарованная его харизмой, деньгами и опасной аурой человека, стоящего на грани миров, согласилась на эти условия. Когда все закончилось, они несколько секунд стояли, тяжело дыша. Потом Шамиль отошел, его лицо снова стало каменным. Он быстро поправил одежду, провел рукой по волосам. — Выходи через пять минут, — бросил он, не глядя на нее, и вышел, оставив ее одну приходить в себя. Братья Шамиля знали о существовании Алисы, но хранили эту тайну за семью печатями. Рустам, встречая ее, смотрел сквозь. Али делал вид, что не замечает. Расим мог подмигнуть, но никогда не заводил разговор при отце. Все они понимали: если Арсен Рамазанович узнает, взрыв будет чудовищным. Алиса была слабостью, пятном на репутации, и Шамиль это знал. Но именно поэтому он и тянулся к ней — это был еще один способ бросить вызов отцу, даже такой косвенный. Вернувшись в зал, Шамиль вошел в образ с такой отточенной легкостью, будто надевал хорошо сидящий костюм. Его движения стали чуть более размашистыми, голос — громче и ниже, улыбка — ослепительнее и безжизненнее. Он был похож на блестящего манекена, внутри которого завели мотор. — Данил, старина! — его хлопок по спине друга был чуть сильнее необходимого, в нем слышался отголосок невыплеснутой агрессии. — Что за кислая рожа? Налейте ему еще! И всем! Официант! «Дом Периньон» Rosé, 2000-й, и чтобы быстро! Он обнял за плечи Ярика, его пальцы впились в дорогую ткань пиджака приятеля. — Слышал, Ярик, Волков опять в долгах как в шелках? — его смех прозвучал резко, почти истерично. — Завтра разберемся. А сегодня — пьем! — сказал Ярик. Щеки Шамиля пылали — не от стыда, а от адреналина и алкоголя, смешавшихся в ядовитый коктейль. Он поднял бокал, поймав на себе восхищенные и завистливые взгляды. — За нас! За нас и за Кавказ! — его голос сорвался на высокой ноте коронной фразы. — Пейте до дна, черти! Но если бы кто-то в этот момент посмотрел ему в глаза, заглянул за блестящий фасад, он увидел бы пустыню. Полную, оглушительную пустоту, где не было ни радости, ни веселья, ни даже злости. Был только холодный, безразличный вакуум. Алкоголь, азарт, власть, тепло чужого тела — все это было лишь песком, который он засыпал в бездонный колодец своей души, пытаясь заглушить гул одиночества и бессмысленности. Каждый его громкий смех был криком в никуда. Каждый тост — заклинанием, которое не срабатывало. Каждое прикосновение к Алисе — попыткой ощутить хоть что-то, помимо леденящего внутреннего холода. Он веселился с отчаянием тонущего, который хватается за соломинку, зная, что она не спасет. Он бросал в эту внутреннюю пустоту все новые и новые впечатления, как в ненасытную топку, но пламя не разгоралось. Оно лишь на мгновение освещало стены глубокого колодца, подчеркивая его глубину. И он знал. Он знал с абсолютной, безжалостной ясностью, что скоро музыка стихнет, гости разъедутся, и он останется один на один с тишиной. И пустота вернется. Не просто вернется — она вырастет, поглотив все эти крики, смех, вспышки камер, звон бокалов. Она станет больше, плотнее, безмолвнее. Она заполнит собой все, от кончиков пальцев до самых потаенных уголков сознания, и ему снова придется жить с этим грузом, запертым за золотыми воротами своей безупречной жизни. И следующая доза забвения, будь то алкоголь, девушки или риск, должна будет быть еще сильнее. Это была гонка на истощение, и Шамиль чувствовал, что финишная лента уже не за горами. *** После официальной части праздник переместился в одно из московских казино, скрытое за неприметным фасадом в центре города. Воздух здесь был густым и сладковатым — смесь сигарного дыма, дорогого парфюма и чего-то еще, металлического, запаха нервного пота и страха. Золотистый полумрак нарушался лишь прицельным светом над игровыми столами, где зеленое сукно выглядело как бескрайнее поле для битвы. Звон фишек, шепот крупье, сдавленные возгласы проигравших и торжествующие крики победителей — все это сливалось в оглушительный гул, бивший по нервам. Шамиль, уже изрядно выпивший, с головой окунулся в эту атмосферу. Алкоголь туманил сознание, притупляя остроту внутреннего недовольства, но не мог заглушить его полностью. Оно оставалось тлеющим углем где-то глубоко внутри, и Шамиль инстинктивно пытался залить его адреналином азарта. Он начал со стола для блэкджека, ставя по тысяче долларов за раз. Первые несколько раз ему везло. Крупье, холодная блондинка с безразличным лицом, сбрасывала ему выигрышные фишки. Их цветной пластик приятно отдавал тяжестью в руке. Но затем удача отвернулась. Он пересел за рулетку, поставил на «черное». Шарик, подпрыгивая в крутящейся чаше, с насмешливым щелчком упал на «ноль». Шамиль сжал кулаки. Он увеличил ставки. Пять тысяч. Десять. Он уже не видел в фишках деньги — лишь абстрактные очки в игре против безликой системы, против всего мира. Он пил виски, заказываемый официантом, почти не отходя от стола. Злость, пьяная уверенность в себе и отчаянное желание доказать что-то заставляли его ставить все больше. В пьяном угаре он потерял счет времени и деньгам. Он снял с внутреннего кармана смокинга чековую книжку, выписал расписку и получил от менеджера, знавшего его в лицо, большую стопку фишек высшего достоинства. Они таяли на столе с пугающей скоростью. Когда последняя фишка скрылась в бездне казино, Шамиль на мгновение замер, пытаясь сообразить, куда делась сумма, эквивалентная стоимости двух новеньких иномарок. В голове пронеслось трезвое, холодное осознание: пятьдесят тысяч долларов. И не его личных, а средств, снятых днем ранее с операционной кассы «Кавказа» для «неотложных нужд» — размытой формулировки, под прикрытием которой он не раз брал деньги, зная, что отец в итоге спишет долг. Когда в казино погасили основное освещение, оставив лишь дежурные бра, и уборщики принялись звенеть стеклом, собирая осколки разбитых бокалов, Шамиль наконец осознал масштаб катастрофы. Пятьдесят тысяч. Цифра висела в его сознании огненной надписью, выжигая остатки алкогольного тумана. Он машинально сунул руку в карман, нащупав ключи от «Мерседеса», но тут же сообразил, что в таком состоянии за руль не сядет. С трудом поймав такси, он, бормоча адрес ресторана «Кавказ», рухнул на сиденье и провалился в тяжелый, беспокойный сон, где зеленое сукно рулетки смешивалось с насмешливыми лицами крупье. В своем кабинете, пахнущем дорогой кожей и сигарами, он, не раздеваясь, свалился на диван. Смокинг был помят, манишка вылезла из-под жилета. Последнее, что он помнил перед тем, как сознание окончательно отключилось, — это далекий гул ночной Москвы за окном и давящая тяжесть на душе. Его разбудил настойчивый, визгливый звонок мобильного. Сквозь сон он услышал сладкий, приторный голос Ларисы, администратора ресторана. — Шамиль Арсенович, доброе утро! Простите, что беспокою так рано, — ее голос был похож на стекающий мед, — но Рудольф Сергеевич просто замучил меня. Утверждает, что без Вас решить вопрос ну никак невозможно. Какая-то срочная финансовая проблема. Мысль о Ларисе — этой слащавой брюнетке, которая то и дело строила глазки его отцу и, по слухам, была его любовницей, — вызвала у Шамиля приступ тошноты. Он ненавидел ее за этот фальшивый пафос и подобострастие. — Передай Рудольфу, чтобы ждал, — прохрипел он и бросил трубку. Час спустя, небритый, с трясущимися руками и раскалывающейся головой, он вышел в зал ресторана. Воздух еще пах вчерашним праздником — кисловатым духом вина и увядших цветов. Лариса, сидевшая за стойкой администратора, бросила на него восторженный взгляд, который он проигнорировал, шагнув в сторону кабинета бухгалтера. Рудольф Сергеевич сидел за своим идеально чистным столом. Его поза была напряженной, а на лице застыла маска профессиональной озабоченности, скрывающей панику.— Шамиль Арсенович, благодарю, что нашли время, — он нервно поправил очки. — Речь идет о вчерашнем изъятии средств. Пятьдесят тысяч долларов. С операционного счета. Без документального оформления. Шамиль тяжело опустился в кресло напротив. — Рудольф Сергеевич, мы уже сто раз это проходили, — его голос был хриплым от похмелья. — Это мои деньги. Ресторан — мой дом. Я беру из кассы столько, сколько мне нужно и когда нужно. Это не обсуждается. — Понимаю, но ситуация нетипичная! — бухгалтер повысил голос, впервые за все время нарушив свой обычно сдержанный тон. — Сумма критическая! Сегодня расчетный день, нужно платить зарплату персоналу, а также перечислять налоги. Из-за этой недостачи я не могу сформировать платежки! Весь финансовый цикл под угрозой срыва! Я несу ответственность! — Твоя ответственность — делать то, что тебе говорят! — Шамиль ударил кулаком по столу, отчего вздрогнула стеклянная пресс-папье. — Не читать мне лекции! Я сын владельца! Что я хочу, то и делаю! Ты думаешь, эти официанты и повара не получат свои жалкие копейки? Получат! Отец все покроет, как всегда! — Но это неправильно! — Рудольф Сергеевич вскочил, его лицо покраснело. В его глазах горел огонь оскорбленного профессионализма. — Это не «копейки»! Это система! Это порядок! Ваш отец построил бизнес на строгой отчетности, и я не позволю… Я не могу просто закрыть на это глаза! Это против всех правил! Именно эта фраза — «против всех правил» — стала последней каплей. В ней Шамиль услышал не заботу о бизнесе, а вызов. Очередной упрек, очередное напоминание о том, что он — неправильный, что он все делает не так, как велит отец. — Ах, против правил? — Шамиль медленно поднялся. Его лицо исказила гримаса ярости. — Я тебе сейчас покажу правила! Он двинулся к бухгалтеру. Тот, увидев нешуточные намерения, попятился, но было поздно. Шамиль со всей силы, вложив в удар всю свою злость и ненависть к этому душному миру правил и отчетов, ударил Рудольфа Сергеевича в лицо. Удар был страшным. Хруст ломающегося хряща прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Бухгалтер, хрупкий и легкий, отлетел к стене, ударился головой о шкаф и беззвучно осел на пол. Стеклянная дверца шкафа звенела, а по лицу Рудольфа Сергеевича из разбитого носа уже струилась алая кровь, пачкая идеально чистый, накрахмаленный воротничок его рубашки. Шамиль стоял над ним, тяжело дыша, с сжатыми кулаками. Он смотрел на результат своей ярости и понимал, что на этот раз он зашел слишком далеко. На этот раз «папа не покроет». Тишину в кабинете нарушали лишь его собственное тяжелое дыхание и тихий, прерывистый стон, доносящийся с пола. Запах крови, острый и медный, смешался с запахом старой бумаги и страха. Через пятнадцать минут, отсчитанных с пугающей точностью больших настенных часов в коридоре, дверь кабинета Шамиля отворилась без стука. Не открылась, а именно отворилась, будто ее снесло порывом ураганного ветра. В проеме, залитый светом из холла, стоял Арсен Рамазанович. Он не был похож на разгневанного отца. Он был подобен сгустку холодной, нечеловеческой ярости. Его массивная фигура в идеально сидящем темном костюме казалась больше, чем обычно, заполняя собой все пространство. Лицо, обычно выражавшее уверенность и власть, сейчас было непроницаемой маской из желтоватого мрамора, где лишь тонкие, побелевшие губы и глаза, сузившиеся до опасных щелочек, выдавали бурю внутри. Он не кричал. Его тишина была плотной, тяжелой, звенящей — страшнее любого крика. Она давила на уши, на разум, на саму душу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Шамилю, сидевшему за столом, затем упал на пол, где на персидском ковре еще виднелось темное, алое пятно, и на стул, на спинке которого остались бурые размазанные следы от окровавленных пальцев. Арсен медленно, с мерной, хищной поступью вошел внутрь, не сводя с сына глаз. — Уведите Рудольфа Сергеевича к Ростиславу Эдуардовичу, — раздался его голос, обращенный к двум крепким молодым людям, замершим в дверях. Голос был ровным, низким, без единой эмоциональной ноты, но от него по спине побежали мурашки. — Чтобы все было сделано качественно. И тихо. Когда дверь закрылась, и они остались наедине, Арсен повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как курок взведенного пистолета. Он не спеша прошел к противоположной стороне стола, но не сел. Он стоял, положив ладони на полированную поверхность красного дерева, его пальцы были растопырены, будто впивались в нее. — Пятьдесят тысяч долларов, — начал он. Каждое слово было выточенным из льда кинжалом. — Из кассы. Моей кассы. Проиграл. В казино. — Рзаев-старший сделал микроскопическую паузу, давая каждому слову вонзиться в сознание. — И ты, негодяй, — его голос впервые дрогнул, но не от волнения, а от сдерживаемой ярости, — еще и человека избил. Моего человека. Ты совсем рехнулся, щенок? Ты думаешь, я для того всю жизнь горб гнул, по колено в крови, по горло в грязи, чтобы ты, сопляк никчемный, все это проматывал за один вечер? Шамиль, облокотившись на стоявшую в углу мини-барную стойку, с деланным, натянутым спокойствием потягивал из хрустального стакана ледяную минералку. Рука его не дрожала, но в горле стоял ком. — Пап, успокойся, ты все драматизируешь, — он сделал глоток, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я верну. У казино Волкова свои долги перед нами, спишем. Это же мелочь. А этот бухгалтер… — он презрительно хмыкнул, — сам напросился. Лез не в свое дело, учил меня жизни. — Его дело — следить за порядком! За моим порядком! — голос Арсена внезапно зазвенел, как обнажаемая сталь, заставляя Шамиля невольно выпрямиться. — А твое дело — его слушаться! Ты позоришь меня! Ты пьянствуешь, буянишь, как последний отброс, и еще… — он сделал театральную паузу, и воздух в кабинете стал густым и тяжелым, как сироп, — …водишься с этой проституткой Алисой. Думал, я не узнаю? Шамиль напрягся, как струна. Все его мнимое спокойствие испарилось. Взгляд стал острым, диким, подозрительным. Он метнул глазами к двери, словно пытаясь увидеть сквозь нее того, кто предал. Кто? Рустам с его праведным лицемерием? Али с его холодным расчетом? Расим, притворяющийся своим? Внутри все сжалось в тугой, болезненный клубок из злости и чувства жуткого предательства. — Это мое личное дело, — сквозь стиснутые зубы, с ненавистью, процедил он. — Я сам решаю, с кем мне проводить время. Ты не будешь указывать мне в этом. — Твое личное дело заканчивается там, где начинается репутация нашей семьи! — Арсен с силой ударил кулаком по столу. Грохот был оглушительным, как выстрел. Задребезжали хрустальные рюмки на стойке. — С этой девкой ты будешь завязывать. Немедленно. Или я сам все решу за тебя. Окончательно. В его голосе, в его позе, в его взгляде была такая непоколебимая, апокалиптическая уверенность, что Шамиля на секунду пронзил холодный, животный страх. Он попытался отшутиться, спрятать панику за маской бравады: — И что же ты решишь, пап? — он криво улыбнулся. — Отправишь меня в армию? Служить родине? — Нет, — Арсен выдохнул, и его следующий удар был безжалостным и точным, как удар гильотины. — Я тебя женю. Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной, оглушительной, физически давящей. Шамиль смотрел на отца, не веря своим ушам. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это была не пустая угроза, не очередная попытка запугать и поставить на место. В глазах Арсена, в этих узких, холодных глазах, он прочитал железную, выношенную, бесповоротную решимость. Отец не блефовал. Он не предлагал. Он объявлял приговор. Шамиль надеялся, что это чудовищная шутка, галлюцинация, вызванная похмельем. Но что-то в мертвенной атмосфере кабинета, в каменном, неумолимом лице отца, в самой плотности воздуха подсказывало ему с неопровержимой ясностью — на этот раз все по-настоящему. Очень, смертельно серьезно. И этот леденящий страх, смешанный с удушающей яростью и чувством попавшего в капкан зверя, сдавливал ему горло, не давая дышать.