Глава 2. Сделка с прошлым.

Слова повисли в воздухе кабинета, тяжелые и необратимые, словно свинцовые печати, отлитые в горниле его собственного отчаяния. «Я тебя женю». Арсен слышал их эхо в собственной голове — гулкое, оглушающее — и не мог поверить, что это произнес он, Арсен Рзаев, человек, всегда ставивший волю и выбор выше догм. Он вышел из кабинета, притворив за собой тяжелую дубовую дверь, и уехал домой. Медленно, будто под грузом невидимых гирь, поднялся по мраморной лестнице в свои личные покои. Его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, с трудом нашли в кармане ключ, дрожали, вставляя его в замочную скважину. Войдя на кухню, он прошел к массивному резному бару. Хрустальная стопка звякнула о горлышко графина с тридцатилетним коньяком. Он налил до краев, рука предательски вильнула, и несколько капель золотистой жидкости упало на полированную столешницу. Он выпил залпом, не смакуя, не ощущая ни вкуса, ни аромата. Алкоголь обжег горло, но не принес ни облегчения, ни уверенности — только жгучую, едкую горечь стыда, подступающую к самому горлу. «Я становлюсь таким же, как они, — пронеслось в голове, и мысль эта была острее любого ножа. — Как все эти дремучие стариканы в наших аулах, что торгуют дочерьми, как скотом, и ломают жизни сыновей, прикрываясь «традициями», которые сами же и нарушали в молодости». Его собственный брак с Фатимой, хоть и был договоренностью между семьями, вырос во взаимное уважение, в тихую, глубокую привязанность. Они нашли общий язык, выстроили жизнь. А тут… он сам, своим решением, перечеркивал все свои принципы, обрекая сына на ту самую кабалу, от которой когда-то сбежал сам. Он прошелся по кухне, выходя в просторный зал, его взгляд упал на большую семейную фотографию в серебряной раме: он, Фатима, четверо сыновей. Шамиль, лет десяти, с беззаботной, озорной улыбкой, еще не познавший горечи разочарований, которые ему же, отцу, предстояло причинить. Сердце сжалось от боли. Но другого выхода не было. Эта мысль вгрызалась в сознание, как раскаленный гвоздь. Он перепробовал все. Помнил каждую попытку, каждое поражение. Угрозы, после которых Шамиль лишь глубже уходил в себя. Лишение денег — а он находил, влезал в долги, опутывал себя опасными связями. Попытки приставить к нему верных людей — Рустама, Мансура — но Шамиль либо сбегал от них, либо втягивал в свои авантюры. Шамиль был как упрямый, ядовитый сорняк. Можно было вырвать его с корнем в одном месте, потратить все силы, а он прорастал в другом, становясь еще более живучим и горьким. Его душа, казалось, была выстлана скользким льдом, по которому не могло удержаться ни одно доброе слово, ни одно отцовское наставление. Этот брак был последней, отчаянной, почти самоубийственной попыткой вбить в его ветреную, пустую голову хоть крупицу ответственности. Не просто найти ему теплое тело на ночь, а отыскать такую девушку, которая станет для него не просто женой, а якорем в бурном море его страстей, совестью, которую он заглушил, тем самым внутренним стержнем, которого у Шамиля не было от рождения. Найти ту, чья тихая сила сможет усмирить его разрушительный шторм. Это был страшный риск. Лотерея, где ставкой была душа его сына. И Арсен, поставив на кон свою гордость и принципы, с ужасом понимал, что проигрыш означал бы конец всему. И начались мучительные, изнурительные поиски, превратившие его кабинет в командный пункт безнадежной операции. Арсен на неделю отложил все дела — и легальные, и теневые. Даже Рустаму, пришедшему с отчетом о казино, он сухо бросил: «Решай сам». Массивный стол красного дерева, обычно заваленный контрактами и кипами денег, теперь был усеян исписанными листами бумаги. Он составлял списки, вычеркивал, рвал в клочья. Каждый вечер Ахмед, его секретарь, приносил новые досье — распечатанные фотографии, справки, краткие биографии. Арсен изучал их при свете зеленой лампы, словно верховный судья, выносящий приговоры. На отдельном листе, лежащем под бронзовой пресс-папье, Арсен вывел три слова, ставшие его девизом: «НЕВИННА. ТРАДИЦИИ. УМ.» «Невинна» — чтобы хоть что-то от подлинной чистоты осталось в этом циничном мире. «Традиции» — чтобы этот брак хоть как-то оправдывался в его глазах, не был просто сделкой. И «Ум» — самое важное. Ей предстояло иметь дело с Шамилем, а для этого одной покорности было мало. Нужен был гибкий, тонкий ум, чтобы не сломаться, а суметь повлиять. Первый звонок. Магомед, партнер по автозаправкам. — Арсен! Салам Аллейкум! — голос в трубке заискивающе зазвенел. — Алейкум ассалам, Магомед. Ищу невесту Шамилю. — Ах, какая радость! У меня племянница — красавица! — Образование? Характер? — сухо спросил Арсен, его взгляд скользнул по злополучной записке. — Ой, какое образование! Она в Лондоне учится, на дизайнера моды! Мечтает свой бутик открыть! Арсен медленно положил трубку. Ум, возможно, и был, но о традициях и речи не шло. Не вариант. Второй звонок. Сулейман, старый друг из Махачкалы. — Арсен, брат! Сыночку невесту ищешь? — Сулейман хрипло кашлянул. — У меня для тебя жемчужина. Дочь моего друга. Скромная, из хорошей семьи. — Девица чиста? — уточнил Арсен, впиваясь взглядом в слово «НЕВИННА». — Чиста! — Сулейман замялся. — Ну… была замужем, совсем чуть-чуть. Брак не сложился. Арсен мысленно вычеркнул кандидатку. Нарушен главный принцип. Отказано. Третий звонок. Руслан, владелец сети ювелирных. — Арсен Рамазанович! — голос Руслана был подобен густому меду. — Моя крестница. Восемнадцать лет, умна, красива, учится в МГИМО. У Арсена на секунду мелькнула надежда. «Ум» был налицо. — А характер? Скромная? — спросил он. — Характер? Независимая! Уверенная! Я сам видел, как она в ночном клубе... — В ночном клубе? — голос Арсена стал ледяным. Ни о какой невинности и традициях речи быть не могло. — Спасибо, Руслан, я подумаю, — солгал он, разъединяя связь. Четвертый звонок. Заур, влиятельный земляк, державший под контролем один из рынков. — Арсен, салам! — прогремел в трубке хриплый, привыкший командовать голос. — Слышал, ты в поисках. У меня для тебя вариант — дочь одного полковника. Девочка — золото! Строгая семья, на вертолетах летают на дачу. Красавица, умница, институт благородных девиц окончила. Это звучало почти идеально. «Традиции»? Семья полковника. «Ум»? Институт благородных девиц. Оставалось уточнить главное. — Заур, я ценю. А насчет нрава… девица скромная? Невинна? — Арсен замер в ожидании, сжимая в руке свой список.В трубке повисла пауза, затем Заур громко рассмеялся. — Арсен, брат! Да кто ж их теперь знает, этих современных девиц! Она у него в телефоне этом сидит день и ночь, селфи там разные строит. Какая уж там невинность! Но для проформы — конечно, чиста, как слеза! Отец-полковник за этим строго следит! Арсен поблагодарил и положил трубку. Он смотрел на свой список — «НЕВИННА. ТРАДИЦИИ. УМ.» — и понимал, что ищет призрак. Мир, который он знал, больше не производил таких девушек. Они были либо наивными простушками без ума, либо расчетливыми стервовицами, либо, как дочь полковника, продуктом новой, лицемерной морали, где внешняя чистота была лишь ширмой. Отчаяние сдавило горло. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Его план рушился, не успев начаться. Каждая кандидатка оказывалась не тем. Одни, как племянница Магомеда, были слишком легкомысленными, видевшими в замужестве трамплин для собственной карьеры. Другие, как дочь друга Сулеймана, — с тяжелым прошлым и склочным характером. Третьи, дочери его же московских партнеров, смотрели на фотографию Шамиля с таким неприкрытым расчетом в глазах, что Арсену становилось противно. Они видели в его сыне кошелек на двух ногах, лотерейный билет в мир безумной роскоши. А ему нужна была не попутчица в этой безумной гонке, а тот, кто сможет нажать на тормоз, когда Шамиль в очередной раз сорвется в пропасть. Отчаяние начало подступать, холодное и липкое, как туман. Он сидел ночами в своем кожаном кресле у камина, в котором трещали настоящие дрова. В руках он бессознательно перебирал старинные четки из черного нефрита — подарок матери. Пламя отбрасывало на его лицо зыбкие тени, делая его еще более суровым и усталым. «Может, я ищу не там? — в сотый раз проносилась в голове мучительная мысль. — Может, такой девушки, которая сможет вынести его, просто не существует?» Его решимость, вначале твердая, как сталь, начала таять, уступая место горькому, унизительному осознанию провала. Он, Арсен Рзаев, перед которым трепетала вся Москва, не мог найти подходящую девушку для собственного сына. Это было хуже любого проигрыша в бизнесе. Это был крах его отцовской власти, его прозорливости. Он закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть безысходности давит на плечи, и впервые за долгие годы почувствовал себя не всесильным патриархом, а просто усталым, отчаявшимся стариком, который исчерпал все возможные и невозможные варианты. И вот, в одну из таких бессонных ночей, когда отчаяние достигло своей критической точки, его осенило. Словно луч чистого, горного света пронзил кромешную тьму его кабинета и мучительных раздумий. Это не было медленным прозрением — это был удар молнии, внезапный и ослепительный. Он даже физически выпрямился в кресле, его пальцы, перебирающие четки, замерли. В памяти, ярко и отчетливо, словно это было вчера, всплыло лицо — доброе, открытое, с густыми, уже тогда седеющими висками и лучистыми морщинами у глаз, которые появлялись не от злости, а от частой, искренней улыбки. Галиб. Мысленная картина понеслась, сменяя одна другую, как кадры из старого, заезженного, но такого дорогого фильма. Они были не просто друзьями детства. Они были как братья, чью связь не скрепляла никакая бумага, только совместно пролитая кровь из разбитых коленок и соленый пот на спинах после долгих игр. Воспоминание нахлынуло, почти осязаемое: Аул, знойное лето, где воздух дрожит от жары. Двое мальчишек, худые, как тростинки, сидят на горячем валуне над обрывом. — Я уеду в Москву, Арсен, — говорит юный Галиб, его глаза горят. — Буду строить большие-пребольшие дома. Самые красивые. — А я… я буду там хозяином, — с детской надменностью заявляет Арсен. — У меня будет самый большой ресторан, и все меня будут бояться и уважать. Они смеются, бьют по камням палками, сбивая пыль, и их мечты, такие разные, кажутся одинаково достижимыми в этом бескрайнем небе над горами. Судьба развела их, как это часто бывает. Арсен рванул в Москву, как ураган, с одним чемоданом и голодом в глазах, за победой, деньгами, властью. Галиб остался. Он писал ему пару раз в первые годы — неказистые треугольники писем, пахнущие другой жизнью. «Женился на местной девушке, Шамсият. Работаю прорабом, строим школу. Растим дочерей, старшая уже в школу пошла...» Арсен, уже погруженный в водоворот московской жизни, отвечал коротко, деньгами, которые Галиб тактично, но твердо отклонял: «Спасибо, брат, но мы сами справляемся». Галиб жил честно, праведно, не запятнав свое имя ни одной грязной, криминальной копейкой. Не жизнь, а идеальная, невозможная для него, Арсена, картинка: крепкий дом, который он построил своими руками, любящая жена, три дочери, воспитанные в уважении и труде. И если память не изменяла Арсену, младшая, Аиша, должна была быть как раз чуть моложе Шамиля. Он даже смутно припоминал размытую фотографию, присланную много лет назад: маленькая девочка с двумя косичками и огромными, как маслины, глазами, сидящая на плече у смеющегося Галиба. В его душе что-то щелкнуло. Тихий, но безошибочный звук сработавшего замка. Это был не просто вариант. Это был идеальный вариант. Его мысли закрутились, выстраивая безупречную логическую цепь:«Дочь Галиба. Воспитанная в строгости, но без унижающей дикости. В уважении к традициям, но без фанатичного мракобесия. Она выросла не в теплице, а в атмосфере настоящего, честного труда и простой, но искренней любви. Она чиста. Не физически — это само собой, — чиста душой, как горный родник, в котором они когда-то мальчишками купались. В ее мире нет места подлости, алчности, предательству. Она не знает, что такое «крышевать» или «отжимать». И именно эта кристальная чистота, эта внутренняя сила, порожденная правдой жизни, а не ее извращением, сможет достучаться до зачерствевшей, испачканной грязью души моего Шамиля. Она не станет с ним бороться — она просто будет рядом, своим существованием показывая, каким он мог бы быть». Не раздумывая ни секунды, захваченный этой внезапной, ослепляющей уверенностью, он схватил свой телефон. Цифры на экране светились: 03:17. Ему было плевать. Он набрал номер своего секретаря, Ахмеда, человека, который решал его самые деликатные проблемы. Трубку подняли после первого же гудка. Голос Ахмеда был бодр и собран, без тени сонного раздражения. — Слушаю вас, Арсен Рамазанович. — Ахмед, — сказал Арсен, не здороваясь, без предисловий. Его голос был низким, властным и не терпящим возражений. — Брось все. Разыщи мне человека. Галиб. Галиб Магомедович Сатаев. Последний известный адрес — Дербент. Нужны все данные: где живет, состояние семьи, фотографии дочерей, особенно младшей — Аиши. Все. И приготовь самолет. К утру все должно быть готово. Летим в Дагестан. — Слушаюсь, — был немедленный, четкий ответ. Ни одного лишнего вопроса. Арсен положил трубку. Решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Все сомнения, все терзания, вся горечь последних недель — все это разом ушло, отступило, словно его душа, наконец, сбросила стофунтовую гирю. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру. За стеклом спала Москва, его Москва, город, который он покорил. И впервые за долгие недели он почувствовал не тяжесть выбора, а странное, почти мистическое спокойствие. Словно не он сам, а сама судьба, та самая, что когда-то развела его с Галибом, сейчас протянула ему руку помощи и подсказала единственно верный ответ. Он нашел невесту для Шамиля. Нашел ту самую, единственную. Оставалось только убедить в этом его самого, этого несчастного, заблудшего сына, и семью Галиба. Но с этим, как он с холодной уверенностью знал, проблем не будет. Его слово, слово Арсена Рзаева, в тех краях, среди тех гор, что взрастили их обоих, все еще было законом. Законом, который не обсуждают. *** Самолет плавно набрал высоту, оставив под крылом одеяло московских облаков. Арсен откинулся в мягком кожаном кресле, глядя на просыпающийся рассвет. В руке он сжимал телефон, будто это был не гаджет, а тяжелый камень, который предстояло сбросить с души. Внутри него боролись противоречивые чувства. С одной стороны — та самая уверенность, что пришла ночью, холодная и стальная решимость. С другой — щемящая, почти детская робость перед разговором с человеком, который знал его тогда, когда он был никем, просто Арсеном, сыном Рамазана. «Он подумает, что я кичусь, — пронеслось в голове. — Что я, важный московский «хозяин», снизошел до старого друга. Или, что хуже, поймет истинную причину моего звонка». Арсен заставил себя отбросить сомнения. Он смотрел на землю, уходящую вдаль, и мысленно возвращался в тот аул, к тем горам. Он нуждался в этом воспоминании, чтобы голос звучал искренне. Он сделал глубокий вдох и набрал номер. В трубке послышались длинные гудки. Каждый гудок отдавался в его виске. В доме Галиба в Дербенте царила утренняя суета. Пахло свежим хлебом и спелыми фруктами. Галиб, мужчина с руками, исчерченными морщинами и шрамами от строительной работы, как раз собирался выходить на объект. Звонок старого дискового телефона, застеленного кружевной салфеткой, заставил его нахмуриться. Кто звонит так рано? — Аллейкум ассалам? — произнес он своим глуховатым, спокойным голосом. Пауза в трубке затянулась. И тогда он услышал голос, который не слышал десятилетия, но узнал бы из тысячи. — Галиб? Это Арсен. Лицо Галиба, обычно сдержанное, сначала выразило полное, абсолютное недоумение. Он даже отвел трубку от уха, посмотрел на нее, словно не веря. А потом его лицо, изборожденное морщинами, озарилось широкой, чистой, детской улыбкой. Он прислонился лбом к прохладной стене, и его глаза невольно наполнились влагой. — Арсен?! — его голос дрогнул от неподдельной радости. — Брат мой! Давно не слышали, не видели! Где ты пропадал? Мы уж думали, ты в Москве царствуешь и о нас, простых людях, забыл! С той стороны послышался тихий, искренний смех. Арсен, слушая этот родной голос, чувствовал, как лед на душе начинает таять. — Не забыл, Галиб. Никогда не забывал. Просто… жизнь, как река... То одно, то другое. — Арсен смотрел в иллюминатор на проплывающие облака. — Я… занимаюсь ресторанами здесь, в Москве. Небольшое дело. Все хорошо, АльхамдулиЛлях. А у тебя как? Как семья? Как здоровье? — Живем, брат, не тужим, — Галиб с гордостью оглядел свою скромную, но уютную гостиную. — Работаю, Аллах дает. Дочки подрастают, уже невесты на выдане. Шамсият здорова. А ты… как твоя Фатима? Сыновья? Я слышал, у тебя их аж четверо! Молодцы, говорят, ребята, помогают отцу. Вопрос о Фатиме ударил Арсена, как нож в незажившую рану. Воздух в салоне самолета словно сгустился. Он сжал пальцы, смотря на золотое обручальное кольцо, которое до сих пор носил. — Фатимы… нет с нами, — его голос стал тихим и плоским, лишенным всяких эмоций. Он не мог позволить им прорваться. — Умерла. От болезни. Быстро все случилось. Он солгал. Не от болезни. От пули, предназначенной ему, Арсену. От шальной пули в перестрелке, которая случилась, когда она заехала в его офис, чтобы привезти ужин. Он видел ее широко раскрытые глаза, полные ужаса и непонимания, прежде чем она рухнула на пол. Эта картина до сих пор стояла у него перед глазами по ночам. Но Галиб, этот честный, прямой человек, никогда не должен был узнать эту правду. Правду о том, кем он, Арсен, стал на самом деле. — О, Арсен… брат мой… — голос Галиба дрогнул от искреннего сочувствия. — Прими мои соболезнования. Да упокоит Аллах ее душу в раю. Это большое горе… — Да, — коротко бросил Арсен, не в силах говорить об этом дальше. Он резко перевел тему. — Сыновья… да, четверо. Моя опора и… моя головная боль, — он попытался сказать это как шутку, но в его голосе прозвучала неподдельная усталость. — Слушай, Галиб, я не просто так звоню. Очень хочу увидеться. Соскучился по старому другу. По тем временам. По горам нашим. Можно я к тебе приеду? Скоро, на днях. Галиб, все еще потрясенный печальной новостью, замер от неожиданности. Визит Арсена? В его простой дом? — Конечно, брат! — воскликнул он, и в его голосе не было ни капли сомнения, только теплота и участие. — Ты для меня как родной! Двери моего дома всегда открыты для тебя! Приезжай! Жена накормит самым вкусным хинкалом, дочки напоют чаем! Мы столько лет не виделись! Разговор длился еще минут двадцать. Они вспоминали соседей, старые проделки, учителей. Арсен слушал, и его сердце сжималось от странной смеси тепла и стыда. Он был искренен в своем желании увидеть друга. Но он знал, что везет с собой не только ностальгию, но и тщательно завуалированное деловое предложение, которое навсегда изменит жизнь этого честного человека и его невинной дочери. Закончив разговор, он положил телефон на стол. В кабине самолета было тихо. За окном сияло солнце. Решение было принято. Путь был выбран. Он спасет своего сына, даже если для этого ему придется навсегда похоронить в прошлом того честного парня, каким его когда-то знал Галиб.