7. Раз, два, три

      Астрид не помнила, как добрела до дома, не помнила, как перешагнула порог. Она обнаружила себя дрожащей и сидящей в тазу, пока мама поливала ее нагретой водой. За окном уже клубилась вечерняя тьма, а значит времени прошло немало.       Девушка подтянула колени к груди и положила на них голову. Она смотрела, как вода стекает с ее грязных голеней обратно, оставляя бледные дорожки чистой кожи.       Мама мыла ее молча. Кажется, она и вовсе ничего не сказала с момента возвращения дочери. Как и папа. Но для него это было нормально, а вот для матери — крайне странно. Но у Астрид не хватало сил обдумывать еще и это, потому что ее мир постепенно рушился.       — Боги… — прошептала мама, вытаскивая из волос дочери сосновую иголку, сочащуюся смолой.       Вода плеснула вновь. Мама ополоснула руки и принялась распутывать длинные светлые пряди волос, сбившихся в колтун. Астрид закрыла глаза, наслаждаясь трепетными прикосновениями. Это напоминало ей о детстве, когда мама плела им с Саной косы, а перед сном массировала уставшую и зудящую кожу головы. Слезы невольно подступили к глазам, но Астрид не позволила им пролиться.       С нее хватит оплакиваний.       Слезы никогда не помогали. Они не могут разжалобить мужей, детей, а богам на людские рыдание тем более все равно.       Тем временем мама принялась напевать под нос старую песню. Это была колыбельная, которую она исполняла своим дочерям еще много лет назад, когда они боялись монстров, таящихся в лесу.       — Спи, дитя, закрой глаза, ночь легла на склоны, — еле слышно бормотала она. — Ветер знает все слова, шепчет их у дома…       Астрид закрыла глаза и вспомнила, как они с Саной ночью перепрыгивали с одной кровати на другую, чтобы было не так страшно.       — Спи, дитя, пока огонь тепел под золою, — продолжила мама, расчесывая мокрые волосы. — Лес глядит, но он не тронь — он следит за мною.       Мама аккуратно отодвинула ухо дочери и вымыла грязь.       — Если шаг услышишь вдруг — это не беда…       Она начала втирать щелок в кожу головы, массируя виски. Теплое приятное чувство легкости и покалывания тысячи игл заполнили тело.       — Это боги входят в круг, считая нас всегда…       Мама смыла отвар золы и начала наносить вересковый отвар, заполнивший комнату тяжелым дымным запахом.       — Если тень скользнет в окно — не зови, молчи… Тем, кто спит, дано одно: сны хранить в ночи.       Наконец мама смыла пахучий отвар.       — Спи, дитя, до первых птиц, до рассветной мглы…       — Тех, кто спит и не боится, не берут они, — закончила за нее Астрид и наконец подняла голову, взглянув на маму.       Она улыбнулась, но то была не улыбка радости или гордости. Нет. Это была щемящая печаль. Тизо медленно поцеловала макушку дочери и поднялась.       — Хорошо, что ты пришла в себя. Жрец сказал, что ждет твоей помощи на Калиморне.       Астрид чуть встрепенулась.       — Ты думаешь?..       — Не знаю. Но если это будет нашим шансом на искупление.       Она с нежностью разгладила руками белоснежную ткань платья, бережно оставленного на крючке у входа. Кивнув дочери, она выскользнула за дверь. Астрид подтянула колени ближе и погрузилась с головой в пахучую грязную воду. Она держалась за бортики таза, не позволяя себя выплыть. Тишина обволакивает ее бережнее материнских объятий, принимает в свое лоно. И Астрид начинает считать.       Раз. Два. Три.       Она должна научиться носить чужую шкуру, лгать и не отводить глаза.       Четыре. Пять. Шесть.       Она должна сделать все возможное, чтобы найти Сану. А чтобы найти Сану она должна довериться Эллен и ее «друзьям» и сама выполнить свою часть уговора.       Десять. Одиннадцать. Двенадцать.       Она должна узнать ответы всего на четыре вопроса. Это ведь не так много, да?       Двадцать два. Двадцать три.       Она должна сблизиться с культом, стать его частью, если потребуется.       Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь.       Она должна пережить Калиморн.       Сорок четыре. Сорок пять.       Она должна всплыть, потому что легкие горят огнем.       Пятьдесят один. Пятьдесят два.       Она должна… Она должна…       Шестьдесят семь. Шестьдесят восемь.       Она должна открыть глаза и увидеть темный силуэт за окном.       Восемьдесят семь… Восемьдесят восемь.       Астрид выныривает, задыхаясь. Ее легкие разрываются от боли, они будто не могут раскрыться полностью, чтобы вобрать весь воздух. Она встревоженно оглядывается по сторонам, но комната пуста. Слышны лишь капли воды, стекающие с волос. Девушка трет лицо и глядит в приоткрытое окно. Льняная занавеска вздрогнула от ветра, приоткрывая плотную густую тьму.       Никого не было.       Уже никого.       Гонимая неприятным чувством, Астрид наскоро вылезла из таза и обмотала мокрую кожу овечьим полотнищем. Был тот силуэт мороком или предупреждением богов?       Неважно.       Важно лишь то, что ей стоило скорее убраться отсюда.

***

      Кровать Саны казалась безжизненной. Неделю назад мама втихую убрала полотно и подстилку, а у изголовья аккуратной стопкой сложила покрывало. Астрид замерла на пороге комнаты, в груде защемило от одного вида пустой постели. Повесив влажное полотенце на дверь, она просеменила к кровати, опустилась на колени и уткнулась носом в лежник. Он все еще пах сосновой смолой и хвоей. Также, как и Сана. На ее коже и одежде оседал этот запах, он всегда витал в комнате, порой от него даже болела голова.       Астрид слабо улыбнулась и погладила шерстяное покрывало. Она решила подползти чуть ближе, половица под коленом скрипнула и отошла. Астрид испуганно ахнула и приподнялась. Одна дощечка под ней сместилась, обнажая тайник. Внутри, в узкой нише между балками, что-то лежало. Девушка наклонилась ближе, всматриваясь в темноту. Сначала она подумала, что это просто камешек или высохший цветок, но когда пальцы коснулись предмета, она поняла — это было что-то другое.       Она вытащила его на свет.       В ладони лежало нечто крошечное — не больше ягоды крыжовника, но совершенно невозможное. Форма его была слишком правильной, будто выточенной не человеческими руками, а чем-то более точным, более безжалостным в своем стремлении к идеалу. Поверхность переливалась — белая, как первый снег на рассвете, но с перламутровым отблеском, который менялся в зависимости от угла света. Словно кто-то взял лунный свет и застыл его в твердой форме.       Астрид повернула вещицу между пальцами, ощущая ее странную легкость — она почти ничего не весила, будто была сделана из воздуха и пуха. На гладкой поверхности виднелись крошечные символы-руны, настолько мелкие, что их можно было разглядеть, только поднеся совсем близко к глазам. Линии тоньше паутины складывались в узоры, которые казались живыми — они словно дышали под светом свечи, пульсировали каким-то скрытым ритмом.       Девушка провела большим пальцем по этим узорам, и вдруг что-то изменилось.       Из глубины предмета вспыхнул свет — не яркий, но пронзительный, как первая звезда в сумерках. Он был синим, холодным и чистым, словно свет далекого неба, куда не достают тучи и тени. Астрид ахнула, чуть не выронив вещицу, но свет не обжигал. Он был мягким, почти ласковым, и от него исходило тепло — не физическое, а какое-то внутреннее, успокаивающее, будто кто-то коснулся ее сердца невидимой рукой.       Свет пульсировал. Раз. Два. Три. Медленно, как дыхание спящего младенца.       — Что это? — прошептала Астрид, не в силах оторвать взгляд.       Ей казалось, что она слышит что-то, но то был не звук и не голос, а что-то более тонкое. Будто воздух вокруг вещицы дрожал, складываясь в мелодию без нот, в слова без языка. Это было похоже на пение — далекое, едва уловимое, как эхо молитвы, произнесенной в пустом храме. Наверное, так и звучат голоса фей-альв, порхающих меж цветов поздней весной.       А потом свет погас.       Астрид осталась сидеть на полу, держа в руке крошечный предмет, который снова стал безжизненным и холодным. Но в ее груди что-то изменилось. Страх отступил, уступив место чему-то другому — чувству, которое она не могла назвать. Благоговение? Ужас? Надежда?       Это было божественное. Не в том смысле, в котором жрецы говорили о богах: не страшное и карающее, а что-то другое. Что-то, что существовало за пределами их мира, их понимания, их законов. Астрид держала в руках частичку чего-то большего, чем все, что она знала раньше.       Она осторожно вернула диковинную вещицу на место, аккуратно прикрыв доской. Сердце билось так громко, что казалось — его слышно во всем доме.

***

      Астрид шла босиком по ожившему лесу. Трава мягко пружинила под ногами, но каждый шаг отзывался липкой сыростью, словно земля пыталась схватить ее и удержать. Ливень падал с небес бесконечными потоками, превращая лес в бесформенное мокрое месиво. Вода текла не только сверху, но и снизу — из-под корней, из расщелин в коре, из самой земли, словно лес пытался утопить ее в собственных тенях.       Впереди мелькнула фигура.       — Сана! — крикнула Астрид, но голос потонул в звуках дождя и ветра, который завывал, как раненый зверь.       Сестра не остановилась. Светлые волосы сверкнули, как отблеск луны, и снова скрылись между стволами деревьев. Она двигалась легко, будто не чувствовала грязи и воды, будто лес расступался перед ней, пропуская вперед.       Астрид побежала. Ноги скользили на мокром мху, острые ветки цепляли одежду, оставляя царапины на коже. Воздух был тяжелым, наполненным запахом гнилых листьев и сырой земли — запахом разложения и забвения.       — Сана, подожди! — умоляла она, чувствуя, как сердце бьется в горле.       Силуэт сестры мелькал все дальше. Лес сгущался, деревья становились выше, их корни переплетались, образуя лабиринт. Каждый шаг давался труднее. Ветви низко свисали над головой, как руки, готовые схватить и остановить. Или защитить. Астрид не могла понять. Наконец она увидела Сану. Сестра стояла спиной к ней, неподвижно, как статуя. Плечи расслаблены, голова слегка склонена. Будто ждала.       — Сана! — Астрид протянула руку, но не успела коснуться.       Перед Саной, прямо из мха и грязи, поднялась огромная фигура. Высокий человек в черной мантии и маске из оленьего черепа. Острые рога, мокрые от дождя, блестели, как сталь. Пустые глазницы маски смотрели прямо на Астрид, и ноги подкосились.       — Отойди от нее! — выкрикнула она, но голос звучал глухо, словно лес поглотил его.       Жрец медленно поднял руку. В ней был нож, длинный, узкий, покрытый чем-то черным, будто он впитал в себя всю тьму чащи. Сана не шевелилась. Голова покорно склонилась, словно она уже приняла свою судьбу. Или выбрала ее.       Астрид хотела закричать, но тело не двигалось. Земля схватила за ноги, трава обвилась вокруг щиколоток, удерживая на месте. Жрец сделал шаг вперед, и Астрид ощутила, как холод прошелся по спине, словно острие ножа уже коснулось ее собственной кожи. Она не могла понять: это Сана стоит перед жрецом или она сама?       Внезапно за спиной раздался громкий треск. Астрид обернулась и увидела, как деревня, их маленькая, тихая деревня, вспыхнула в огне. Пламя взвилось высоко, пожирая дома, алтарь, сам воздух. Дождь не мог потушить пожар — капли испарялись, не долетая до земли.       В центре деревни стояла Эллен. В руках у нее была горящая ветвь. Вокруг собрались жители, молчаливые, с пустыми глазами. Они бросали факелы в дома, сараи, на тропу, ведущую в лес. Лица были бесстрастны, движения гипнотические, они были словно марионетки, управляемые чьей-то невидимой рукой.       — Что вы делаете?! — в отчаянии закричала Астрид, но жители не слышали.       Огонь приближался. Пламя хищно лизало деревья, сжигая мох, ветви, даже дождевые потоки. Огненная пуповина связала хмурое небо и печальную землю. Лес оживал: стволы трещали, ветви скручивались, как пальцы, пытаясь защититься или, наоборот, принять пламя.       Эллен подняла взгляд и посмотрела прямо на Астрид. Лицо было неестественно спокойным, глаза пустыми, такими же, как у жреца в маске. Она улыбалась.       — Все должно сгореть, — сказала Эллен, и голос звучал так, будто доносился изнутри самого пламени. — Истину не найти во тьме. Только в огне.       Она бросила горящую ветку на подол собственного платья. Пламя взметнулось, охватывая ее тело, но Эллен продолжала улыбаться. Продолжала смотреть на Астрид.       — Нет! — выкрикнула Астрид, пытаясь вырваться из хватки трав.       Но земля держала крепче. Жрец с ножом все еще стоял перед Саной. Он поднял лезвие над ее головой, и в этот момент Астрид поняла: она должна выбрать. Остановить жреца или потушить огонь. Спасти сестру или деревню.       Она не могла сделать ни того, ни другого.       Застряла в исступленном отчаянии беспомощности, вынужденная лишь смотреть, как разворачивается трагедия на расстоянии вытянутой руки.       — Сана! — закричала она изо всех сил.       И в тот момент, когда нож опустился, пламя захлестнуло их всех: лес, жреца, деревню, Эллен, Сану. И саму Астрид.       Огонь не обжигал. Он был холодным, как лед. Проникал под кожу, в кости, в самое сердце. И в этом холодном пламени Астрид увидела лицо матери. Искаженное, застывшее в безмолвном крике. Тизо тянула к ней руки, но они были связаны чем-то невидимым. Губы шевелились, но звука не было.       Астрид поняла: мать тоже горела. Всегда горела. В этом тихом, медленном огне, который не видно снаружи.       Она проснулась с криком, в холодном поту, чувствуя, как дыхание сбивается. Огонь все еще пылал перед глазами, а в ушах звучал голос Эллен: «Все должно сгореть».       Астрид села на кровати, хватая ртом воздух. Руки дрожали. В комнате было темно и тихо. Сана не лежала рядом. Не лежала уже давно.       Она провела ладонью по лицу, стирая пот и слезы. Сон не был просто сном. Он был предупреждением. Или пророчеством. Или просто отражением того, что творилось у нее внутри — этого разрыва между жрецами и неверующими, между Саной и матерью, между тем, кем она должна быть, и тем, кем хочет стать.       Астрид посмотрела на окно. За ним начинало светать — бледное, серое утро пробивалось сквозь тучи.       Завтра она встанет на тропу, которая неизбежно приведет ее к развилке.