Глава 3. Тот, кто вершит судьбы.

Дорога вилась серой лентой, врезаясь в толщу древних, молчаливых гор. За стеклом мерседеса Арсена Рамазановича проплывали пейзажи, от которых защемило где-то глубоко в душе, под многолетним налетом столичной суеты и криминальной жесткости. Он ехал в родной аул под Дербентом, и каждый поворот, каждый камень будил в нем эхо другой жизни. Горы. Они были такими же, какими он помнил их с детства – величественными, суровыми, неприступными. Воздух, который он вдыхал, приоткрыв окно, был острым и холодным, пахнущим полынью, дымом очагов и далеким морем. Этот запах был физической памятью, он прожигал всю московскую шелуху и добирался до чего-то настоящего, нетронутого. «Вот тот утес, — мелькнула мысль, — мы с братом лазили туда за орлиными гнездами. Мать отругала, ремнем отхлестала, но мы были счастливы». Воспоминание всплыло яркой, но болезненной картинкой. Он снова почувствовал вкус сазана, запеченного на костре, и жгучую обиду на старшего брата, который не взял его с собой на дальнее пастбище. Он проезжал мимо старой мечети с покосившимся минаретом. Когда-то его дед, человек с седой бородой и руками, исчерченными прожилками, учил его здесь читать первые суры Корана. Арсен слышал свой собственный, детский голос, повторяющий за старцем аяты, смысла которых он тогда не понимал, но чья мелодия проникала в самую душу. Теперь эта душа была во многом запятнана – сомнительными сделками, кровью, цинизмом большого города. Но здесь, среди этих камней и гор, он снова чувствовал себя тем мальчишкой – наивным и верующим. Это было и сладко, и горько одновременно. Москва была его завоеванием, его крепостью и полем битвы. Но Дагестан... Дагестан был его корнем. Он был частью его души, той самой, что осталась здесь, не тронутой властью, деньгами и страхом. Он чувствовал странный разлад внутри: сердце сжималось от ностальгии, от узнавания каждого камня, но ум холодно констатировал, что он здесь уже чужой. Приезжий «большой человек» из столицы, а не свой парень из соседнего дома. Машина остановилась у скромного, но опрятного дома. Арсен вышел, поправил дорогой пиджак. В руках он держал изящные коробки с дорогими восточными сладостями из лучшей московской кондитерской и несколько шелковых платков, отобранных с присущим ему вкусом. Его встретили с подчеркнутым уважением. Галиб, отец Аиши, – мужчина с грубыми, работящими руками и спокойным взглядом. Его жена, Шамсият, – женщина с усталым, но добрым лицом. — Ассаламу Алейкум, Арсен, — произнес Галиб, пожимая ему руку. — Для нас большая честь. — Честь для меня, Галиб, — ответил Арсен, и в его голосе не было ни капли высокомерия, только искреннее уважение. — В доме, где растут такие цветы, всегда светло. — Он учтиво поклонился Шамсият, вручая ей платки. — Маленький знак внимания для хозяйки этого очага. Аиша, скромно помогая матери накрывать на стол, украдкой разглядывала гостя. Он казался ей существом с другой планеты – таким важным, уверенным в каждом своем жесте, одетым в костюм, который стоил, вероятно, больше, чем годовой доход ее отца. Но когда он начинал говорить о старых временах, о своих родителях, о том, как они когда-то с Галибом были мальчишками, его лицо смягчалось, и в глазах появлялось теплое, почти отеческое сияние. Это сбивало ее с толку и вызывало любопытство. За столом, уставленным традиционными угощениями, завязалась неторопливая беседа. Арсен был обаятелен, говорил о Москве без хвастовства, расспрашивал Галиба о жизни в ауле, о скоте, о новых постройках. Он мастерски создавал атмосферу доверия и ностальгической близости. Искусно, будто невзначай, разговор зашел о детях. — Аллах благословил меня, — с гордостью, но без надменности, говорил Арсен. — Четверо сыновей. Гора любого отца. Старшие, Рустам и Али, – это моя правая и левая рука. Голова и руки всего моего дела. На них можно положиться. Расим – душа нашей семьи, всех мирит, всех смешит. А младший, Шамиль… Арсен сделал театральную, выверенную паузу, отхлебнув чаю из пиалы. Аиша, наливавшая ему чай, замерла с чайником в руках, затаив дыхание. — Шамиль… — Арсен улыбнулся, и в его улыбке была смесь обожания и легкой, простительной снисходительности. — Он наша жемчужина. Умница, учился в лучших университетах за границей, говорит на трех языках. Сейчас осваивает новые, перспективные направления в бизнесе. Голова светлая, взгляд острый. Характер, конечно, горячий, настоящий мужской, упрямый. Но сердце у него золотое. Предан семье до конца. Галиб внимательно слушал, кивая. — На все воля Аллаха. Рад за тебя, брат. Воспитать таких сыновей – великое дело. — Знаешь, Галиб, — Арсен наклонился вперед, опустив голос, придав ему доверительный, задушевный тон. — Годы идут. Мы уже не те молодые джигиты. И понимаешь, главная забота отца – чтобы дети были счастливы, чтобы у них в жизни была надежная опора, крепкий тыл. Я смотрю на твою дочь, — он мягко кивнул в сторону Аиши, и та, поймав его взгляд, густо покраснела и опустила глаза, словно желая провалиться сквозь землю. — И вижу. Вижу, какая она скромная, какая красивая. Сразу видно – из хорошей, честной семьи. А мой Шамиль… Талантливый, но одинокий. И я подумал, глядя на вашу семью… а не судьба ли это? Не сам ли Аллах ведет нас к этому союзу? Он медленно, с особым смыслом, достал из внутреннего кармана пиджака фотографию. Снимок был постановочным, сделанным в дорогом ресторане. На нем был невероятно красивый молодой человек с идеально уложенными темными волосами, в белоснежной рубашке. Он смотрел в объектив с легкой, чуть насмешливой улыбкой, его взгляд был пронзительным и полным уверенности. Это был Шамиль, запечатленный в самый выигрышный момент своей жизни. — Вот он, мой младший, Шамиль, — с нежностью сказал Арсен, передавая фотографию Галибу. Фотография пошла по кругу. Галиб внимательно рассмотрел и с одобрением кивнул. Шамсият, взглянув, прошептала: «Машаллах, красавец». Когда очередь дошла до Аиши, ее пальцы слегка дрожали, принимая фотографию. Она смотрела на красивого, утонченного юношу, который казался ей воплощением успеха и современности. Он был так непохож на парней из аула – грубоватых, простых. Он был как принц из западного фильма, о которых она иногда тайком читала в журналах. И его отец, такой могущественный и уважаемый, говорил о нем с искренней, отеческой любовью и гордостью. В ее душе, полной робких девичьих грез, затеплился яркий, ослепительный огонек надежды. Сердце забилось чаще, в висках застучала кровь.«Может, это и правда судьба? – пронеслось в ее голове. – Может, Всевышний услышал мои тихие молитвы о хорошем муже? Он такой красивый, умный, образованный... Он сможет защитить, подарить другую жизнь. А я буду стараться. Буду самой лучшей женой для него». Галиб и Шамсият, впечатленные и рассказами Арсена, и его манерами, и самой атмосферой «судьбоносности», которую он так искусно создал, не могли устоять. Они видели, как загорелись глаза их дочери, как она с надеждой смотрела на них. — Арсен, это серьезный вопрос, — сказал Галиб, стараясь сохранить степенность, но по его смягчившемуся взгляду и тону было ясно, что сопротивление бесполезно. — Мы должны все обсудить, посоветоваться… Но видя твое уважение к нашему дому, я верю, что Аллах благословит это начинание. Решение было практически принято. В тот вечер в скромном доме в дагестанском ауле была заключена не просто помолвка. Была продана красивая сказка, семья купилась на блестящую упаковку, не подозревая, что внутри скрывается горькая и сложная реальность. Аиша, счастливая и смущенная, смотрела на фотографию красивого незнакомца, не зная, что ее «судьба» в этот самый момент, вероятно, мчалась на своем мерседесе по ночной Москве, ища забвения в вихре скоростей и порока, и не подозревая о том, что отец уже решил его судьбу. *** Тишина в маленькой комнате Аиши была густой и звонкой, нарушаемой лишь мерным стрекотом сверчков за окном и редкими, приглушенными шагами по улице, где поздно возвращались домой мужчины. Но для Аиши мира вокруг не существовало. Она лежала на своей узкой девичьей кровати, укрытая старым, но добротным стеганым одеялом, и смотрела в потолок, где лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, отбрасывал причудливые, трепетные тени. Сон бежал от нее, как испуганный зверек. Все ее существо было переполнено, переполощено бурей новых чувств и образов. Она закрывала глаза – и перед ней, словно наяву, возникало лицо с той фотографии. Не просто лицо – а лик. Лик ее судьбы. «Шамиль…» Она прошептала это имя в темноту, и оно прозвучало на ее устах как заклинание, как сладкая, неизведанная тайна. Звук был непривычным, московским, с ударением на «и», а не на привычном «а», как бы она назвала земляка. Это придавало имени особый шарм, оттенок чего-то утонченного и далекого. Она снова и снова прокручивала в памяти каждую деталь снимка. «Его волосы… — думала она, — такие темные, густые, и лежат они так идеально, будто их укладывал сам ветер с больших гор… или дорогой парикмахер из столицы». Она представляла, как бы провела по ним рукой. Были ли они мягкими или жесткими? Пахли бы дорогим шампунем или просто чистотой? «А глаза…» — это было самое сильное впечатление. На фотографии они смотрели на нее с какой-то вызывающей, почти насмешливой уверенностью. Глубокие, темные, пронзительные. Она пыталась угадать их настоящий цвет. Карие? Черные? Седые, как бывает у некоторых горцев? Она представляла, как эти глаза смотрят на нее не через объектив, а вживую. Смягчаются ли они? Загораются ли в них искорки смеха или нежности? От одной этой мысли по ее спине пробегали мурашки, а щеки пылали в темноте. Она перебирала в памяти слова его отца, Арсена Рамазановича. Каждое слово было для нее на вес золота.«Умный… перспективный… учился за границей…»Аиша мысленно произносила эти слова, словно заклинания, наполнявшие ее гордостью и благоговением. Она, девушка из маленького аула, никогда не видевшая моря, выйдет замуж за человека, который видел целый мир! Он говорил на трех языках! Она представляла, как он, улыбаясь, скажет ей что-нибудь на английском или французском, а она смущенно опустит глаза, не понимая, но чувствуя красоту и музыку этих незнакомых слов. «Характер горячий, мужской…» — вспомнила она. И в ее воображении это не было недостатком. Нет! Настоящий джигит должен быть страстным, сильным. Она представляла, как он может вспылить, но потом его «золотое» сердце, как говорил отец, растает, и он будет нежен с ней. Она фантазировала о их будущей жизни. Ей виделся не просто дом, а светлая, просторная квартира с большими окнами, из которых открывается вид на сверкающие огни ночного мегаполиса. Она представила себя хозяйкой этого прекрасного жилища. Она будет готовить для него самые изысканные блюда, хотя пока и не знала, что такое «изысканные». Она будет поддерживать идеальную чистоту, украшать дом вышивками и цветами. А вечером он будет возвращаться с работы, усталый, но довольный, и она будет снимать с него пальто, приносить ему теплые чуду и чай, а он будет рассказывать ей о своем дне. Аиша стояла на пороге. Пороге не просто замужества, а целой новой, ослепительной жизни. Жизни, полной красоты, достатка, уважения. Эта вера была такой сильной, такой яркой, что затмевала собой все. Она была подобна свече, зажженной в абсолютно темной комнате – освещала лишь маленький пятачок надежды, оставляя в густой тени все страхи, все неизвестность, все потенциальные подводные камни. Аиша не знала. Не знала, что красивая, глянцевая обложка, которую ей так искусно презентовали, скрывает под собой совсем другую книгу. Книгу с разорванными страницами, с горькими сюжетами, с героем, израненным не внешними битвами, а внутренними демонами. Она не знала, что ее ждет не принц на белом мерседесе, а сложная, противоречивая, израненная душа, запертая в золотой клетке собственных страстей и семейных обязательств. Что ее испытание только начинается, и оно будет заключаться не в том, чтобы быть образцовой хозяйкой, а в том, чтобы столкнуться с равнодушием, с цинизмом, с непонятной ей болью чужого человека, и найти в себе силы не сломаться, а исцелить. В ту ночь Аиша просто верила. Верила так безоговорочно, так слепо и так прекрасно, как может верить сердце, еще не познавшее вкуса настоящей горечи, еще не истерзанное шипами действительности, пробивающимися сквозь бархат обещанных роз. Ее надежда была хрупким, сияющим пузырем, парящим в предрассветной темноте, и она, засыпая наконец под утро, с улыбкой наблюдала, как он поднимается все выше и выше, к самым звездам, которые ей казались теперь такими близкими и доступными.